Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"

Автор книги: Ли Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Глава пятьдесят девятая
ЛИЛИ – ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Четыре недели назад я стояла в этом же классе, глядя на косые лучи утреннего света, пробивающиеся через окна, и притворялась, что ничего не меняется у меня под ногами. Тогда возвращение Ронана сбило мой мир с толку, оставив меня в шоке и замешательстве, почти подавленную горем, которое, как я думала, я похоронила.

Сейчас? Сейчас мне дышится намного легче.

Мои ученики болтают во время нашей утренней рутины – знакомая симфония тихих голосов, которую я ценю больше, чем когда-либо. Эмма показывает мне свой рисунок индейки. Маркус спорит с Софи о том, чья очередь быть лидером линии. Аромат карандашей, красок и клея наполняет воздух, смешиваясь со слабым ароматом кофе из чашки на моем столе.

Все возвращается на круги своя. По крайней мере, так должно быть. И в некотором смысле так оно и есть.

Но в других…

Улыбка растягивает мои губы в сотый раз за сегодняшний день.

Последние две недели я проводила почти все свое свободное время с Ронаном.

Это не то, что мы планировали. Это вообще не то, что мы обсуждали. Это просто случилось, гравитация снова притянула нас друг к другу, потому что попросту говоря, ни один из нас не может держаться подальше друг от друга.

Его дом все еще представляет собой месиво из пыли и незаконченного ремонта, но начинает казаться, что теперь он видит в этом нечто большее, чем просто обязанность.

Иногда по вечерам я прихожу прямо с работы и сворачиваюсь калачиком в старом кресле, пока он красит плинтуса или латает дыры в стенах. Я наблюдаю за его руками, когда он преображает пространство, в котором работает, и наливаю ему кофе, пока мы разговариваем.

И мы много разговариваем. Обо всем. Книги, которые мы читаем. Мечты, которые у нас были. Он даже рассказывает мне о том, как провел время взаперти. С каждым разговором слова даются все легче. Через пару недель мы собираемся навестить Райли – человека, с которым я с нетерпением жду встречи после того, как услышала все о том, как он помог Ронану приспособиться к пребыванию в тюрьме… и несет ответственность за множество татуировок, покрывающих его тело.

Наши разговоры возвращают меня к тем украденным моментам, которые мы разделяли в старших классах. Когда мы были только вдвоем, обнаружив, что в мире есть еще один человек, который разделяет те же мысли, те же чувства, ту же любовь к книгам и словам.

В другие вечера он появляется в моей квартире после того, как я прихожу домой с работы, снимает толстовку и устраивается на моем диване, как будто ему там самое место. Он заключает меня в свои объятия, и мы теряемся друг в друге, погрузившись в наш собственный мир, где могут происходить чудеса.

В пятницу вечером я заснула на его диване, пока он работал наверху. Я проснулась, укрытая одеялом, с его курткой, засунутой мне под голову вместо подушки, и обнаружила, что он сидит в кресле напротив меня и просто смотрит, как я сплю, с выражением, которое я не могла прочитать.

– Как долго ты там сидишь?

– Недолго. – Но что-то в его голосе подсказало мне, что прошло больше времени, чем он хотел признать.

Мы не говорим о том, кто мы такие, в каких-либо определенных терминах. Мы не проводили границ вокруг этого. Но это уже что-то.

Это видно по тому, как он тянется к моей руке, когда отвлекается, как будто прикосновение ко мне успокаивает его. Это из-за того, что я медлю, когда становится поздно, а на следующее утро мне нужно в школу, ожидая, что он попросит меня остаться или предложит пойти со мной домой.

Во многих отношениях это отличается от того, что было раньше. Мы стали старше, надеюсь, мудрее. Нет никакой срочности или отчаяния, порожденных осознанием того, что наше время на исходе. Это просто медленное повторное открытие всего, что мы потеряли, и познание всего нового, чем мы стали.

Я ловлю себя на том, что думаю о нем в тихие моменты занятий. То, как сжимается его челюсть, когда он погружен в свои мысли, как он потирает затылок, когда чего-то избегает. Он ведет себя так, словно ожидает, что весь мир будет бороться с ним – расправил плечи, поднял подбородок, – но в тихие моменты я вижу усталость, которую он пытается скрыть, страх, что у этого есть дата окончания.

