Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"
Автор книги: Ли Энн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)
Глава пятьдесят пятая
РОНАН
Осознание приходит медленно, что является первым показателем того, что что-то изменилось. Здесь нет резкого пробуждения, нет мгновенной оценки угроз и нет необходимости анализировать выходы и входы. Это просто постепенный подъем сквозь слои тепла, укутанный в кокон из простыней, которые пахнут ею.
На мгновение я закрываю глаза, оказавшись в этом пространстве между сном и бодрствованием, где все кажется возможным. Где груз последних семи лет, всей моей жизни, спадает и заменяется чем-то, что опасно похоже на покой.
Мне требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы понять, что такого странного в этом моменте.
Я спал.
Меня не беспокоили каждые несколько часов кошмары о надвигающихся стенах. Я не мечтал умереть в одиночестве на той фабрике. И я не просыпался каждый час, чтобы проверить, что меня окружает, – привычка, въевшаяся в меня с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать и я сбежал.
Я не могу вспомнить, когда это происходило в последний раз. Может быть, никогда. Еще ребенком я научился спать чутко и просыпаться при малейшем звуке. В тюрьме было еще хуже. Каждый шум был потенциальной угрозой.
Матрас прогибается рядом со мной, и теплое тело прижимается к моему боку. Дыхание Лили обдает мою грудь, и я не могу удержаться, чтобы не открыть глаза и не посмотреть на нее. Она прижимается ко мне, одна рука лежит на моем сердце. Ее волосы разметались по подушке, лицо расслаблено во сне, губы слегка приоткрыты.
У меня руки чешутся прикоснуться к ней, проследить изгиб ее плеча и напомнить себе, что это реально. Потому что, каким-то образом, после всего, что произошло, она все еще подходит мне так, как была создана.
Я позволяю себе изучить ее. Изгиб ее носа и веер ресниц. Она прекрасна такой – уязвимой и мягкой… и моей. По крайней мере, сейчас.
Она слегка шевелится, и моя рука двигается, прежде чем я успеваю это остановить, убирая волосы с ее лица. Синяк на ее щеке этим утром потемнел, напоминая обо всем, чем она рисковала, вставая между Дэном и мной. Рассеченная губа затянулась. При виде этого у меня до сих пор что-то сжимается в груди, когда я вижу это.
– Ты слишком громко думаешь. – Ее голос хриплый со сна, но губы кривятся в улыбке.
– Я думал, ты еще спишь.
– Ммм. – Она потягивается, ее тело скользит по моему так, что у меня перехватывает дыхание. – Спала. Но ты начал размышлять.
Я провожу пальцами по ее плечу, и она дрожит.
– Я не размышляю.
Она приподнимается на локте, и простыня сползает, обнажая больше кожи утреннему свету. Ее пальцы тянутся, чтобы провести по татуировке возле моего сердца. Ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.
– Скажи мне что-нибудь правдивое.
Эти слова – наша старая заводская игра – застают меня врасплох. На мгновение я возвращаюсь туда, шепчу правду в темноте, потому что ее было легче произносить, когда мы не могли видеть лиц друг друга.
– Я спал. – Признание тихое. – По-настоящему спал. Впервые с тех пор, как я впервые сбежал.
Ее рука замирает.
– Да?
– Да. – Я ловлю ее пальцы, прижимая их к своей коже. – Я даже не помню, чтобы мне что-то снилось.
Выражение ее лица смягчается, и она наклоняется, чтобы поцеловать меня. Когда она отстраняется, в ее глазах читаются слова, которые я не уверен, что готов услышать.
– Мне нужно вернуться в дом. – Я сажусь и разворачиваюсь так, чтобы оказаться к ней спиной. – Я не хочу отставать от работы.
Ее рука гладит меня по спине. Я жду, когда она вспомнит все причины, по которым это не сработает. Придумает о приближающемся заседании школьного совета и о том, что, если ее увидят со мной, будет только хуже. Вместо этого она двигается, прижимаясь к моей спине и обнимая меня за талию.
– Ты ищешь предлог, чтобы уйти?
