Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"

Автор книги: Ли Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Глава сорок первая
РОНАН

Со скрипом и словно протестуя, кран на кухне поддался. Потускневший хром, изношенные прокладки – он ещё функционировал, но лишь на грани. Оставлять его не имело смысла.

Параллели с моей жизнью не ускользают от меня.

Новый лежит в коробке на столешнице, ожидая, когда его заменят.

Я упираюсь коленом в шкаф с гаечным ключом в руке, освобождая проржавевшие линии подачи. Металл сопротивляется мне, десятилетия удерживают все на месте. Мои все еще ноющие пальцы протестуют при каждом повороте.

В доме слишком тихо, это заставляет мои мысли звучать громче, усиливая каждое сомнение и неправильное решение, пока они не заглушат все остальное. Я работаю с рассвета, хожу из комнаты в комнату, нахожу задачи, которые помогают мне сосредоточиться, чтобы не думать о прошедших сорока восьми часах.

Я прячу голову под раковиной, втиснув плечи в узкое пространство, когда кто-то стучит во входную дверь.

Я не двигаюсь. Если бы это был Том, он бы уже был внутри, вероятно, нес кофе и спрашивал, что нужно починить сегодня. Но стук ему не подходит. Он агрессивный и настойчивый. Если мне повезет, если я продолжу игнорировать их, они поймут намек и уйдут.

Но стук не прекращается.

– Я знаю, что ты там, Оливер!

Я замираю, гаечным ключом наполовину расшатываю стык.

Это Кэссиди.

– Не заставляй меня стоять здесь и орать. Твои соседи и так думают, что от тебя одни неприятности. Ты хочешь дать им еще повод для сплетен?

Я выбираюсь из-под раковины и поднимаю взгляд к потолку, гадая, что, если помолюсь, какой-нибудь случайный бог поразит ее. Но никакие боги не слушают, и Кэссиди все еще пытается выбить мою дверь. Лучшая подруга Лили всегда умела находить, на какие кнопки нажать, чтобы добиться отклика от людей, и если я не признаю, что она здесь, она просто станет громче.

Я кладу гаечный ключ, вытираю руки о джинсы и направляюсь к двери.

Она ждет на крыльце, скрестив руки на груди, с горящими глазами. Такой же взгляд был у нее перед тем, как уничтожить кого-нибудь своим острым язычком.

– Это заняло у тебя достаточно много времени.

– Немного занят.

Она протискивается мимо меня в коридор.

– Да? Что ж, я собираюсь сделать твой день более насыщенным.

Я закрываю дверь и поворачиваюсь к ней лицом.

– Чего ты хочешь, Кэссиди?

– Я хочу поговорить о том факте, что Лили только что отправили в отпуск из-за тебя.

Я сохраняю непроницаемое выражение лица.

– Это не моя проблема.

– Правда? – Она подходит ближе, тон становится резким, как граненое стекло. – Потому что с моей точки зрения, все, что случилось с ней на прошлой неделе, это твоя проблема. Сплетни о пятничном вечере. Нападение в субботу утром. А теперь это?

Я прохожу мимо нее, соблюдая дистанцию, и направляюсь обратно на кухню.

– Если ты закончила…

– Они угрожают ее работе, Ронан. Беверли Уолш настаивает на официальном пересмотре дела. Родители сомневаются, стоит ли ей учить их детей. И все потому, что она оказалась втянутой в твою историю. Еще!

Я присаживаюсь на корточки перед раковиной, тянусь за гаечным ключом. Мои пальцы сжимаются вокруг него.

– Я не просил ее вмешиваться.

– Нет. – Горький смех Кэссиди. – Ты только что поцеловал ее у стены, на виду у половины города, а потом оттолкнул. Ты позволил ей получить удар, предназначенный тебе. А теперь ты стоишь там и ведешь себя так, будто она, блядь, ничего не значит.

Моя челюсть сжимается.

– Она не значит ничего.

– Чушь собачья! – Она поворачивается, пока снова не оказывается в поле моего зрения. – Семь лет назад я видела, как она разваливалась на части из-за тебя. Я держала ее, пока она рыдала навзрыд. Я слушала, как она винила себя за то, что не была рядом с тобой. За то, что не смогла помочь тебе.