Есть и кое-что еще. Кое-что, что беспокоит меня все больше с каждым днем.

Я ни разу не видела, чтобы он брал в руки книгу или блокнот за те две недели, что мы провели вместе.

У него всегда что-нибудь было – старая книга в мягкой обложке, засунутая в карман, нацарапанные заметки на клочках бумаги. Слова были его спасением, его способом осмысления мира. Но теперь? Теперь он, кажется, избегает их.

Думаю, я заметила это, когда впервые пришла к нему домой, но не совсем запомнила. Эти пустые книжные полки, которые следовало бы заполнить. Когда я спросила, начал ли он думать о том, какими книгами он хотел бы их наполнить, он сменил тему.

Возможно, это не имеет значения. Возможно, я придаю этому слишком большое значение. Но эти вещи были определяющей частью его личности, вплетенной в то, кем он был, и без них мне кажется, что я вижу только фрагменты.

Я не знаю, то ли это потому, что он изменился, то ли потому, что он все еще не верит, что это не закончится.

Интересно, чем он занимается, когда меня нет рядом, а он не работает по дому. Он когда-нибудь сидит спокойно или заставляет себя продолжать двигаться? Интересно, тянется ли он ко мне, когда просыпается в одиночестве, так же, как я тянусь к нему.

За обедом я сижу в комнате отдыха, ковыряю свой сэндвич и вполуха слушаю, как мои коллеги обсуждают свои планы на День благодарения.

– Ты идешь к своей маме? – Спрашивает Клэр.

Я киваю, хотя на самом деле еще не решила. Она будет ждать меня.

– Я уверена, она не будет возражать, если ты возьмешь «плюс один» … если захочешь.

Я поднимаю взгляд.

– Что?

– Да ладно тебе, Лили. Вся школа видела, как он забрал тебя вчера. – Она ухмыляется. – Очень высокий, с большими татуировками, смотрит на тебя так, словно ты повесила луну на небо.

Жар заливает мое лицо.

– Это… сложно.

– Правда? – Она наклоняет голову. – Потому что с того места, где я сижу, это выглядит довольно просто.

Я хочу сказать ей, что она права. Что это просто. Я люблю его, он заботится обо мне, мы должны провести День благодарения вместе. Но слова застревают у меня в горле.

Потому что что, если я попрошу, а он скажет «нет»? Что, если приводить его в мою семью слишком рано? Мы не говорили ни об отпусках, ни о будущем, ни о том, что произойдет, когда его шесть месяцев истекут. На самом деле, мы тщательно избегали всего, что требует рассмотрения в течение пары дней.

И, может быть, в этом есть и моя вина. Может быть, я так же напугана, как и он.

Я смотрю на свой телефон, испытывая искушение написать ему и спросить, но неуверенность останавливает меня. Я не хочу слышать, как он говорит «нет». Или, возможно, я боюсь того, что это может означать, если он скажет «да».

К тому времени, когда наступает время сна, моя голова раскалывается от постоянного шума, вопросов и «Мисс Глэдвин, вы можете мне помочь?», но я все еще улыбаюсь, укутывая сонные тела одеялами и приглушая свет.

Устраиваясь за своим столом, я откидываюсь назад, закрываю глаза и позволяю тишине окутать меня. И тут мой телефон жужжит.

Ронан: Нужно встретиться с адвокатом позже, чтобы услышать о последней части завещания. Пойдешь со мной?

Я смотрю на слова, перечитывая их дважды, затем трижды. Медленно на моем лице расплывается улыбка.

Я знаю, что Эдвардс оставил ему дом, ежемесячный доход и трастовый фонд, доступ к которому он сможет получить по истечении шести месяцев. Помимо этого, Ронан говорит, что понятия не имеет, о чем еще идет речь. Но это приглашение познакомиться с ним кажется важным. Это кажется важным.

Я уже знаю свой ответ до того, как напечатаю его.

Я: Во сколько?

Его реакция последовала незамедлительно.

Ронан: После окончания школы. Хочешь, я заеду за тобой, или ты хочешь сначала заехать домой?

