Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"

Автор книги: Ли Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Может быть, когда-нибудь она простит меня.

Может быть, она поймет.

Может быть, она забудет обо мне.

Воют сирены, когда меня загружают в машину скорой помощи, и все погружается во тьму.

Глава сорок четвертая
ЛИЛИ

Двери продуктового магазина с тихим шипением открываются, и я заставляю себя войти внутрь. Наверное, мне следовало дождаться окончания заседания комитета, прежде чем появляться на публике, но моя кухня пуста, и я не могу вечно прятаться в своей квартире. Я беру корзину и, опустив голову, иду по проходам, стараясь избегать других покупателей. Если я буду вести себя достаточно тихо и никому не смотреть в глаза, надеюсь, они оставят меня в покое.

Это тщетная надежда, потому что это маленький городок, и все знают обо всем, что здесь происходит.

Разговоры умолкают, когда я прохожу мимо, только для того, чтобы возобновиться шепотом, как только я оказываюсь достаточно далеко, чтобы не слышать слов, только звук их голосов. Мать Кейт замечает меня в отделе свежих фруктов и разворачивает свою тележку, отъезжая прочь, как будто мое присутствие может ее заразить.

Эта мысль заставляет меня тихо рассмеяться. Лицемерие сильное, учитывая, на что способна ее собственная дочь.

Я стараюсь не обращать на это внимания и сосредотачиваюсь на списке продуктов первой необходимости, которые мне нужно купить.

Хлеб. Кофе. Еды хватит как минимум на пару дней. Каждый продукт – напоминание о том, что жизнь продолжается, даже когда все остальное разваливается на части.

– Что ж. – Тишину прорезает голос Беверли Уолш. – Я не ожидала увидеть, как ты покажешься на публике.

У меня сводит желудок, но я не оборачиваюсь.

– Я должна сказать. – В ее тоне сквозит искусственная озабоченность. – Снова встречаться с ним кажется особенно неразумным, учитывая твою должность.

Угроза даже не тонкая. Я заставляю свою руку не дрожать, когда тянусь за пакетом молока, и говорю себе не отвечать ей. Это то, чего она хочет. Не доставляй ей такого удовольствия.

– Школьный совет очень серьезно относится к поведению наших учителей. – Каждое слово – тщательно нацеленная стрела. – Особенно тем, кто работает с впечатлительными молодыми умами.

– Вы репетировали эту речь перед зеркалом, Беверли? – Ладно, очевидно, я все-таки не собираюсь молчать. – Или ваша самоправедность приходит вообще без каких-либо усилий?

Она прищелкивает языком.

– Такая враждебность… Хотя, я полагаю, этого следовало ожидать, учитывая твою связь.

Я поворачиваюсь к ней лицом, гнев выжигает все остатки самообладания, которые у меня были.

– Ты ни черта обо мне не знаешь. Или о нем.

– Нет? – Ее улыбка язвительна. – Я знаю достаточно, чтобы усомниться в том, что тому, кто поощряет насилие средь бела дня, следует доверять общение с детьми.

– Все было не так, и вы это знаете.

– Правда? – Одна идеально вылепленная бровь приподнимается. – Весь город был свидетелем того, что произошло возле «Уилсона». Так же, как они увидели твою маленькую… демонстрацию возле коктейль-бара. – Ее губы изгибаются в жестокой улыбке. – Скажите мне, мисс Глэдвин, чему вы учите этих детей о последствиях, суждениях и морали?

Слабая хватка, которую я держу в руках, рушится.

– Вы действительно хотите поговорить о морали? Ладно. Почему бы нам не поговорить о том, как вы потратили годы, решая, кто в этом городе заслуживает искупления? Или то, как вы используете свое положение в школьном совете в качестве оружия? На самом деле, почему вы вообще в нем состоите? У вас больше нет детей школьного возраста. У вас вообще нет причин там присутствовать. – Я машу рукой, когда ее губы приоткрываются. – Не трудитесь отвечать мне. Я знаю ответ. Вам нравится разрушать жизни, потому что это подпитывает ваш комплекс Бога.

Краска заливает ее щеки, поднимаясь от воротника.

– Я защищаю наше сообщество.

Я фыркаю.

– Вы не защищаете ничего, кроме собственного эго. – Весь гнев и боль, которые я сдерживала годами, выливаются наружу. Мой голос повышается, разносясь по проходу. – Где была ваша защита, когда ему было семнадцать и он был бездомным? Когда он спал в заброшенных зданиях? Когда он голодал? Тогда вам было наплевать на чью-либо защиту. Вы заботились только о внешности. Так же, как и сейчас.