– Нет. – Моя рука накрывает ее руку, лежащую у меня на груди. Я делаю глубокий вдох и решаю рискнуть. – Это я прошу тебя пойти со мной.
Долгое мгновение она неподвижна, а затем ее губы прижимаются к моему плечу. Ее рука обхватывает мой подбородок, поворачивая мою голову к себе. Я встречаюсь с ней взглядом и позволяю ей увидеть в выражении моего лица все, что ей нужно.
Ее губы изгибаются.
– Хорошо.
Простое принятие в этом единственном слове ломает меня. Я поворачиваюсь, притягивая ее к себе, и целую, прежде чем кто-либо из нас может передумать. Она тает рядом со мной, и какое-то время дом и все, что в нем есть, может подождать.
Позже, намного позже мы наконец покидаем ее квартиру. Поездка на Сидар-стрит проходит в уютной тишине. Ее рука находит мою над консолью, пальцы сплетаются вместе, как будто им здесь самое место, как будто вообще не прошло времени.
Впереди появляется дом, его крыльцо, опоясывающее дом, ловит утренний свет. Окна, которые нуждаются в замене, блестят там, где я их вымыл. Входная дверь все еще нуждается в ремонте, но ступеньки крыльца теперь прочные и больше не угрожают подломиться.
– Ты был занят.
Я пожимаю плечами, но от ее тона во мне разливается тепло. Она изучает дом, пока мы идем к нему.
– Здесь все еще нужно много работать. – Я веду ее вверх по ступенькам, отпирая дверь. – Я не думаю, что Эдвардс много с этим сделал, так что почти все нуждается в починке или замене.
Дверь распахивается, и я отступаю в сторону, пропуская ее первой. Она медленно выходит в коридор, поворачиваясь по кругу, чтобы все осмотреть.
– Вся проводка закончена. – Я прохожу мимо нее на кухню, мне нужно чем-то занять руки. – Сейчас я занимаюсь сантехникой. Главная ванная комната функциональна, и я почти разобрался с кухней. Потом есть крыша, и…
Я останавливаюсь и оборачиваюсь, понимая, что она больше не следует за мной. Я нахожу ее стоящей в дверях гостиной, прижав руку ко рту. Ее глаза обводят каждую деталь комнаты, выслеживая что-то, чего я не вижу.
Гостиная – это единственное пространство, которого я избегаю, сосредоточившись в первую очередь на всем остальном. Она большая, больше любой комнаты, в которой я когда-либо жил, со встроенными книжными полками от пола до потолка по двум стенам. У дальней стены есть камин, он ждет реставрации. Окна по обе стороны пропускают естественный свет, и хотя в комнате пусто, в ней есть что-то такое, от чего сжимается мое сердце каждый раз, когда я вхожу.
– Лили? Ты в порядке?
– Этот дом… – Ее голос звучит мягко. Она поворачивает ко мне лицо. – Ты не узнаешь его?
Я хмурюсь.
– Пока я не получил ключи, я никогда раньше его не видел.
– Ронан… Это в точности то, что ты мне описал… той ночью на фабрике. Разве ты не помнишь?
Я хмуро смотрю на нее, и тут всплывает воспоминание. В один из первых раз, когда она попросила меня рассказать ей что-нибудь, я поделился своей мечтой о доме с книжными полками и крытой верандой, где мы могли бы читать под дождем.
– Я рассказала ему об этом. – Сейчас она не смотрит на меня, ее взгляд прикован к одной из книжных полок. – После вынесения тебе приговора … он нашел меня в библиотеке. Я была… … Я плохо с этим справлялась. Он спросил, не хочу ли я поговорить, и все просто выплеснулось наружу. – Ее голос дрогнул. – Я рассказала ему о доме, который ты описал, о своей мечте иметь место, которому ты, наконец, мог бы принадлежать. Я думаю, я пыталась заставить кого-то… любого… понять, что ты был не тем, о ком они говорили. Что ты видел красоту в вещах и мечтал о будущем, которое они даже представить себе не могли.