Прошло две недели после заседания совета директоров, а он все еще проверяет, все ли в порядке с тем, что меня видят с ним.

Я: Заезжай за мной. Мы могли бы сходить куда-нибудь поужинать после?

Появляются три точки, затем исчезают, затем появляются снова.

Ронан: Да. Я бы с удовольствием.

Я на секунду прижимаю телефон к груди, тепло наполняет меня, прежде чем положить его на стол. Быстрый взгляд на часы говорит мне, что до конца дня еще три часа. Но сейчас все кажется по-другому. Легче.

Конечно, я, возможно, слишком много думаю. Возможно, он просто просит кого-нибудь посидеть рядом с ним, пока он узнает новости о своем наследстве. Но я не думаю, что это так. Я думаю, что он делает еще один шаг вперед и доверяет мне то, что важно для него.

Мне следовало бы нервничать из-за того, что собирается сказать ему адвокат. И я нервничаю, немного. Но не так сильно, как я надеюсь, что это начало чего-то, чего ни один из нас не хочет терять.

Глава шестидесятая
РОНАН

Я не остался у Лили прошлой ночью. Она рано встала, а я был слишком беспокойным и не дал бы ей уснуть, поэтому я вернулся в дом и поработал над вещами, которые не производили бы шума и не беспокоили соседей.

Но сейчас, ранним утром, пока в доме тихо, я сижу за кухонным столом, разложив перед собой книги. Я открываю блокнот, и страницы заполняются моим почерком, мысли выливаются на бумагу, пока весь остальной мир спит.

Это началось неделю назад. Я лежал в постели, не в силах заснуть, и вдруг не мог перестать думать о словах, которые когда-то писал. Стихи, которые я нацарапывал на всем, что мог найти. Годами я убеждал себя, что часть меня мертва, что я убил ее вместе со всем остальным, когда оттолкнул Лили.

Но потом она вернулась в мою жизнь… и слова вернулись вместе с ней.

Сначала я боялся их записывать. Испугался, что изложение их на бумаге сделает их реальными и сделает меня уязвимым так, как я не могу себе позволить. Но потребность росла до тех пор, пока я больше не мог ее игнорировать.

Итак, я начал писать. Просто для себя. Чтобы посмотреть, смогу ли я все еще.

И я могу.

Я провожу пальцами по тому, что написал прошлой ночью после ухода Лили.

Лили, не задумываясь, сбрасывает туфли у двери, осваиваясь в пространстве, как будто ей всегда суждено было быть здесь. Она проходит по дому, оставляя в тишине свои следы. Когда она уходит, становится пусто.

Она засыпает рядом со мной. Ее пальцы впиваются в мою рубашку, удерживая ее даже во сне.

Она витает в воздухе, в комнатах, на страницах, которые я продолжаю заполнять ее именем. Я никогда не думал, что этот дом когда-нибудь станет моим домом. С ее участием я почти верю, что это возможно.

Пока я пишу, на заднем плане жужжит кофеварка. Сон никогда не приходит легко, даже сейчас. Но эти тихие моменты отличаются от тех, что были раньше. Вместо того, чтобы ждать, когда что-то сломается, они ощущаются как передышка. Время, когда я могу разобраться во всем, что не могу сказать вслух.

Солнце показывается из-за горизонта, окрашивая кухню в золотистые тона. Я закрываю блокнот и кладу его обратно в ящик, где я его хранил, вместе с другими, которые я заполнил за последние несколько ночей. Позже я снова их достану. Я напишу о сегодняшнем дне, о Лили и о том, как ее присутствие делает все более реальным, более стабильным.

Однако сейчас я заполню свободное время ремонтом по дому.

Я остановился передохнуть, когда снаружи хлопнула дверца машины. Мое тело автоматически напрягается – старые инстинкты умирают с трудом, – но это всего лишь Том, он стоит возле своей машины с кружкой кофе и счищает снег с окон.

Мой телефон жужжит. Когда я проверяю, это напоминание из офиса Митчелла о встрече во второй половине дня.