– Как ты смеешь!

– Нет! Как ты. – Меня трясет, адреналин бурлит во мне. – Ты стоишь там в своих туфлях за тысячу долларов и выносишь суждения о жизнях людей, хотя никогда не знала, что значит голодать или мерзнуть. Ты ни хрена не представляешь, каково это – терять тонущего человека или наблюдать, как избирательная мораль этого города уничтожает людей, которые больше всего нуждаются в помощи.

Беверли открывает рот, но прежде чем она успевает заговорить, раздается другой голос.

– Здесь какая-то проблема?

Ронан.

Я была так сосредоточена на Беверли, что не услышала его приближения. Но вот он здесь, стоит сбоку от нас, излучая едва скрываемую жестокость. Глаза Беверли сужаются.

– Что ж. – Она поджимает губы. – Полагаю, это подтверждает мою точку зрения относительно твоего суждения.

Я разворачиваюсь, мне нужно сбежать, нужно убраться подальше от нее и воздуха, отравленного ее ханжеским дерьмом. Я ухожу.

– Лили. – Голос Ронана преследует меня, пока я спешу по проходу. – Подожди.

Я игнорирую его, ставлю корзину на ближайшую полку и продолжаю двигаться, пока не оказываюсь снаружи. Я добегаю до своей машины прежде, чем он догоняет меня, но недостаточно быстро поворачиваю ключ в замке. Его пальцы сжимают мою руку, и он разворачивает меня лицом к себе.

– Отстань от меня!

– Нет. – Его хватка ослабевает, но он не отпускает. – Не в этот раз.

– Разве ты не причинил достаточно вреда? – Я высвобождаю руку, кожа горит там, где он прикоснулся ко мне. – Или ты пришел понаблюдать за последствиями и посмотреть, насколько основательно ты можешь разрушить мою жизнь в реальном времени?

Его челюсть щелкает, мышцы подергиваются.

– Это нечестно.

– Нечестно? – Я смеюсь, звук громкий и пронзительный. Движение вызывает укол боли в моей губе, стягивая швы. – Ты хочешь поговорить о честности? Я вот-вот потеряю работу. Все, на что я потратила годы, работая и создавая. И у тебя хватает наглости стоять здесь и говорить мне, что нечестно?

– Я никогда не хотел этого для тебя…

– Тогда чего ты хотел, Ронан? Потому что я чертовски уверена, что не знаю! – Слезы жгут мне глаза, и я ненавижу это. Я ненавижу то, что он может их видеть. Я ненавижу то, что спустя столько времени он все еще имеет надо мной такую власть. – Я никогда не знала. Ты так и не дал мне шанса понять, чего ты хочешь. Ты просто решил за нас обоих, что я не смогу вынести ту правду, которую ты скрываешь.

– Потому что ты не смогла бы справиться с этим. – Он подходит ближе, напряжение волнами исходит от него. – Ты не могла смотреть, как я разрушаю себя, как я становлюсь…

– Становишься кем? – Я презираю слабость в своем голосе. – Ты даже не дал мне шанса попробовать. Ты просто закрылся и оттолкнул меня. Ты заставил меня думать, что все, что было между нами, ничего не значит. Что ж, поздравляю. Ты получил, что хотел, Ронан.

– Ты действительно думаешь, что я этого хотел? – Он делает еще шаг, и я отступаю назад, пока не врезаюсь в свою машину. Металл холодит мне позвоночник. – Ты думаешь, мне нравилось причинять тебе боль?

– Не надо! – Я упираюсь руками ему в грудь и толкаю. Он не двигается. Это злит меня еще больше. – Не веди себя так, будто защищаешь меня. Ты защищал себя. Потому что это то, что ты делаешь, не так ли? Ты убегаешь. Ты прячешься. И отталкиваешь любого, кто осмеливается заботиться о тебе.

– Я сделал то, что должен был сделать. Я не собираюсь извиняться за это.

– Нет! – Я толкаю его снова, сильнее, мои ладони саднит от удара. – Ты сделал то, что было легко… Безопасно. Потому что, не дай бог, блядь, ты действительно впустишь кого-то внутрь и он увидит, что происходит за теми стенами, которые ты построил.

– Легко? – Теперь его очередь смеяться, весь такой острый и ломкий. – Ты думаешь, что все это было чертовски легко? Наблюдать, как ты отказываешься бросить меня, когда тебе следовало уйти? Наблюдать, как ты пытаешься исправить меня?