Она поворачивается ко мне лицом, в глазах блестят слезы.
– Он знал, Ронан. Он точно знал, что это место будет значить для тебя.
Инстинкт подсказывает мне отрицать это. Сказать, что это просто совпадение. Но потом я вспоминаю, как Эдвардс появился в тюрьме в тот первый раз. Я отказывался с ним разговаривать, но он продолжал приходить каждый месяц. Принося с собой книги, которые я не признавал, пока он был там, но поглощал, как только он уходил.
Разум нуждается в подпитке не меньше, чем тело, Ронан. Особенно здесь.
В то время я не понимал, почему он беспокоится. Теперь, стоя в этом доме, с его пустыми полками и обещаниями будущего, которое я никогда не позволял себе представить, я начинаю понимать, что он делал.
Он что-то строил, создавал место, где я мог приземлиться, когда мне больше некуда было идти. Одно из них основано на мечте, которую я прошептал в темноте единственному человеку, который когда-либо заставлял меня чувствовать, что я что-то значу.
Лили пересекает холл и останавливается передо мной.
– Я так старалась заставить его понять, кто ты на самом деле.
Я протягиваю руку и притягиваю ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы.
– Он слушал. – Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы обхватить ее щеку, осторожно, чтобы не повредить синяк. – Когда никто другой этого не делал, он действительно слушал.
Но он сделал нечто большее. Он действовал в соответствии с этим. Он ждал, пока я выйду, потому что хотел дать мне то, чего никогда ни у кого другого не было.
Дом.
Глава пятьдесят шестая
РОНАН – 18–25 ЛЕТ
Округ удерживает меня, пока не переведут в штат, где мне предстоит еще одно медицинское обследование и еще больше вопросов, на которые я не отвечу. Они документируют каждый шрам, каждую отметину, которые рассказывают историю о том, как я здесь оказался. Охранник приемного отделения присвистывает, когда видит повреждения на моих ребрах.
– Господи, малыш. И давно ты так разгуливаешь?
Я ничего ему не говорю. На самом деле, я вообще ничего не говорю, если не приходится. Обработка занимает вечность. Документы, фотографии, отпечатки пальцев и обыск с раздеванием. Мне выдают тюремную одежду, пахнущую промышленными чистящими средствами, а также предметы первой необходимости – зубную щетку, мыло, простыни, одеяло. Вещей, которых у меня не было дольше, чем я помню.
Моя камера шесть на восемь футов из бетона и стали, с узкой кроватью, привинченной к стене. Матрас тонкий, но все равно мягче, чем на заводском полу. Подушка под моей головой кажется странной. Она слишком мягкая после месяцев сна с рукой, подложенной под щеку. Одеяло грубое и теплое.
В первую ночь я не могу уснуть. В камере никогда не бывает по-настоящему темно – слабый свет из основного помещения снаружи просачивается через окно. Но не свет не дает мне уснуть. Это жара. Настоящее тепло, проникающее через вентиляционные отверстия в потолке. Мое тело не знает, как реагировать на тепло, и я лежу, обливаясь потом.
Питание осуществляется по строгому расписанию. Завтрак в шесть. Обед в полдень. Ужин в пять. Для всех остальных это тюремные помои – безвкусная овсянка, водянистое рагу, хлеб, который приходится жевать. Но после того, как я так долго питался нырянием в мусорные контейнеры и ворованными объедками, а также теми немногими продуктами, которые приносила мне Лили, это настоящий праздник для моего желудка и моих чувств.
Мои руки дрожат, когда они в первый раз передают мне поднос. От еды поднимается пар, и от запаха у меня сводит желудок. Я ем медленно, осторожно. Мое тело забыло, как справляться с обычным приемом пищи.
Другие заключенные замечают это. Риз, живущий через три камеры от моей, наблюдает за мной во время еды. Я узнаю этот взгляд. Я достаточно часто видел его в глазах Дэна Хартмана. Он ищет любой признак слабости, которым можно воспользоваться.
– Парень ведет себя так, словно ужинает в «Ритце», – говорит он своей команде, и они смеются.