У меня сразу скручивает живот. Я должен пойти и выяснить, каковы оставшиеся условия завещания Эдвардса. Что бы он ни оставил напоследок, это должно что-то значить. Я просто не знаю, хочу ли я выяснять, что именно. И есть маленькая часть меня, которая задается вопросом, не здесь ли все разваливается на части. Если последнее условие будет невозможно выполнить, и показать, что все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Качая головой, я отгоняю эту мысль и возвращаюсь наверх, чтобы продолжить работу над ванной. Плитка лежит аккуратными стопками – простые белые шестиугольники для пола, крупноформатная серая грифельная доска для душа. Это такая отупляющая работа, которая мне нужна, чтобы отвлечься от мыслей о предстоящей встрече позже.

Когда я в следующий раз проверяю время, уже почти час. Я делаю паузу, достаточную, чтобы вытереть руки и взять телефон. Я смотрю на пустой экран сообщения дольше, чем хочу признаться, мой палец зависает над именем Лили.

Я мог бы пойти один. Я должен пойти один. Это моя проблема, с которой нужно разобраться.

Но я не хочу.

Я набираю сообщение, прежде чем успеваю отговорить себя от этого.

Я: Нужно сходить к адвокату позже, чтобы услышать о последней части завещания. Пойдешь со мной?

Я смотрю на это слишком долго, ожидая, когда слова перестроятся во что-нибудь, что не будет звучать так… нуждающе. Этого не происходит. Я нажимаю отправить.

Когда она отвечает почти сразу, а затем сообщает, что хочет, чтобы ее забрали из школы, и предлагает поужинать после, напряжение спадает с моих плеч.

Она не сказала «нет».

К тому времени, когда мне нужно уходить, чтобы забрать ее, половина пола готова. Мои руки грязные, а колени болят от стояния на полу. Я быстро принимаю душ, ловя свое отражение в запотевшем зеркале. Мужчина, смотрящий на меня, выглядит иначе, чем тот, кто первым вошел в этот дом.

Может быть, меньше призраков. Или просто меньше страха.

Когда я подъезжаю, школьная парковка наполовину заполнена. Во дворе стоят несколько учителей. Некоторые из них оглядываются, но то, как они выглядят, уже не поражает меня так, как несколько недель назад.

Лили выходит из здания, волосы выбились из того места, где она их собрала, на щеке потеки краски. Увидев меня, она улыбается, и это зажигает все во мне.

Она садится на пассажирское сиденье и перегибается через центральную консоль, чтобы поцеловать меня.

– Готов?

Я беру ее за руку, переплетая наши пальцы.

– Да.

Я не готов. Я ни в малейшей степени не готов к тому, что ждет в офисе Митчелла. Но я все равно выезжаю со стоянки, чувствуя тепло ее руки в своей.

Я еду по городу, пока ее пальцы выводят узоры на моем бедре, и мое сердце колотится сильнее, чем ближе мы подъезжаем к офису. Я пытаюсь сосредоточиться на ее прикосновении, а не на растущем страхе, нарастающем у меня внутри.

Когда мы находим место для парковки и идем к офису Митчелла, то обнаруживаем Тома, ожидающего снаружи. Это останавливает меня на полпути.

– Что…

Он выпрямляется, прислонившись к стене.

– Как раз вовремя.

Я хмуро смотрю на него.

– Почему ты здесь?

Он кивает в сторону двери кабинета.

– Почему бы нам не зайти внутрь и не выяснить?

Прожив по соседству с этим мужчиной последние четыре недели, я знаю, что лучше не пытаться вытянуть из него больше, поэтому я следую за ним внутрь, крепко сжимая руку Лили в своей.

– Мистер Оливер. Мисс Глэдвин. Митчелл уже ждет в приемной. Как раз вовремя. Пожалуйста, пройдите сюда.

Его кабинет кажется меньше, чем в прошлый раз, когда я был здесь. Может быть, это потому, что я не один. Пальцы Лили переплетаются с моими, пока мы сидим. Том садится на стул у окна, выражение его лица ничего не выражает.

Моя нога дергается. Я заставляю ее остановиться.

– Окончательные условия завещания. – Митчелл достает толстый конверт. – Мистер Эдвардс очень точно указал время составления этого письма.

Я заставляю себя дышать и готовлюсь к тому, что мне скажут, что мне пора уходить.

