Текст книги "Призраки не плачут (ЛП)"
Автор книги: Ли Энн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
Глава седьмая
РОНАН
Я не знаю, как долго я стою на тротуаре перед домом, прежде чем поднимаюсь по дорожке. Мои ботинки остаются стоять на потрескавшемся бетоне, пока я смотрю на белый сайдинг, который местами посерел, и крышу, слегка провисшую с одной стороны. Справа есть подъездная дорожка, достаточно большая для двух машин, с лужайкой, простирающейся от ступенек, ведущих к входной двери. От тротуара его отделяет белый штакетник с прорехами там, где прогнили рейки.
Мои пальцы сжимают ключ в руке. Я крепко сжимал его всю дорогу от офиса Митчелла, и на моей ладони остался отпечаток его формы.
Школьные учителя не оставляют дома ученикам, которые испортили все, к чему прикасались. Особенно они не оставляют их бывшим заключенным, которые пять лет учились выживать в бетонной коробке. Но Эдвардс был другим. Я знаю, что он из богатой семьи. Я знаю, что он преподавал историю в средней школе, потому что ему это нравилось. Чего я не знаю, так это почему он оставил все это мне.
Но вот я здесь. Стою на тротуаре перед домом, который знавал лучшие дни, но все еще хранит надежду, написанную в его костях.
Ключ заедает в замке входной двери, когда я, наконец, двигаюсь. Мне приходится подергать его, прижимая плечом к дереву, прежде чем он наконец поддается. Дверь громко протестует, петли скрипят от неиспользования.
Сначала на меня обрушивается затхлый воздух. Затем пыль. Я совершаю ошибку, вдыхая, когда дверь поднимает облако пыли, и следующие несколько минут задыхаюсь.
Когда я наконец переступаю порог, мои ботинки оставляют отпечатки на серой пленке, покрывающей деревянный пол. Передо мной открывается прихожая, достаточно широкая, чтобы я мог вытянуть обе руки и при этом не коснуться ни одной из стен. Сами стены оклеены облупившимися обоями, которые, возможно, когда-то были голубыми. Теперь они цвета застарелого сигаретного дыма и завиваются в уголках.
Все отдается эхом – мои шаги, дыхание, медленный стук капель, доносящийся откуда-то сверху. Свет проникает через грязные окна по обе стороны от входной двери, улавливая пылинки, которые танцуют в воздухе. Слева поднимается лестница. Дверные проемы открываются с обеих сторон. Я направляюсь к тому, что находится ближе всего ко мне справа.
Гостиная больше, чем я ожидал. У стены стоит старый диван, покрытый белой простыней, пожелтевшей от времени. Здесь есть два кресла, тоже покрытых чехлами, и кофейный столик с водяными кругами, покрывающими поверхность. В стены встроены пустые книжные полки, они пустые и пыльные.
По потолку расползается пятно от воды. Вероятно, крыша протекает. Я добавляю это к составленному мною мысленному списку вещей, которые мне нужно будет исправить.
В груди слишком тесно. Пыль оседает в легких, покрывая их, затрудняя дыхание.
– Пиздец. – Слово отражается от стен.
Я выхожу из комнаты и поворачиваюсь ко второй двери. Эта закрыта и заедает, когда я пытаюсь ее открыть. От сильного толчка дверь открывается, и я переступаю порог.
Кухня – это капсула времени. В шкафчиках до сих пор стоит посуда, покрытая пылью, как и все остальное в доме. Тарелки с выцветшими цветочными узорами по краям. Чаши разных размеров. На полках расставлены старые приборы, видавшие лучшие времена, но холодильник все еще гудит, когда я включаю его в розетку, и я думаю, что плита тоже будет работать. Кухонный стол из цельного дерева, стулья придвинуты, как будто кто-то только что ушел и никогда не возвращался.
Кофейные кружки висят на крючках, покрытые пылью, как и все остальное.
Я нахожу ключи от гаража и мастерской в кухонном ящике вместе со старыми меню еды на вынос и стопкой чистых блокнотов. Это такие тетради, которые Эдвардс обычно раздавал студентам, – бумага хорошего качества, прочные обложки. На верхней его рукой написано мое имя.
Я провожу пальцами по буквам.
Р-О-Н-А-Н.
Вот тогда до меня доходит. Что это он все подстроил. Спланировал. Точно так же он появлялся в тюрьме месяц за месяцем, принося книги и тихие беседы, отказываясь позволить мне исчезнуть окончательно.