Чувство вины растекается по моим венам. Я подавляю его.

– Я никогда не просил ее ни о чем подобном.

– Нет. Ты просто взял это. Как брал все остальное, что она предлагала, а потом выбросил ее, когда закончил с ней. – Она складывает руки на груди и смотрит на меня. – Звучит знакомо?

– Убирайся.

– Или что? – Она вздергивает подбородок. – Ты тоже найдешь способ разрушить мою жизнь? Это твой ответ на все, не так ли? Кто-то пытается помочь и показывает тебе, что ему не все равно, а ты убегаешь.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– Я знаю все, Ронан! Она моя гребаная лучшая подруга. К кому, черт возьми, ты думаешь, она обращается каждый раз, когда ты разбиваешь ее гребаное сердце?

Я с грохотом опускаю гаечный ключ.

– Она это переживет.

– Как она делала семь лет назад? – Она снова смеется, звук царапает мои нервы. – Ненавижу быть той, кто расстраивает тебя, Ронан. Она, черт возьми, так и не смогла забыть тебя.

Я вскакиваю на ноги и занимаю ее место. Это движение удивляет ее, и она отступает на шаг назад, слегка расширяя глаза.

– Какого хрена тебе от меня нужно?

– Я хочу, чтобы ты перестал быть трусом. – Она быстро приходит в себя, встречая мой пристальный взгляд в лоб. – Либо скажи ей, что она тебе безразлична, и не шутишь. Или перестань притворяться, что это не так. Потому что то, что ты делаешь, разрушает ее.

– Ей лучше без меня. То, что она сделала со своей жизнью без меня, доказало это.

– Но это не твой выбор. Она взрослая женщина, которая может сама решать, чего она хочет. Перестань пытаться защитить ее, причиняя боль.

Правда ее слов режет, как нож, но я отказываюсь позволить ей увидеть это.

– Мы закончили?

Она долго изучает меня, затем ее губы изгибаются.

– Знаешь, что на этот раз изменилось?

Я не отвечаю. Ее это не останавливает.

– Она больше не ребенок. Это не повторение первой любви. У нее есть карьера, которую она любит. Дети, которые ее обожают. Жизнь, которая не включает в себя то, что ее лучшая подруга лжет о том, где она находится, чтобы она могла улизнуть в заброшенные здания и провести время с кем-то, кто использовал ее чувства ради того, что он мог получить.

– Убирайся к чертовой матери из моего дома.

– Заставь меня. Или, еще лучше, докажи, что я неправа. Скажи мне, что тебя не волнует, что ей больно или что она может потерять работу. Скажи мне, что ты не…

– Конечно, мне, блядь, не все равно! – Крик вырывается из меня. – Ты думаешь, я хотел что-то из этого? Ты действительно думаешь, что я хотел вернуться сюда, иметь дело с теми же придурками и смотреть, как она медленно разваливается на части из-за меня?

– Тогда прекрати, блядь, причинять ей боль. – Кэссиди не сбивается с ритма. – Весь город говорит о том, что произошло между вами двумя. И теперь она столкнулась лицом к лицу со школьным советом, который ищет любой предлог, чтобы уволить ее.

– Я ни о чем подобном не просил.

– Тогда почему ты вернулся? Почему ты здесь? – Ее голос понижается, становясь тише, но не менее резким. – Ты мог бы просто держаться от нее подальше, но ты этого не сделал. И теперь ты ничего не делаешь, чтобы остановить то, что происходит. Ты просто позволяешь ей разбираться с последствиями, а сам прячешься здесь, притворяясь, что все это не имеет значения.

Я отворачиваюсь, уставившись на сломанный кран на стойке.

– Ты можешь продолжать притворяться, что тебе все равно. Ты можешь продолжать отталкивать ее. Но спроси себя вот о чем, пока ты здесь, избегаешь мира. … Сколько раз ты собираешься заставлять ее расплачиваться за любовь к тебе?

Вопрос повисает в воздухе между нами. Я не оборачиваюсь. Через мгновение ее шаги удаляются.

– Исправь это, Ронан, – говорит она, когда дверь распахивается. – Или держись от нее подальше навсегда. Но прекрати, черт возьми, разбивать ей сердце.