– Он хотел, чтобы у тебя было время, – продолжает Митчелл. – Он хотел, чтобы ты освоился и начал обустраивать дом. Но в основном… – Он бросает взгляд на Лили. – Он хотел убедиться, что в этой части ты будешь не один.

Он протягивает конверт через стол.

Я застыл на месте, не могу даже поднять руку, чтобы взять его.

– Ронан? – Голос Лили мягкий, но он прорывается сквозь мой паралич.

Я беру конверт пальцами, которые кажутся мне чужими, и открываю его. Внутри письмо, написанное на знакомой бумаге. На той же бумаге, на которой он писал все записки и письма, которые посылал мне на протяжении многих лет.

Ронан,

Ты провел слишком много времени в одиночестве. Теперь это прекратится.

Возможно, ты этого еще не видишь, но твое место здесь. И тебе не обязательно выяснять, что будет дальше, в одиночку.

Последнее условие твоего наследования касается не денег или собственности, а людей.

Том здесь не просто за поддержкой. Он здесь, потому что тебе нужен кто-то, кто не позволит тебе исчезнуть. Он согласился проведывать тебя и напоминать, что ты здесь не просто проездом. Он здесь, чтобы убедиться, что ты не скатишься обратно в режим выживания.

То, что мне нужно, чтобы ты сделал сейчас, важно. Это то, о чем ты никогда не хотел говорить.

Лили.

Она – сердце всего этого. Твое сердце. Ты доверял ей. Ты любил ее. И я думаю, что любишь до сих пор. Может быть, ты еще не знаешь, что с этим делать, но я знаю.

Она – часть этого последнего условия.

Ты должен впустить кого-нибудь, Ронан. Ты должен выбрать остаться.

Итак, вот в чем дело.

Я хочу, чтобы ты обратился к ней, если ты еще этого не сделал. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней, позволил ей узнать тебя снова и увидеть, кем ты стал. И в течение следующих пяти месяцев я хочу, чтобы ты встречался с ней здесь, в офисе Митчелла, раз в месяц. Тебе не нужно говорить ничего глубокого или обнажать свою душу. Ты просто должен появиться. Так же, как я навещал тебя в тюрьме, месяц за месяцем, независимо от того, разговаривал ты со мной или нет.

Том тоже там будет. Тебе это не обязательно должно нравиться. Но я хочу, чтобы ты попробовал. Я думаю, Лили тоже этого захочет.

Ты слишком долго был никем. Я хочу, чтобы ты понял, каково это – быть кем-то. Быть частью чего-то.

Харрис

Слова расплываются. Мои глаза горят. Я сжимаю письмо так крепко, что оно мнется у меня в пальцах.

Лили сильно сжимает мои пальцы. Когда я смотрю на нее, в ее глазах блестят слезы. Она читает через мое плечо, прижав другую руку ко рту.

Том тихо вздыхает. Когда я смотрю на него, его глаза тоже подозрительно блестят.

– Он рассказал мне об этом год назад, – говорит он. – Спросил, готов ли я это сделать. Я сказал «да», прежде чем он закончил объяснять. Он знал, что ему осталось недолго. Рак распространился слишком далеко.

Мое горло слишком сжато, чтобы говорить. Он никогда не говорил мне, что болен, никогда не упоминал об этом в письмах или текстовых переписках.

Митчелл прочищает горло.

– Мисс Глэдвин, очевидно, нужно будет ознакомиться с условиями, но поскольку она сейчас здесь, с вами … Я не думаю, что она будет возражать. Но окончательное решение остается за вами. Если вы согласитесь, мы назначим первую встречу.

Я снова смотрю на письмо, пробегая глазами по почерку Харриса и словам, которые он написал, потому что он знал, что мне понадобится кто-то, кто заставит меня остаться. Слова в моей руке значат больше, чем когда-либо могли значить деньги. Больше, чем дом. Потому что Харрис знал. Он видел сквозь каждую стену, которую я построил. И даже сейчас он все еще пытается спасти меня.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и даю Митчеллу свой ответ.