Пять лет визитов, о которых я не просил, но не мог отказать. Я прогоняю воспоминания.
Из кухни есть дверь, ведущая в гараж, где стоит «Хонда», тоже покрытая пылью. Регистрация и страховка в бардачке, все на мое имя, датированы шестимесячной давностью. Месяц спустя он был мертв.
Знал ли он? Должно быть, знал. И все же он не сказал мне ни слова.
Лестница скрипит под моим весом, но перила из цельного дуба, под слоями грязи. Моя рука сжимается на них, пробуя на прочность. Они держатся прочно, построены на века.
Второй этаж больше похож на предыдущий. Три спальни, каждая с мебелью, покрытой простынями. В ванной комнате, соединенной с главной спальней, установлена ванна на ножках. В гардеробной все еще есть вешалки, сейчас они пусты и стучат друг о друга на сквозняке, который откуда-то доносится.
Еще один пункт на заметку, который нужно будет изучить позже.
Я выхожу из этой комнаты и нахожу самую маленькую спальню, где срываю простыни с кровати, оставляя повсюду еще больше пыли. Матрас все еще в полиэтиленовой пленке. Новый и неиспользованный.
У одной стены стоит комод. Под окном – письменный стол. Вся обычная мебель, ничего особенного.
В тюрьме у меня была одна смена одежды и одновременно три книги из библиотеки. Это было все, что у меня было в мире. Теперь я стою в спальне дома, который принадлежит мне.
Засовываю руки в карманы толстовки, мои пальцы касаются бумаги. Банковские документы. Я думаю, мне следует пойти и сделать заключительные части этого сюрреалистического опыта, чтобы сделать его реальным. Я направляюсь к входной двери, затем останавливаюсь и возвращаюсь через кухню в гараж.
Машина заводится, как только я поворачиваю ключ зажигания. На связке ключей есть пульт дистанционного управления гаражными воротами, и я выезжаю задним ходом на дорогу, все еще не в силах осознать тот факт, что это происходит.
Вестибюль банка весь из полированного мрамора и осуждающей тишины. Охранник внимательно наблюдает за мной, пока я иду к стойке, глубоко засунув руки в карманы, чтобы скрыть дрожь, которая никак не прекращается.
– Чем я могу вам помочь? – Улыбка кассирши угасает, когда она видит меня, ее взгляд останавливается на черной краске, виднеющейся над воротником моей футболки.
– Нужно получить доступ к моей учетной записи. – Я перекладываю документы Митчелла через стойку. – Это было организовано Харрисом Эдвардсом.
Она изучает документы, нахмурившись, и я задерживаю дыхание, ожидая, что она скажет мне, что все это неправильно, а затем вызовет охрану, чтобы меня вышвырнули.
– Минутку, пожалуйста. – Она берет свой телефон, и я беру себя в руки, когда она шепчет в него. Когда она кладет трубку, все ее поведение меняется. Ее губы растягиваются в улыбке, а голос становится значительно теплее. – Мистер Барнс сейчас подойдет к вам, мистер Оливер. Не могли бы вы просто присесть?
Я отхожу в сторону, но остаюсь стоять. Проходя мимо меня, женщина крепче сжимает свою сумочку. Ребенок показывает на мои татуировки, спрашивая, что это такое, прежде чем его мама утихомиривает его и спешит прочь.
– Мистер Оливер? – Появляется мужчина в накрахмаленном сером костюме, протягивает руку. – Я Джеймс Барнс. Пожалуйста, зайдите в мой кабинет.
Его офис кричит о деньгах. Стены увешаны наградами, на столе – семейные фотографии. Все отполировано и неизменно. Жизнь, построенная на твердой почве, а не на зыбучих песках.
Он машет рукой в сторону кресла напротив и запускает что-то на своем компьютере.
– Ах да, трастовый счет Эдвардса. Все уже устроено. Нам просто нужно подтвердить вашу личность и получить вашу подпись на нескольких документах.
Я протягиваю ему свои водительские права. Фотография ужасна, но мой тюремный снимок был еще хуже. По крайней мере, это связано с чем-то, что дает мне права, а не отнимает их.