Дверь закрывается за ней со щелчком, который звучит так, словно запирается тюремная камера.

Я выдыхаю, пытаясь ослабить давление в груди. Это не помогает. Ущерб уже нанесен, и он прокладывает себе путь по моему телу. Истина, от которой мне не убежать, независимо от того, сколько я притворяюсь, что это не так.

Я опираюсь обеими руками на стойку, склонив голову, уставившись на раковину, которую все еще нужно починить.

И это напоминает мне, что некоторые вещи, однажды сломавшись, уже никогда не работают как прежде.

Я знаю это лучше, чем кто-либо другой.

Сколько раз ты собираешься заставлять ее расплачиваться за любовь к тебе?

Я прижимаю ладони к глазам.

Лили может потерять работу. Из-за меня.

Город восстает против нее. Из-за меня.

Ее жизнь рушится. Из-за меня.

Потому что я вернулся.

Этого я не могу избежать. Я мог бы остаться в стороне, отказаться приезжать в город и выяснять, чего хотел адвокат Эдвардса. Я мог бы переехать в другой город. Но я этого не сделал. Я вернулся сюда, зная, что она здесь.

И теперь она расплачивается за мое присутствие.

Снова.

Глава сорок вторая
ЛИЛИ – 18 ЛЕТ

В первый раз, когда Ронан избегает моих прикосновений, я думаю, мне это показалось.

Во второй раз я знаю, что это не так.

Это видно по тому, как он отходит в сторону, как подергиваются его пальцы, прежде чем он засовывает их поглубже в карманы. Его плечи сжимаются, когда я подхожу слишком близко, и он не смотрит мне в глаза больше секунды, прежде чем отводит взгляд.

Он что-то скрывает, и я не могу понять что. Я этого не понимаю.

В течение нескольких недель после моего дня рождения мы проводили большую часть вечеров, обнявшись под одеялами на фабрике. Мы шептались друг с другом, наши тела сплетались. Мы узнали друг друга так, что казалось, будто мы строим будущее. А теперь он ведет себя так, как будто ничего этого никогда не было.

Он оправдывается, почему я не могу прийти и повидаться с ним. Он больше не проводит свое свободное время в библиотеке. Его никогда не бывает на фабрике, когда я игнорирую его отказ встретиться со мной и все равно появляюсь.

Я не знаю, куда он идет, или что изменилось, или почему он держит себя так, словно пытается не развалиться на части. Но я знаю, что что-то очень не так.

Сочельник и День Рождества дома были такими же хаотичными, как всегда, и я не смогла найти предлога ускользнуть и проведать его. Но сегодня, на следующий день после Рождества, тише, и, поскольку погода ухудшается, я почти убедила себя, что с Ронаном могло что-то случиться.

Мои родители не хотели, чтобы я куда-либо ездила в условиях сильного снегопада, но я возразила, что хочу увидеть Кэссиди на пару часов, поскольку я не увижу ее снова до Нового года.

Мне нужно увидеть Ронана, убедиться, что с ним все в порядке, и вручить ему рождественский подарок, который я ему купила – новую толстовку с капюшоном, несколько толстых носков и две записные книжки.

Я резко втягиваю воздух, когда выхожу из теплой машины, и задаюсь вопросом, смогу ли я убедить его подойти и посидеть со мной в ней некоторое время. Снег хрустит под ногами, и мое дыхание клубится передо мной. Меня пугает, что в один прекрасный день я вернусь и обнаружу его замерзшим до смерти, и в сотый раз я думаю о том, чтобы рассказать своим родителям об условиях его жизни.

Но Ронан заставил меня поклясться ничего не говорить, и я не хочу нарушать данное ему обещание, даже когда он обращается со мной так, будто больше не хочет иметь со мной ничего общего.

Залезая на заднее сиденье своей машины, я беру фляжку с кофе и бутерброды, которые приготовила перед отъездом, и отправляюсь через парковку. Внутри фабрики тихо, если не считать шума ветра, бьющегося в разбитые окна, когда я пробираюсь по заваленному мусором коридору в комнату, которую Ронан сделал своим домом. Он стоит у дальней стены, тусклый свет луны отбрасывает тени на его лицо.