Эпилог
РОНАН – ГОД СПУСТЯ

Ужин в доме мамы Лили уже должен казаться нормальным. Мы приходим сюда каждую неделю в течение нескольких месяцев. Условие, предложенное ее мамой, и то, в котором я не знал, что нуждаюсь, но не могу представить себе жизнь без него. Но сегодня День Благодарения, и это все меняет. В прошлом году я тоже провел его здесь, и все это время был на взводе, прекрасно осознавая историю, которую принес с собой, а также второй шанс, который дала мне Лили.

Год назад я бы никогда не поверил, что так сложится моя жизнь – меня примут в семью, и я больше не буду чувствовать, что одной ногой стою за дверью. Снова пишу. Проявил себя так, как того хотел Эдвардс, и узнал, что значит быть ответственным перед людьми, которым не наплевать.

В этом году все комфортно, легко. Меня окружает такое тепло, о котором я никогда не думал, что у меня будет.

Кухня наполнена ароматом индейки и пирога, звуками разговоров и смеха. Мы закончили есть час назад, и я помогал ее маме убирать со стола и говорил о книге, над которой работаю – стихи и мемуары сплетены воедино. Кэссиди, Лили и ее сестра Роуз ссорятся из-за чего-то, что на самом деле никого из них не волнует, их голоса теперь стали привычным фоном в моей жизни.

Мой телефон жужжит в кармане, удивляя меня. Лили здесь. Кэссиди тоже. Это мог быть Том, но обычно он просто появляется, а не пишет смс.

Когда я достаю его, ожидающее меня сообщение взрывает все рациональные мысли в моей голове.

Одна фотография. Одно сообщение.

Лили: Держу пари, ты не можешь сохранить серьезное выражение лица.

Я нажимаю на изображение, и мои легкие перестают работать.

Это фотография Лили, распростертой на нашей кровати, обнаженной, с пальцами между ног, подставляющей себя камере. Изображение не дразнящее. Это непристойно. Это грязно. Это чертовски великолепно. И она отправила это, пока я разговаривал с ее матерью.

Жар пробегает по моему позвоночнику, как огонь, и мой член вытягивается по стойке смирно. Я разворачиваюсь лицом к стойке, прежде чем кто-нибудь заметит, возбуждение прожигает каждый дюйм контроля, который, как я думал, у меня был. Моя хватка за пивную бутылку становится смертельной.

Поворачивая голову, я ищу ее. Она сидит за столом, потягивает вино, совершенно невозмутимая.

Она точно знает, что делает со мной.

Я тяжело выдыхаю, провожу языком по нижней губе, изо всех сил стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Никто другой в этой комнате понятия не имеет, что она только что объявила войну.

Я сохраняю непроницаемое выражение лица, пока набираю ответ.

Я: Ты заплатишь за это.

На столе загорается телефон Лили. Она читает мое сообщение, ее губы слегка изгибаются, прежде чем она проводит большими пальцами по экрану.

Лили: Я надеюсь на это. Найди меня.

Затем, как будто она еще не свела меня с ума, она лениво потягивается и встает.

– Я собираюсь в ванную. Сейчас вернусь.

Никто не задает вопросов. Никто даже не поднимает глаз. Она выходит, покачивая бедрами, и исчезает в коридоре. Я даю ей десять секунд, прежде чем оттолкнуться от прилавка.

– Я забыл зарядное устройство для телефона в машине.

Кэссиди едва смотрит в мою сторону. Мама Лили смеется.

– Не замерзни там до смерти.

Я выхожу за дверь и иду по коридору, прежде чем она заканчивает говорить. Лили в ванной нет, но дверь в комнату для гостей слегка приоткрыта. Я толкаю ее, вхожу внутрь и закрываю за собой.

Она прислоняется к комоду, скрестив руки на груди, с самым самодовольным выражением, которое я когда-либо видел на ее лице.

– Это заняло у тебя достаточно много времени.

В ответ я запираю дверь, затем протягиваю к ней руку и толкаю к двери. Ее вздох перерастает в смех, задыхающийся и порочный, когда мои пальцы сжимаются на ее горле.

– Ты думаешь, это смешно? – Другая моя рука скользит вверх по ее бедру, задирая платье выше, и я обнаруживаю, что на ней нет трусиков. Я стону.

Она запрокидывает голову и улыбается мне.

– Я думаю, что это весело.

Мои пальцы опускаются между ее ног. Она уже чертовски промокла. Мои пальцы сжимаются на ее горле.