Два дня спустя мускулистый пожизненник по имени Джексон сидит напротив меня за завтраком.
– Ты на месте Риза.
Я продолжаю есть, как будто не слышу его.
– Ты глухой? – Его рука хлопает рядом с моим подносом, заставляя все дребезжать.
Я поднимаю на него глаза и позволяю ему увидеть все, что осталось во мне после того, как я чуть не умер на той фабрике. Что бы они ни показывали, это заставляет его остановиться.
– Оставь его в покое. – Тихий голос раздается позади меня. Райли, друг моего сокамерника. Старожил с тюремными мускулами и репутацией сторонника политики. – Парень не ищет неприятностей.
Джексон колеблется, затем встает.
– Ризу это не понравится.
– Мне похуй. – Голос Райли не меняется. – Если у него проблема, он может обсудить ее со мной. Малыш не будет его сучкой. Он и так через многое прошел.
Райли объясняет иерархию, пока мы во дворе после завтрака. Кто чем управляет. Каких охранников можно купить. Каких заключенных следует избегать.
– Риз пытается завладеть каждой новой рыбой, которая появляется. Особенно молодой и красивой. – Он прислоняется к забору. – Но в тебе есть что-то другое, малыш. Что-то, что говорит о том, что ты уже пережил худшее, чем все, что он может с тобой сделать.
Он не ошибается.
В медицинском отделении меня наблюдают, пока я заканчиваю прием антибиотиков, которые они назначили принимать в больнице. Врач, который осматривает меня, никак не комментирует исчезающие синяки или шрамы. Она просто документирует все в моем личном деле и дает мне витамины, чтобы помочь при неправильном питании.
– Ты молод, – говорит она, проверяя мои ребра. – И согласно твоим записям, ты еще не достиг той точки, когда это становится полноценной зависимостью. – Я понимаю, что она имеет в виду. Да, у меня была ломка, пока я ждал судебного разбирательства, но у меня нет абсолютно никакого интереса к поиску какой-либо дозы. – Ты поправишься. Но тебе нужно поесть и отдохнуть. Дай своему организму восстановиться.
Именно этим я и занимаюсь. Впервые за многие годы я отдыхаю, и позволяю теплу проникать в мои кости, и позволяю регулярному приему пищи заполнить пустоты, образовавшиеся во мне от голода. Единственное, с чем я борюсь, – это сон. Мне все еще нужно проверить свое окружение. Я все еще просыпаюсь при каждом звуке. Но я действительно сплю лучше, чем на фабрике.
От меня не ускользает ирония. Мне пришлось чуть не умереть. Мне пришлось вломиться в магазин, намеренно включить сигнализацию и ждать ареста, чтобы, наконец, получить основные вещи, необходимые мне для выживания.
Постель. Регулярное питание. Тепло.
Время измеряется маленькими победами. День, когда я могу сделать глубокий вдох без боли. Утро, когда я просыпаюсь, и мои руки не дрожат, когда я беру поднос с завтраком. В первый раз я ловлю свое отражение и не вижу призрака, смотрящего в ответ.
Райли показывает мне, как выжить, не становясь частью насилия, которое управляет жизнью большинства заключенных. На какие детали работы стоит пойти добровольно. Как избегать команды Риза, не выглядя слабым. Я учусь чинить вещи – начиная со сломанного вентилятора на посту охраны, затем проводку в библиотеке. Быть полезным – значит оставаться в одиночестве.
Тюремная библиотека становится моим убежищем между подсчетами. Она маленькая, совсем не похожа на школьную библиотеку, где я раньше прятался, но в ней есть книги. Настоящие книги. И я провожу там каждый свободный час, который у меня есть.
Через три месяца после моего прибытия охранник останавливается у моей камеры, когда другие заключенные направляются в комнату для свиданий.
– Оливер, ты тоже. У тебя есть посетитель.
У меня сводит желудок. Только один человек может попытаться найти меня здесь, и я не хочу встречаться с ней лицом к лицу. Я не хочу видеть ее в этом месте. Но когда охранник ведет меня в комнату для свиданий – сплошь жесткие пластиковые стулья и металлические столы, привинченные к полу, – там сидит мой старый учитель истории.