Его поза странная, слегка отстраненная, он наклонен в сторону. Его дыхание медленное и поверхностное. В тусклом свете я вижу капельки пота у него на виске, что не имеет никакого смысла, потому что здесь холодно. Он смотрит в окно, но его взгляд кажется расфокусированным, прикованным ни к чему.

Он не оборачивается, когда я вхожу внутрь.

– Тебе не следовало быть здесь. – Его голос ровный, бесстрастный.

Мой желудок переворачивается.

– С каких это пор?

Наступает пауза молчания, прежде чем он отвечает.

– С этого момента.

Я перевожу дыхание и ставлю флягу и пакет с едой.

– Я принесла тебе кофе.

– Я этого не хочу.

Я сглатываю, готовясь к спору.

– Ронан…

– Иди домой, мать твою.

– У меня есть кое-что…

– Убирайся отсюда к чертовой матери. Мне. Не надо. Это.

Я вздрагиваю. Он никогда раньше так со мной не разговаривал. Я придвигаюсь ближе к нему, и все его тело реагирует. Напряжение прокатывается по нему, плечи расправляются, челюсти сжимаются. Он переносит свой вес в сторону, отклоняясь от меня, но в его движениях есть такая медлительность, что в моей голове звучит тревога.

– Ты ранен?

Его голова резко поворачивается ко мне, и я ловлю дикий взгляд в его глазах, прежде чем он опускает ресницы. Но слишком поздно, я уже увидела в них остекленевшее выражение.

– Я сказал, иди домой.

– Ронан, поговори со мной.

– Тут не о чем говорить.

Все мои инстинкты кричат, что что-то не так.

– Это чушь собачья.

Эмоции мелькают на его лице – гнев, разочарование, боль и что-то еще, чего я не могу понять. Его рот кривится, и когда он заговаривает в следующий раз, его голос звучит тверже.

– Господи, блядь, Иисусе Христе, Лили. Ты чертовски утомляешь. Ты появляешься здесь ночь за ночью, ведя себя так, будто ты мне нужна. Я не могу даже дышать, блядь, без тебя рядом. Ты когда-нибудь, блядь, остановишься?

Эти слова – пощечина, которую я не ожидал услышать.

– Это не то, что я…

– Да, это так. – Его голос теперь холоднее, злее, но под ним все еще та странная невозмутимость. – Тебе нравится, что это заставляет тебя чувствовать, не так ли? Играешь спасителя. Согреваешь бедного, сломленного мальчика по ночам. Приносишь мне еду, чтобы ты могла спокойно спать в своей постели, зная, что ты хороший человек. Ты думаешь, это отличает тебя от других? Последние новости, это, блядь, не так. Это делает тебя хуже тех людей, которые просто, блядь, игнорируют меня.

Я качаю головой.

– Ронан, я никогда…

– Ты видела. Ты видишь. Ты думаешь, что видишь меня, но это не так. Ты просто видишь то, что хочешь видеть. – Его взгляд скользит к фляжке на полу, и его губы кривятся, прежде чем он смеется. – Посмотри на себя. Стоишь здесь и утверждаешь, что я неправ, когда ты принесла пакет с объедками, как будто я какая-то бездомная гребаная собака, которую ты пытаешься сохранить живой. Мне это не нужно. Ты мне на хрен не нужна.

Я не могу дышать. Мое горло сдавливают тиски. Мои глаза горят от желания заплакать, но я сдерживаю слезы. Я не буду плакать перед ним.

– Ты же не это имеешь в виду.

Его смех ироничен.

– Разве нет? – Он качает головой, движения хаотичные и отрывистые. Дрожь пробегает по нему, прежде чем он выпрямляет спину.

– Иди домой, Лили. Иди поиграй в притворство с кем-нибудь другим.

Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как с ним связаться. Все, что я знаю, это то, что он отталкивает меня, и я стою перед версией Ронана, которую я не узнаю.

Его пальцы двигаются по бокам, сжимаясь в кулаки, а затем разжимаясь. Движение едва уловимое, беспокойное, как будто он даже не осознает, что делает это. Мускул напрягается на его челюсти. Его вес снова смещается, то же самое осторожное перераспределение.

Он ни разу не взглянул на меня как следует с тех пор, как я вошла.