– В опасную игру ты играешь.

Она напевает, покачивая бедрами и потираясь о мои пальцы.

– Тогда накажи меня за это.

Черт.

Прошедший год многому научил меня об этой женщине, обо мне и о том, кто мы такие вместе. Чем комфортнее нам становилось, тем легче было делиться тем, что нам нравится, что нас возбуждает, а что нет.

Лили нравится, когда я беру контроль в свои руки. Мне нравится, когда она дразнится.

Я целую ее, сильно, втягивая ее нижнюю губу в свой рот, прежде чем прикусить ее ровно настолько, чтобы заставить ее застонать. Мои пальцы скользят внутри нее, сжимаясь, и она ахает, впиваясь ногтями в мой бицепс.

– Ронан.

– Твоя мама прямо по коридору. – Мой большой палец обводит ее клитор. – Не думаю, что она хочет слышать, как ее дочь кончает прямо на мои пальцы. – Мой голос понижается. – Или, может быть, это то, чего ты хотела? Ты хочешь, чтобы я сошел с ума в доме твоей мамы?

Ее пальцы сжимают мою рубашку.

– Это именно то, чего я хочу.

Ее признание заставляет меня смеяться. Конечно, она, блядь, шутит. Эта женщина точно знает, что делать, чтобы возбудить меня. Не то чтобы это требовало многого. Все, что ей нужно сделать, это посмотреть на меня, и я обдумываю самый быстрый способ раздеть ее.

Я высвобождаю пальцы и делаю шаг назад, затем стягиваю платье через ее голову. За ним следует ее лифчик, и я пользуюсь моментом, чтобы оценить, как она выглядит. Ее кожа раскраснелась, соски как бисеринки, киска… Что ж, это искушение, которое я не могу игнорировать.

Мои пальцы скользят вниз по ее бокам, в то время как мой рот находит ее горло, покусывая и посасывая дорожку вниз к ее груди. Мой язык скользит по ее соску, исторгая из нее сдавленный стон. Я опускаюсь на колени, раздвигаю ее ноги плечами и большими пальцами раздвигаю ее.

– Из всех вещей, за которые я благодарен… – Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее снизу вверх. – Это первое в списке.

Первое прикосновение моего языка к ее клитору приводит к тому, что ее руки оказываются у меня на макушке. Второе – она царапает ногтями кожу моей головы. И затем она подается вперед, извиваясь напротив моего рта, преследуя мой язык, принимая все, что я даю ей. Мои пальцы проникают в нее. Сначала один, потом два, третий, и она хнычет, прижимая руку к губам, чтобы приглушить издаваемые ею звуки.

Я подвожу ее к краю, раз… другой… Затем, пока она дрожит, трясется, умоляет, я отстраняюсь и встаю.

– Тебе нравится мучить меня, Phare? – Мой голос грубый, дразнящий, когда я разворачиваю ее лицом к двери и снова просовываю в нее палец.

– Ронан, пожалуйста. – Она отталкивается от моей руки, запрокидывая голову.

Я запускаю свободную руку в ее волосы и поворачиваю ее лицо, чтобы поцеловать ее, мои пальцы ласкают ее киску, пока она не начинает дрожать от желания кончить. Только тогда я наклоняюсь, чтобы освободить свой член. Ее рука тянется назад, обхватывая меня и поглаживая. Я стаскиваю ее с себя, поднимаю ее запястья над головой и прокладываю поцелуями дорожку вниз по ее шее.

– Не в этот раз, детка. – Я опускаюсь между нами, поднимаю член и вонзаюсь внутрь одним глубоким толчком.

Она пытается заглушить свои крики, прижимая рот к руке.

– Это то, о чем ты думала, когда делала ту фотографию? – Я выдвигаюсь почти до упора, затем достаю обратно.

Она всхлипывает.

– Да.

– Ты отчаянно нуждалась во мне?

Прерывистый звук срывается с ее губ. Она близко. Я чувствую это по тому, как она напрягается рядом со мной. Я сильнее прижимаю ее к двери, втискиваясь в нее так, как, я знаю, ей нравится.

– Ты хочешь кончить?

– Пожалуйста.