– Я никогда не хотела исправлять тебя! – Слова вырываются у меня из горла. – Неужели ты не понимаешь? Я хотела любить тебя! Но ты…

Теплые руки обхватывают мои щеки, и его рот накрывает мой. Боль пронзает мою губу, но буря других ощущений отталкивает ее. Поцелуй не нежный, в нем отчаяние и ярость, и годы невысказанных слов. Его пальцы запутываются в моих волосах, откидывая мою голову назад, когда его язык проникает в мой рот. Мои руки скользят вверх по его груди, по плечам, ногти впиваются в его кожу через рубашку. Я не знаю, пытаюсь ли я оттолкнуть его или притянуть ближе.

У него вкус кофе, и гнева, и всего того, по чему я годами притворялась, что не скучаю. Моя спина сильнее прижимается к машине, когда он придвигается ближе, одна рука опускается на мое бедро, в то время как другая глубже зарывается в мои волосы. У меня вырывается звук, наполовину протестующий, наполовину нуждающийся, и он проглатывает его, целуя меня сильнее, глубже, как будто пытается украсть каждое слово, которое я только что бросила ему.

От давления на мои губы стягиваются швы, и острая боль возвращает меня в себя.

Я вырываюсь.

– Не надо!

– Phare.

– Нет! – Мой голос снова срывается. – Ты не имеешь права называть меня так. И ты определенно не должен так целовать меня и вести себя так, будто у тебя есть право прикасаться ко мне. Чтобы… – Я сердито смахиваю слезы, текущие по моим щекам.

– Я никогда не переставал хотеть этого. – Я почти пропускаю его слова мимо ушей, он произносит их так тихо. – Я никогда не переставал хотеть тебя.

– Тогда почему ты прогнал меня? – Я не могу не спросить.

Его ресницы опускаются, прикрывая глаза.

– Потому что я не мог смотреть, как ты пытаешься спасти кого-то, кто не хочет, чтобы его спасали.

– Это был не твой выбор.

– Это был единственный выбор, который у меня был! – Он повышает голос, и головы поворачиваются к нам на парковке. – Я тонул, Лили. А ты все пыталась бросить мне спасательный круг, которого я не заслуживал.

– Вот что такое любовь! – Я снова толкаю его, слезы текут быстрее. – Это быть рядом, даже когда больно. Это борьба, когда другой человек не хочет бороться за себя. Это…

– Это наблюдать, как кто-то, кого ты любишь, разрушает себя? – Его смех низкий и горький. – Это то, что ты действительно хотела сделать, Лили?

– Я хотела, чтобы ты впустил меня. Я хотела, чтобы ты поверил, что я достаточно сильна, чтобы справиться с тем, с чем столкнулся ты. Я хотела… – Мой голос дрожит, и я делаю паузу, чтобы сделать прерывистый вдох. – Я хотела, чтобы ты поверил, что любовь к тебе не была ошибкой.

Он смотрит на меня, а затем его грудь движется под моей ладонью, когда он делает глубокий вдох.

– Я умирал, Лили. – Теперь его голос тих. – Я умирал и не мог позволить тебе наблюдать, как это происходит.

Эти слова переворачивают что-то внутри меня. Еще одна гребаная метафора. Еще один способ оправдать тот факт, что он оттолкнул меня.

– Значит, вместо этого ты заставил меня смотреть, как ты исчезаешь, и позволил мне думать, что я ничего для тебя не значу? Это был лучший вариант?

– Это был единственный известный мне способ…

– Нет! – Я открываю дверцу машины. – Я не могу сделать это снова с тобой.

– Лили, подожди.

– Нет. – Я сажусь на водительское сиденье, все мое тело дрожит. Моя губа пульсирует. Я уверена, что у меня порвался шов. Но я не хочу тратить время на то, чтобы посмотреть в зеркало. – Держись от меня подальше, Ронан. Я серьезно. Просто… держись подальше.

На этот раз, уезжая, я не смотрю в зеркало заднего вида. Я не могу. Потому что, если я это сделаю, это может разрушить осколки моего сердца, которые у меня еще остались.

Глава сорок пятая
РОНАН

Я не помню, как садился в свою машину после того, как она уехала. Я не помню, как поворачивал ключ зажигания или выезжал со стоянки. Мои руки совершают движения – переключают, тормозят, ускоряются, – в то время как мой разум воспроизводит ее слова.

«Я хотела, чтобы ты впустил меня».

«Я хотела, чтобы ты поверил, что я достаточно сильна».

«Я хотела, чтобы ты поверил, что любовь к тебе не была ошибкой».