– Идеально. – Он печатает пару секунд, затем достает стопку бланков. – Мне нужно, чтобы вы расписались здесь, чтобы подтвердить получение дебетовой карты, и здесь, чтобы у банка была запись о вашей подписи. Укажите на этих страницах условия счета и лимиты снятия средств. Есть два счета. Один из них предназначен для повседневного использования, при котором первого числа каждого месяца будет вноситься депозит в размере десяти тысяч. Депозит в этом месяце будет зачислен, как только вы зарегистрируетесь, а затем он будет продолжаться первого числа после этого. По истечении первых шести месяцев, если вы выполнили условия завещания, остальная часть средств будет переведена на ваш счет. Я уверен, мистер Митчелл уже объяснил вам все условия. Второй счет – сберегательный. Вам решать, хотите ли вы внести какую-либо часть своего дохода на этот счет, но мистер Эдвардс хотел убедиться, что оба варианта доступны для вашего использования.
Десять тысяч долларов. Каждый месяц в течение шести месяцев. Больше денег, чем я когда-либо видел сразу.
Я подписываю все, что он кладет передо мной, и как только я заканчиваю, он собирает все листы и встает.
– Позвольте мне пойти и оформить это, затем я получу вашу дебетовую карту. Вам также нужна чековая книжка?
– Нет, спасибо.
– Я настоятельно рекомендую…
– Достаточно будет просто карточки.
Он исчезает и возвращается через несколько минут с дебетовой картой и копиями всех подписанных бланков. Он снова садится, изучая меня, как будто я головоломка, которую он не может разгадать.
– Это все. Если вы подойдете к стойке регистрации, один из кассиров активирует вашу карту и PIN-код. Если вам понадобится что-нибудь еще…
– Не стоит. – Я встаю, задерживаюсь достаточно надолго, чтобы пожать ему руку, затем выхожу, прежде чем он успевает сказать мне, что все это шутка, и взять свои слова обратно.
Кассирша, которая активирует мою дебетовую карту, избегает смотреть мне в глаза. Интересно, была ли она в школе одновременно со мной? То, как она себя ведет, наводит на мысль, что она знает, кто я такой. Когда она перекладывает карточку через прилавок, то использует кончики пальцев и отпускает ее прежде, чем я дотягиваюсь до нее, боясь, что наши пальцы могут соприкоснуться.
Я ничего не говорю, кладу карточку и документы в карман и выхожу, уже обдумывая, что мне делать дальше.
Я выбираю предметы первой необходимости. Простыни. Полотенца. Чистящие средства. Дом нуждается в большем, чем просто в вытирании пыли, прежде чем я смогу там спать или есть.
Большой универсальный магазин на окраине города ошеломляет. Когда я был здесь в последний раз, этого заведения еще не существовало, и я надеялся, что делать покупки в нем будет легче, чем в одном из небольших магазинов в городе, которыми управляют люди, которые, вероятно, помнят меня. Но он слишком яркий и слишком большой, со слишком большим выбором, простирающимся бесконечно во всех направлениях.
Я придерживаюсь краев, медленно прохожу по проходам. Простыни темно-синего цвета. Полотенца, Подушки. Чистящие средства, отбеливатель, универсальное чистящее средство, губки, пакеты для мусора.
Каждый товар, который попадает в корзину, добавляет сюрреализма моменту. В любую минуту кто-нибудь может остановить меня и спросить, что я делаю. Требуя знать, кем, черт возьми, я себя возомнил.
Платеж проходит без каких-либо проблем, но все равно кажется неправильным.
После этого я нахожу продуктовый магазин и трачу время на то, чтобы наполнить тележку настоящей едой, а не дерьмом с заправки или тем, что дешевле всего продается на полке. Я беру в руки то, о чем не позволял себе думать годами, чего не ел дольше, чем себя помню. Свежие фрукты. Мясо, которое не обработано до неузнаваемости. Ингредиенты для правильного питания, а не для быстрых ужинов, которые я могу засыпать в микроволновку в номере мотеля.
Настоящий кофе. Не растворимое дерьмо.
Я загружаю сумки на заднее сиденье «Хонды», когда слева от меня на солнце вспыхивают светлые волосы. Мое сердце останавливается.
Один из пакетов с продуктами выскальзывает у меня из рук, апельсины рассыпаются по дороге.
Лили.
На одну ужасную секунду я не могу дышать, не могу пошевелиться, не могу делать ничего, кроме как смотреть. Кровь стучит у меня в ушах. Мое сердце болезненно сжимается. Каждый шрам, каждое воспоминание, которые я пытался похоронить, с ревом возвращаются.