Мистер Эдвардс.
– Привет, Ронан.
Я хмурюсь и бросаю взгляд на охранника, который кивает. Я сажусь, но не обращаю на него внимания. Вместо этого я не отрываю взгляда от поцарапанной поверхности стола между нами.
Он кладет что-то на стол. Книгу. Техническое руководство. Оно новое. Чистое. Корешок цел.
– Я подумал, что тебе это может показаться интересным. – В его голосе слышится тот же ровный тон, что и в классе. – Раздел об электрических системах особенно подробен.
Я смотрю на стену позади него. Эдвардс терпеливо ждет, ведя себя так, словно в его распоряжении все время мира.
– Лили рассказывала о тебе, – тихо произносит он. – Я и не подозревал, что вы двое были так близки.
Мои пальцы сжимаются в кулаки, и я качаю головой, один раз.
Он долго изучает мое лицо, затем кивает.
– Хорошо. Что ж, книга твоя. Охранники уже сказали, что это разрешено. Я принесу тебе еще одну в следующем месяце.
Он знает.
Схема повторяется с каждым посещением. Он приносит мне книги – иногда это руководства, иногда художественную литературу. Он пытается упомянуть ее имя еще пару раз, и я каждый раз останавливаю его. Мне не нужно говорить ни слова. Я просто встаю и ухожу. В конце концов, он узнает. Я буду сидеть и слушать, как он говорит, но некоторые темы не подлежат обсуждению. Есть раны, к которым я не позволю ему прикасаться.
Райли замечает книги и то, как я изучаю их в перерывах между работой, во время отдыха, за едой.
– Умный, – говорит он однажды во дворе. – Учишься такому дерьму, которое удержит тебя, когда выйдешь. Лучше, чем закончить, как Джексон. Все, что он умеет делать, – это все ломать.
Ко второму году срока у меня сложилась репутация. Я парень, который может починить что угодно. Охранники и заключенные приносят мне сломанные радиоприемники, вентиляторы, которые не крутятся, электрические розетки, которые искрят. Каждый ремонт – это деньги, дополнительное время в библиотеке, иногда даже дополнительное питание.
Риз снова пытается показать, кто здесь главный. Он посылает двоих из своей команды загнать меня в угол в душевой. Но тюрьма накормила меня, регулярное питание и физические упражнения помогли мне избавиться от всех острых углов голодания и нарастить мышцы. Райли научил меня, как защитить себя. Бой быстро заканчивается, а я все еще стою.
После этого они оставляют меня в покое.
Я узнаю больше, чем просто как все исправить. Я учусь терпению и стратегии. С помощью Райли я выясняю, когда лучше высказаться, а когда промолчать.
– Ты не такой, как все, – говорит он мне однажды днем. Мы обрабатываем деталь в механическом цехе, и он показывает мне, как управлять оборудованием. – У тебя внутри есть искра, малыш. Как только ты выйдешь, ты сюда больше не вернешься.
Эдвардс не пропускает ни одного месяца. В любую погоду он всегда рядом.
На третьем году, во время особенно суровой зимы, я наконец заговорил с ним.
– Почему вы продолжаете приходить?
Он не изображает удивления или радости по поводу прорыва. Он просто достает новую книгу и кладет ее на стол между нами.
– Потому что кто-то должен.
Я думаю о Лили и о том, как она говорила именно эти слова.
– Я не стою того, чтобы меня спасали.
– Всех стоит спасать, Ронан. – Он открывает книгу. – Особенно людей, которые сами в это не верят. Кроме того, я не пытаюсь спасти тебя. Я просто хочу убедиться, что у тебя будут варианты, когда ты выйдешь отсюда.
После этого все меняется. Я начинаю с ним разговаривать. Он приносит больше книг, давая мне больше способов занять свой разум, пока мое тело отслужит свой срок.