Вкус ее губ все еще у меня на языке, смешиваясь с медным привкусом крови из пореза. Мой рот горит от этого. Воспоминание о ее теле, прижатом к моему, обжигает мою кожу, вызывая лихорадку, которую я не могу стряхнуть.

Я еду без направления и цели, пока впереди не появляется старая фабрика. Памятник всему, чем я был… всему, что я потерял… всему, что я выбросил. Полый скелет из кирпича и стали, на месте которого я чуть не умер, стоит точно таким, каким я его помню – надгробием, отмечающим смерть того, кем я был раньше.

Мне не следовало быть здесь.

Но я все равно паркую машину и выхожу, ноги сами несут меня вперед, влекомый притяжением, которое я не могу отрицать. Дверь скрипит, когда я толкаю ее, ржавые петли сопротивляются движению, громче, чем семь лет назад, когда это место было моим единственным убежищем. Мой единственный дом. Безмолвный свидетель того, кем я становился.

Внутри по крошащемуся бетону тянутся тени, в каждом углу хранятся воспоминания, которые я годами пытался забыть. Сначала меня поражает воздух, густой и затхлый, с привкусом пыли и разложения. Температура сразу падает, становясь холоднее, чем на улице.

Мое тело знает это место. Помнит его так, как мой разум пытался стереть. Мои плечи автоматически сгорбились от холода. Мое дыхание становится поверхностным. Мои пальцы подергиваются, фантомные боли проносятся по нервам, которые еще не забыты.

Битое стекло хрустит под моими ботинками. Граффити покрывают стены, которые раньше были голыми, – теги и ненормативная лексика, которой здесь раньше не было. Но расположение не изменилось, и тени по-прежнему ложатся теми же узорами.

Сколько ночей я провел здесь, дрожа под украденными одеялами и считая вдохи до утра?

Впереди ждет старый офис. На какое-то время весь мой мир. Солнечный свет проникает сквозь разбитые окна, рисуя узоры на полу. Те же самые узоры, которые я раньше выводил дрожащими пальцами, пока боль и голод разливались по моим венам.

Воспоминания приходят быстрее с каждым шагом, накатывая на меня волнами, которые выбивают меня из равновесия.

Первый раз, когда Лили нашла меня здесь, горящего в лихорадке, мое тело выдавало все секреты, которые я пытался сохранить. Ее прохладные руки на моем лбу. Беспокойство в ее глазах. То, как она впихивала Тайленол мне в губы, шепча слова утешения.

Мои руки дрожали, когда я писал стихи на ее коже, пытаясь сказать ей все, что не осмеливался произнести вслух. Все то, что я чувствовал, но был слишком напуган, чтобы сказать ей.

Ее тело, теплое и желающее под моим в тот первый раз, когда она дала мне то, чего я не заслуживал. Вкус ее кожи. Звуки, которые она издавала, когда я прикасался к ней. То, как она посмотрела на меня потом, как будто я только что подарил ей целый мир, хотя на самом деле все было наоборот.

Я останавливаюсь на пороге офиса. Теперь пол усеян окурками и битым стеклом. Пустыми бутылками. Обертками от фастфуда. Признаками других людей, которые прошли через это место, ища убежища в этом доме воспоминаний.

Мои пальцы касаются стены, к которой я привык прислоняться, читая при лунном свете, пока Лили не принесла мне фонарь на солнечных батарейках. Он такой же холодный, каким я его помню, и шершавый на моей ладони. С каждым моим вдохом в воздух поднимаются облачка пара. Видимое доказательство того, что я все еще дышу, меня все еще преследуют призраки, которые не отпускают меня.

Призрачный вкус крови наполняет мой рот. Горький привкус таблеток – воспоминание на моем языке. Все это всплывает в памяти так ярко, что я почти чувствую, как это происходит снова.

Моя коробка должна быть здесь. Спрятана в щели за расшатанным кирпичом, завернута в пластик для сохранности. Мои дневники. Мои книги. Каждое слово, которое я написал о ней. Каждую частичку себя, которую я не смог забрать с собой.

Я подхожу к стене, пальцы нащупывают знакомую трещину. Мое сердце колотится, когда я переворачиваю его с ног на голову, но когда я залезаю внутрь, мои пальцы не находят ничего, кроме пустоты.

Нет.

Мой желудок скручивается в узел. Эта коробка была единственной вещью, которая доказывала, что я существую здесь. Я вцепляюсь в кирпичи, сдирая кожу с пальцев, ломая ногти.