Моя рука накрывает ее грудь, пальцы сжимают сосок, а затем опускаются ниже, чтобы найти ее клитор, дразня и поглаживая, пока она не начинает извиваться, не в силах приглушить издаваемые ею звуки.

Когда она, наконец, сдается, ее тело сжимается вокруг моего, это вызывает мой собственный оргазм. Я следую за ней по краю, постанывая напротив ее кожи, когда изливаю все, что есть у нее внутри.

Долгое мгновение не слышно ничего, кроме звука нашего прерывистого дыхания. Затем она смеется, звук прерывистый.

– Не за что.

Я выхожу из нее, оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем она могла бы воспользоваться, чтобы убрать беспорядок, который я оставил внутри нее. На комоде стоит коробка с салфетками. Я беру горсть и зажимаю их у нее между ног, помогая ей привести себя в порядок.

И, стоя там, пытаясь отдышаться, глядя на великолепную женщину передо мной, я прихожу к решению. Я ждал идеального момента. Подходящее время. Романтический жест, которого она заслуживает. Но кольцо прожигало дыру в моем кармане в течение трех месяцев, потому что я все не находил подходящего момента.

Это мы. Настоящие, беспорядочные и совершенные.

Я лезу в карман и опускаюсь на одно колено.

Она смотрит на меня, все еще смеясь.

– Не думаю, что смогу пройти еще один раунд, не…

Выражение ее лица меняется. Она замирает. Ее губы приоткрываются, а глаза останавливаются на маленькой бархатной коробочке в моей руке.

– Ронан…

– Я люблю тебя, Лили. – Мое сердце стучит у меня в ушах. – Выходи за меня?

Она моргает. Еще немного смотрит на меня.

– Это не смешно.

Я открываю коробочку, показывая кольцо внутри. Кольцо с бриллиантом в окружении рубинов. Простое. Классическое. Идеальное.

Лили сглатывает.

– Как долго ты носишь его у себя?

– Некоторое время, пытаюсь выбрать подходящее время.

Она прерывисто вздыхает.

– И это все?

Я наклоняю голову.

– Ты прислала мне фотографию обнаженной во время ужина в честь Дня благодарения в доме твоей мамы. Скажи мне сама.

Она смотрит на меня еще секунду… Затем набрасывается на меня и целует так крепко, что мы чуть не сбиваем лампу с прикроватной тумбочки. Она целует меня, плачет и смеется одновременно.

– Да, – выдыхает она мне в рот. – Да… тысячу раз да. Я так сильно люблю тебя.

Я надеваю кольцо ей на палец, наблюдая, как оно переливается на свету. Идеальное. Совсем как она. Обнимая ее, я приподнимаю ее голову, чтобы поцеловать.

– Думаю, я полюбил тебя с той самой первой записки, которую ты мне написала. Я просто не думал, что мне позволят быть с тобой.

– Но теперь-то ты знаешь? – Ее голос такой мягкий, ранимый, что это сводит меня с ума.

– Да. – Я прижимаюсь своим лбом к ее. – Теперь я знаю.

Она снова целует меня, затем отстраняется, ее глаза расширяются.

– О боже, теперь мы должны вернуться туда. Что мы скажем?

Я наклоняю голову, чтобы поцеловать ее в плечо.

– Мы можем сказать им, что обручились в комнате для гостей.

– Мы ни в коем случае не скажем им об этом.

Улыбка на моих губах кажется более естественной, чем когда-либо прежде.

– Посмотрим.

Она одевается, пока я помогаю, мы оба украдкой целуемся, она смотрит на кольцо каждые несколько секунд, как будто не может поверить, что оно настоящее. Прежде чем мы выходим из комнаты, я еще раз прижимаю ее к себе.

– Спасибо тебе.

– За что?

– За то, что писала эти записки и встречалась со мной. За то, что не разочаровалась во мне. – Я обхватываю ладонями ее лицо. – За то, что научила меня, что призраки могут перестать преследовать и начать жить.

Ее глаза снова наполняются слезами.

– Я люблю тебя, Ронан.

– Я тоже тебя люблю.

Я провел годы, веря, что некоторым людям никогда не суждено принадлежать. Что моя история написана исчезающими чернилами – в один момент была, а в следующий исчезла.