Я пытаюсь проглотить комок в горле и делаю шаг вперед, кладя подарок, который я завернула, рядом с его одеялами. Он двигается, его тело всего на секунду покачивается навстречу моему, прежде чем он берет себя в руки. Его рука касается моего пальто, когда я выпрямляюсь, такое легкое прикосновение, что я почти пропускаю его, затем он отступает, увеличивая расстояние между нами.

– Мои родители завтра увозят меня из города. Мы всегда навещаем мамину сестру на Новый год.

– Рад за тебя. – Его голос звучит совершенно незаинтересованно, он снова смотрит в окно.

– Я просто… – Я даже не знаю, что пытаюсь сказать. Мое сердце колотится о ребра, каждый удар причиняет боль. – Я хотела, чтобы ты знал.

Он кивает, не оборачиваясь.

Я колеблюсь, ожидая чего-нибудь еще, но это все. Это все, что он мне дает. Ни последних слов, ни последнего взгляда. Только резкий вздох и движение его пальцев, прежде чем он засовывает их обратно в карманы. Я поворачиваюсь, заставляя себя уйти, мой пульс глухо стучит в ушах. Позади меня нет никакого движения. Он не просит меня остановиться и не следует за мной. Боль в моей груди становится сильнее, чем дальше я от него удаляюсь.

Когда я открываю дверь и выхожу на улицу, ветер проникает сквозь мое пальто, отчего немеет лицо, пальцы, все, кроме боли внутри меня.

Я не помню, как добралась домой. Я на автопилоте, пока мой разум прокручивает в голове его слова. Я сижу на красный свет, уставившись в никуда. Загорается зеленый. Я не замечаю этого, пока кто-то не сигналит мне сзади.

Когда я наконец въезжаю на подъездную дорожку, мне требуется четыре попытки, чтобы открыть входную дверь, потому что мои пальцы не слушаются. Я сбрасываю туфли и почти бегу в свою комнату, пока родители не увидели меня. Оказавшись внутри, я падаю на кровать, мое тело болит так, как я не могу объяснить.

Но я не плачу. Я просто смотрю в потолок и жду, когда боль в груди утихнет.

Этого не случается.

Проходят часы, а может, всего лишь минуты. Я уже не знаю. Мои конечности отяжелели, в голове шум. В конце концов усталость побеждает, и мои глаза закрываются, но сон не приносит облегчения. Это приносит сны… кошмары, в которых я стою снаружи комнаты со стеклянными стенами, в то время как Ронан медленно замерзает до смерти внутри, а люди проходят мимо, игнорируя мои крики о помощи.

Когда я просыпаюсь, за окном серый свет. Мама ходит по дому, ее голос доносится из коридора, когда она рассказывает папе о поездке к сестре. Их голоса и смех наполняют дом. Обычные звуки, обычные разговоры.

Но ничто не является нормальным. Ничто и никогда больше не будет нормальным для меня.

Я вытаскиваю себя из постели и принимаю душ, прежде чем спуститься на завтрак. Я улыбаюсь там, где это необходимо, и киваю в нужные моменты.

Мама смотрит на меня поверх своей кофейной чашки.

– Ты хорошо себя чувствуешь, милая? Ты сегодня тихая.

– Просто устала. Я не очень хорошо спала. – Это не ложь.

Она изучает меня мгновение, затем кивает.

– Ну, ты всегда можешь вздремнуть, пока мы в дороге.

В машине становится легче, потому что я сижу на заднем сиденье и могу притвориться, что читаю. Но я не могу разобрать ни одного слова на странице. Все, что я вижу, – это Ронана, стоящего там, на фабрике, и разбивающего мне сердце своими словами.

Я лезу в карман пальто за наушниками, и мои пальцы касаются бумаги. Я хмурюсь, вытаскивая ее и разворачивая. У меня сводит живот, когда я узнаю почерк.

У некоторых историй не бывает счастливого конца, Phare. Некоторым людям не суждено спастись. Не трать впустую свой свет, пытаясь направить его на корабль, потерпевший крушение.

Сдавленный звук вырывается из моего горла, и я прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить его. Мои глаза наполняются слезами, зрение затуманивается, когда я снова перечитываю эти слова.