Это должно быть здесь. Все, что я написал и чувствовал. Каждую гребаную частичку своей души я оставил позади. Стихи, нацарапанные на полях, заметки, которые я никогда ей не дарил. Она купила мне экземпляр «Гроздьев гнева», страницы которого были заполнены моими мыслями. Доказательство того, что я был чем-то большим, чем просто наркоман, умирающий в заброшенном здании.

Но пространство пустое. Там пыль и паутина, но больше ничего.

Звук вырывается из моего горла, болезненный и дикий.

– Блядь. – Слово выходит ломаным. – Блядь. Блядь. Черт.

Я смотрю в пустое пространство, желая, чтобы коробка материализовалась, но ее нет. Действительно нет. Должно быть, кто-то нашел ее, забрал или выбросил. Или, может быть, пластик не выдержал, и все внутри превратилось в кашицу и плесень.

Неважно, как. Она пропала.

Я опускаюсь на пол, прижимая руки к полу. Осколки стекла впиваются в мою ладонь, но мне все равно.

Изодранные остатки одеял все еще лежат в углу. Они бросаются мне в глаза, и мое сердце сжимается, когда я узнаю в одном из них ее. Мягкая голубая шерсть, которую она оставила в ту ночь, когда обнаружила, что я заболел. Я ползу к куче, пальцы погружаются в гниющую ткань. Он разваливается в моих руках, превращаясь в ничто.

Как и все остальное в моей жизни.

Я сижу, прислонившись спиной к стене, на том самом месте, где обычно спал, где обычно ждал ее, в то время как нахлынули новые воспоминания, угрожая захлестнуть меня.

Голод, который никогда не проходил, терзал мои внутренности, пока еда не превратилась в далекую мечту. Спазмы в животе. Руки дрожат. То, как я прижимал ладонь к своим ребрам, пересчитывая каждое.

Холод, который поселился так глубоко, что ничто не могло дотянуться до него. Дрожь была такой сильной, что у меня стучали зубы. Пальцы рук и ног немели. Отчаянный поиск тепла.

Стыд, который обжигал сильнее лихорадки, когда она приносила мне еду. Когда она прикасалась ко мне нежными руками.

То, как чувствовалась ломка. Тошнота, которая не прекращалась. Лихорадка и озноб боролись за контроль. Демоны танцуют у меня перед глазами, в то время как мое тело разрывается на части.

Звуки, которые она издала, когда я поцеловал ее в первый раз.

Моя грудь вздымается от вдохов, которые не могут полностью заполнить мои легкие. Я не знаю, зачем я пришел сюда. Что, я думал, найду? Завершение? Ответы? Какое-то доказательство того, что я изменился?

Но я этого не сделал. Я все еще бегу. Я все еще слишком поврежден, чтобы быть тем, кто кому-то нужен.

Исчезновение коробки кажется знаком. Вселенная стирает все улики и говорит мне, что той версии меня – той, кто отчаянно любил ее, на самом деле никогда не существовало.

Я должен убраться отсюда, вернуться в дом Эдвардса, запереться изнутри и держаться от нее подальше, как она просила. Но я не могу заставить себя пошевелиться.

Я не знаю, сколько я так сижу. Минуты? Может быть, часы?

Я думаю о записке, которую оставил у нее в кармане.

У некоторых историй не бывает счастливого конца, Phare. Некоторым людям не суждено спастись. Не трать впустую свой свет, пытаясь направить его на корабль, потерпевший крушение.

Эти слова врезались мне в память. Я имел в виду каждое слово, когда писал их.

Так почему же я вернулся? Почему я согласился забрать дом и наследство? Почему я поцеловал ее в том переулке, на парковке, когда знал, что от этого будет только хуже?

Я знаю ответ на этот вопрос. Потому что я эгоист. Потому что, даже зная, что уничтожу ее, я не могу держаться от нее подальше. Потому что какая-то часть меня, та часть, которая писала стихи на полях и мечтала о будущем, которого у меня никогда не будет, все еще верит, что она может спасти меня.

Но она не может. Никто не может.

В какой-то момент моего движения по спирали раздается звук. Звук хлопающей дверцы машины.

Мое тело напрягается, каждый мускул напрягается. Шаги эхом отдаются по коридору.

Я знаю эти шаги. Я знаю ее так, как не стерли время и расстояние.

Она появляется в дверях и останавливается там, как призрак. Воспоминание.

Но она не галлюцинация. Она реальна, и она здесь.

Ее взгляд находит меня на полу, в окружении битого стекла и гниющей ткани, с окровавленными руками. На мгновение я вижу свое отражение в ее глазах. Не тот мужчина, которым я стал, а тот мальчик, которым я был.

– Что значит – ты умирал?