Во время дежурства я обмениваю навыки на татуировки. Райли талантливо обращается с самодельным пистолетом, и охранники отводят глаза, пока мы осторожны. Сначала мне достаются мелкие рисунки. Слова, которые что-то значат только для меня.
Шипы, обвивающие мои ребра, отмечают месяцы внутри, становясь плотнее с каждым годом. Под ними слова о девушке с золотыми волосами и призраке, который не позволил ей увидеть, как он плачет. Строки стихов, которые я написал на фабрике, навсегда отпечатались на моей коже.
Райли работает над ними во время отдыха, и он достаточно проницателен, чтобы увидеть, как проявляется рисунок.
– Ты действительно любил ее, не так ли? – говорит он однажды днем, добавляя больше деталей к «шипам».
– Сейчас это не имеет значения.
– Всегда имеет значение. Такая любовь не исчезает, потому что ты этого хочешь.
Я не могу с этим поспорить. Вместо этого я прошу его написать строчку под моим сердцем.
Память истекает кровью во тьме.
– Весело, – бормочет он, но все равно делает это.
Призраки не плачут это видно на моем предплечье каждый раз, когда я смотрю вниз. Это напоминание, предупреждение самому себе о том, кем я стал.
Последний раз Эдвардс навещает меня за две недели до моего освобождения. Он приносит с собой не книги, а стопку бумаг.
– Заявления о приеме на работу. – Он раскладывает их. – Строительные компании. Подрядчики. Люди, которым нужен кто-то, кто понимает, как работают здания, и которые известны тем, что нанимают людей, отсидевших в тюрьме.
Я смотрю на них. На будущее, которое они представляют.
– Зачем вы это делаете?
Я задавал ему один и тот же вопрос во время каждого визита. Раньше он всегда просто улыбался и отводил глаза. На этот раз он смотрит на меня, затем кивает.
– Потому что пять лет назад я наблюдал, как ребенок со слишком большим потенциалом бесследно исчез. Тогда я ничего не предпринял. Сейчас я действую.
– Я сам сделал свой выбор.
– Ты сделал единственный выбор, который у тебя был. – Он пододвигает ко мне бумаги. – Теперь я даю тебе другой.
В день, когда меня освобождают, я уже не тот человек, который попал туда. Пять лет изменили меня так, что я все еще учусь. Мое тело стало сильнее. Мой ум острее. Но самое большое изменение определить сложнее.
Теперь я знаю, как делать больше, чем просто существовать. У меня по-прежнему нет дома или места, где можно остановиться, но я гораздо больше уверен в своей способности выжить.
Эдвардс ждет меня снаружи. Он отвозит меня в мотель, снабжает сотовым телефоном и кое-какой одеждой и отказывается уезжать, пока не убедится, что у меня есть работа, деньги и где остановиться.
– У тебя есть мой номер телефона и адрес, – говорит он в тот день, когда подвозит меня в мой первый рабочий день. – Используй их. Я хочу получать от тебя весточки. Регулярно, Ронан. Не заставляй меня выслеживать тебя.
Я меняю работу. Меняю города. Навыки, которым я научился внутри, позволяют легко находить работу, но что-то внутри меня не дает мне устроиться. Я не могу оставаться на одном месте и постоянно переезжаю. Каждый новый город, каждое новое место работы становятся временными, еще одним местом, через которое я проезжаю.
Верный своему слову, Эдвардс остается на связи. Если от меня не будет вестей в течение пары дней, он напишет. Иногда присылает письма и книги, если я задерживаюсь в одном месте больше чем на неделю. Он никогда не упоминает Лили, но всегда заканчивает наши разговоры одинаково.
– Здесь тебя ждет место, когда ты будешь готов вернуться домой.
Я не готов. Не для того, чтобы остаться или стать частью чего-то. И я не уверен, что когда-нибудь буду готов вернуться туда. Это никогда не было моим домом.
Но я храню его письма и книги и ношу их между городами, потому что они доказывают, что кому-то не все равно, выживу я или нет.
Так проходят два года.
Двигаться. Работать. Выживать.
Потом звонит его адвокат… и все снова меняется.