Я этого не понимаю. Я не понимаю его. Я не знаю, когда он это сделал и как он это сделал. Но в какой-то момент, между всеми этими словами и всеми способами, которыми он сломал меня, он сунул это мне в карман.

Последняя записка.

Последнее прощание.

Мои пальцы мнут бумагу, затем снова разглаживают ее.

На переднем сиденье мама и папа обсуждают новогоднюю вечеринку, которую планирует моя тетя, не замечая, что их дочь тихо разваливается на заднем сиденье.

Я аккуратно складываю записку и засовываю ее обратно в карман. А потом я даю волю слезам, в то время как мир проносится за окном, унося меня далеко от Ронана.

Глава сорок третья
РОНАН – 18 ЛЕТ

Я не двигаюсь, пока звук ее шагов не затихает вдали. Пока она не уйдет, снова оставив меня одного, и я наполовину задаюсь вопросом, была ли она вообще здесь.

Может быть, все это было ненастоящим.

Нет. Нет!

Я бью кулаком по стене. Боль пронзает мою руку, кость с тошнотворным треском соприкасается с кирпичом. Но это ничто по сравнению с огнем внутри меня или с тем, что при каждом вдохе кажется, будто я глотаю острые лезвия. Мир наклоняется, расплывается по краям, так что я снова ударяюсь о стену… и еще раз. Пока по его поверхности не размажется кровь, а моя рука не станет такой же сломанной, как и все остальное вокруг меня.

У меня подкашиваются ноги. Пол устремляется мне навстречу. Каждое слово, которое я сказал ей, прокручивается в моей голове. Каждое из них было выбрано так, чтобы ранить глубже, чтобы заставить ее возненавидеть меня и перестать смотреть на меня так, как будто я кто-то, кого стоит спасти.

Ты меня утомляешь.

Ложь обжигает мне горло, смешиваясь с желчью. Она никогда не была утомительной. Она была воздухом в моих легких, когда я тонул. Светом, который вел меня домой, когда я терялся в темноте. Надеждой, когда я забывал, каково это – хотеть большего, чем просто выжить.

Изображающей спасителя.

Еще одно. На этот раз вкус крови и стыда. Потому что она никогда ни во что не играла. Когда все остальные смотрели сквозь меня или видели ребенка, живущего за чертой бедности, проблему, которая доставляла им дискомфорт, она смотрела глубже. Она обнаружила те части меня, которые я считал мертвыми. Она заставила меня поверить, что я могу быть чем-то большим, чем просто еще одним ребенком, умирающим в беде.

Ты мне не нужна.

Это была самая жестокая ложь из всех. Потому что она действительно нужна мне. Как дыхание. Как поэзия. Как все, что делает жизнь больше, чем просто существование. Но именно по этой причине ей пришлось уйти. Вот почему она должна ненавидеть меня.

И почему она не может быть здесь и посмотреть, что будет дальше.

Моя неповрежденная рука дрожит, когда я вытаскиваю пузырек с таблетками из кармана. Это третий рецепт, который я беру с тех пор, как подделал первый, и большинство из них уже не действуют. Они почти не уменьшают боль. Я вытряхиваю две таблетки, затем третью, в погоне за облегчением, которое с каждой дозой становится все дальше.

Я помню, как подделал тот первый рецепт. Как легко было вернуться к той же схеме, которой я научился, наблюдая за своей мамой. Слышу те же оправдания, которые она использовала, пока я писал второй.

Это другое. Это просто для того, чтобы справиться с болью. Просто пока я снова не смогу дышать. Просто пока…

Но «только до тех пор, пока» не превратилось в «еще только один». Затем «еще только два». Затем я наблюдал, как пузырек становится легче, в то время как боль становилась все сильнее, и стыд сильнее разгорался в моих венах.

«Детка, иногда тебе нужна помощь, – мамин голос шепчет в моей голове. – Иногда боль слишком сильна, чтобы справиться с ней в одиночку».

Воспоминание поражает меня сильнее, чем кулаки Дэна. Мама на полу в ванной, на губах кровь от кашля, на руках следы от ударов. Я, десятилетний мальчик, помогаю ей считать таблетки. Ее голос срывался, когда она обещала, что это в последний раз. Она вылечится. Ей станет лучше. Она снова была бы моей мамой.

Теперь я тот, кто дает себе обещания, которые не может сдержать. Тот, кто наблюдает, как таблетки исчезают слишком быстро.

Тот, кто становится всем, от чего я убегал и клялся, что никогда не стану.

Фабрика вращается вокруг меня. Я уже не могу сказать, температура это или таблетки. Вероятно, и то, и другое. Мое отражение отражается в окне – ввалившиеся глаза, слишком туго натянутая кожа, легкая дрожь сотрясает мое тело. Я едва узнаю человека, смотрящего на меня в ответ. Я вижу свою маму и отчаяние, которое всегда было на ее лице.

Вот почему я не мог встретиться с ней лицом к лицу. Вот почему я не мог позволить ей прикоснуться ко мне.

Меня тошнит, мне нужно вывести таблетки из организма. Я должен быть сильнее этого.

Вместо этого я проглатываю еще одну, потому что вред, который причинили мне Дэн и его друзья, слишком велик, а таблетки заглушают боль на несколько минут… пока цикл не начнется снова.

Поскольку Лили уезжает из города, у меня нет причин вести счет дням. Один день сливается с другим. Затем еще.

Влажный звук в моей груди усиливается. Каждый вдох дается тяжелее предыдущего, воздух со свистом проходит через поврежденные ткани. Синяки от побоев Дэна расползлись по моим ребрам фиолетовыми и черными тонами, но это не единственная причина изменения цвета. У меня сломаны ребра, и я уверен, что есть и другие повреждения.

И вот почему мне нужны таблетки…

Таблетки … Мне нужно снова пополнить рецепт до наступления Нового года, но я не думаю, что смог бы добраться до аптеки на другом конце города, даже если бы попытался.

Голос Лили составляет мне компанию, пока я лежу на земле и считаю часы, пока не перестану дышать. Иногда мне кажется, что я чувствую запах ее духов. Иногда мне кажется, что она все еще здесь, верит в меня и думает, что я могу быть спасен.

Но меня уже не спасти. Я больше не могу писать стихи на полях и не могу мечтать о будущем, которого у меня никогда не будет.

Я больше не тот мальчик, который позволил ее легкому прикосновению коснуться себя и поверил, всего на мгновение, что он заслужил ее.

Я пишу ее имя в грязи дрожащим пальцем, и одно это простое действие вызывает боль в моих конечностях. Но я заставляю себя сделать это, затем стираю и пишу снова.

Это мое признание, моя правда о ее важности.

На четвертый или пятый день меня рвет кровью. Густые темные сгустки разлетаются по полу. Я не знаю, вызвано ли это наркотиками или внутренним кровотечением. Возможно, это даже галлюцинация, потому что иногда я вижу маму со жгутом на руке и иглой, прижатой к вене. Я вижу, как кулак Рика приближается к моему лицу. Я вижу, как глаза Лили блестят от слез.

Слезы, которые мне пришлось вытереть. Я должен помнить это.

Что помнить? Почему ее здесь нет? Куда она пошла?

Я заставляю себя думать, вспоминать.

Она заслуживает лучшего, чем смотреть, как умирает тот, кого она любит. В ее истории я стану призраком. Поучительной историей, на которую она будет оглядываться в последующие годы. Призрак, которого она не увидит плачущим.

На меня обрушиваются новые воспоминания. Мои пальцы рисуют стихи на ее коже. Читаю ей Стейнбека вслух в темноте. Ее смех, когда я спорил с ней о символизме. То, как ее тело прижималось к моему, идеально подходя ко всем важным местам.

Время перестает иметь смысл. Я теряюсь, просыпаясь там, где не помню, как оказывался. Влажный звук в моей груди превращается в хрипение. Теперь, когда я кашляю, каждый раз появляется кровь, ярко-красная на моей ладони, разбрызгивающаяся по одежде. Это предупреждение, которое я больше не могу игнорировать.

Я умираю.

В глубине души я знал это с момента избиения. Это еще одна причина, по которой я прогнал Лили.

Мое тело отключается, кусочек за кусочком. Я тону в собственной крови. Лихорадка сжигает то, что от меня осталось. Таблетки, которые должны были помочь, убивают меня быстрее.

Я думал, что смогу это сделать. Умереть здесь в одиночестве и стать еще одной безымянной жертвой в заброшенном здании. Но теперь время пришло, и от этого никуда не деться, мне страшно.

И я устал. Чертовски устал.

Пузырек с таблетками стоит на полу, насмехаясь надо мной, почти пустой. Я провел последнюю неделю, пытаясь заглушить все. Боль. Чувство вины. Осознание того, что я сломал самую прекрасную вещь в своей жизни.

И воспоминания все равно приходят.

Мама в отделении неотложной помощи. Трубки у нее в руках. Слабым голосом она обещает вылечиться.

Я, двенадцатилетний, поверил ей, потому что альтернатива была слишком тяжелой.

Мама, та же ситуация, два года спустя, только на этот раз у нее пена изо рта, когда у нее передозировка на полу в ванной. Кричит врач скорой помощи. Полиция забирает Рика… И я, незамеченный, запихиваю одежду в рюкзак, краду те небольшие деньги, что есть в маминой сумочке, и выскальзываю за дверь, пока никто не увидел.

Я не могу умереть здесь.

В один краткий миг ясности я понимаю, что мне нужно делать.

Я хватаю пузырек с таблетками и заставляю себя покинуть фабрику. От каждого шага по моему телу пробегают ударные волны. Я шаркаю мимо закусочной, где она убедила меня посидеть с ней, мимо библиотеки, где мы прятались в стеллажах, мимо мест, которые я собираюсь посещать вечно.

Прогулка длится целую вечность. Мое поле зрения сужается до туннеля, края которого пятнистые и темные. Уличные фонари перетекают друг в друга, акварельные краски сливаются. Я спотыкаюсь, хватаясь за стену, затем заставляю себя продолжать двигаться.

Все это время я держу в голове только одно.

Магазин Фельдмана. Там камеры, сигнализация, все то, чего я месяцами учился избегать.

Мои ноги сами знают дорогу. Память о ней составляет мне компанию. То, что я должен делать, удерживает меня на ногах, когда мое тело хочет рухнуть.

Я знаю, что они подумают, когда найдут меня. Просто еще один наркоман, который хочет украсть, чтобы получить следующую дозу. Еще один ребенок, который сделал неправильный выбор. Еще одна история, которая заканчивается так, как все и думали.

Они не увидят правды.

Это не о воровстве, или наркотиках, или о чем-то еще, что они включат в свой отчет. Это о мальчике, который уже видел, как разворачивается эта история. Тот, кто знает, чем это закончится, и готов дать последний отчаянный шанс выбрать другой финал.

Замок открывается легко. Я создаю шум. Я совершаю ошибки. Я вожусь с дверной ручкой. Я спотыкаюсь о порог и врезаюсь в стеллаж. Банки разбросаны по полу.

И где-то вдалеке я слышу вой сирен.

Я опускаюсь на пол, откидываю голову на стойку, достаю таблетки, четыре штуки, и проглатываю их, не запивая. Они застревают у меня в горле, душат меня, но я заставляю себя проглотить их.

Вой сирен становится громче. Ближе.

Закрывая глаза, я думаю о Лили и записке, которую я оставил в ее кармане. Моя правда скрыта в прощании.

Красные и синие огни вспыхивают в окнах, видимые сквозь мои веки. Хлопают дверцы машины. Приближаются шаги. Голоса выкрикивают команды, которые я едва слышу из-за звона в ушах.

Я остаюсь там, где я есть. Я не сражаюсь и не убегаю. Я не смог бы убежать, даже если бы захотел. Я не утруждаю себя разговорами. Мой голос все равно пропал, уничтоженный кровавым кашлем.

Я просто показываю им, что от меня осталось, и позволяю им делать то, что я не могу.

Руки хватают меня, грубо, но не жестоко. Кто-то проверяет мой пульс и вызывает скорую. Кто-то еще зачитывает мне мои права, но слова искажены и не имеют смысла.

Последнее, что я вижу перед тем, как меня вытаскивают, – это ее имя, написанное моей кровью на белом кафельном полу.

Лили.

У некоторых историй не бывает счастливого конца. Но, возможно, некоторые концовки помогают другим историям найти лучший путь.