Фабрика. Ее руки на моей коже. То, как она смотрела на меня. Обещания, которые мы дали, которые я нарушил, когда позволил им забрать меня.
А потом она поворачивается.
Это не Лили.
Облегчение обрушивается сильнее, чем паника, заставляя меня дрожать, а желудок скручивается в узел. Я хватаюсь за чемодан, нуждаясь в чем-то твердом под руками. Апельсины продолжают валяться под другими машинами, пока я пытаюсь вспомнить, как дышать.
Семь гребаных лет, и одна только возможность увидеть ее разрывает меня на части.
Дрожащими руками я догоняю апельсины и собираю их, хотя они, наверное, уже помятые. Но я не могу тратить еду впустую. Старая привычка, от которой я так и не смог избавиться.
Вернувшись в дом, я держу себя в руках. Выгружаю все на кухню, пока протираю холодильник. Это не та глубокая чистка, которая требуется, но ее достаточно, чтобы можно было класть продукты, не беспокоясь о том, что они могут испортиться. После этого я мою кухонный стол, стулья и столешницы. Затем я сажусь за стол и раскладываю бумаги Митчелла, пытаясь разобраться во всем, что нужно сделать. Дом скрипит вокруг меня, смиряясь с мыслью, что здесь снова кто-то есть. Или, может быть, просто погружается в свой собственный медленный коллапс.
Я могу согласиться с обоими вариантами.
Есть еще одно письмо, прикрепленное к обратной стороне фотокопии завещания и адресованное мне. Я секунду смотрю на него, затем откладываю в сторону.
По одному делу за раз.
Вот как я выживаю.
Глава восьмая
ЛИЛИ
Я уже несколько часов не двигаюсь с этого места на полу в моей спальне. Солнце ползло по моему ковру, отмечая время меняющимся светом, в то время как я сижу здесь, среди обломков жизни, которую, как я думала, похоронила. Призрак среди призраков, которых, как мне казалось, я оставила позади.
Мама звонила уже четыре раза, и сообщения Кэссиди сменились с озабоченных на обеспокоенные. В последнем она пригрозила приехать, если я не отвечу. Мне должно быть не все равно. Мне нужно сменить позу. Я должна делать что угодно, только не сидеть здесь, утопая в воспоминаниях.
Солнце меркнет. Янтарь превращается в темно-золотой, затем в синевато-фиолетовый цвет приближающейся ночи. Обычно я люблю это время суток. Наступает тишина перед наступлением ночи, когда все становится мягким и тихим. Но сегодня ночью тишина, кажется, вот-вот задушит меня.
Коробка все еще стоит открытой рядом со мной, ее содержимое разбросано по ковру. Я перечитала все еще раз. Маленькие записки, которыми мы обменивались в школе, его заметки на полях тетради и письмо, которое я нашла засунутым в нее. То, которое он так и не отправил мне.
Я разглаживаю страницу еще раз, мои губы шевелятся с каждым словом.
Некоторые люди рождаются, зная, что они принадлежат этому миру. Другие проводят всю свою жизнь, пытаясь заслужить место в нем. И некоторые из нас… некоторые из нас слишком рано понимают, что, как бы мы ни боролись, мир никогда не освободит нам места. Поэтому мы крадем места, где можем. В книгах. В чужих кроватях. В моментах, которым не суждено было длиться. И мы говорим себе, что этого достаточно, хотя знаем, что это не так.
А потом появляешься ты.
Там капля чернил – пятно, как будто он колебался, прежде чем написать следующую часть. Мои пальцы обводят отметку, ощущая небольшое углубление там, где его ручка нажимала слишком сильно.
Ты с твоими нелепыми словами и твоим смехом, который всегда застает меня врасплох. Ты, которая никогда не спрашивает о вещах, которые я не могу сказать, но каким-то образом все равно их слышу. Ты, что вошла в мою жизнь, как самый яркий свет, и заставила меня захотеть поверить в вещи, которые я знаю лучше, чем доверять.
Если бы для тебя когда-нибудь существовало слово, это было бы что-то неприкосновенное. Что-то, что ускользает сквозь пальцы, но оставляет после себя тепло.
Я с самого начала знал, что ты со мной временно. Что я никогда не смогу удержать тебя. И все же я хотел.
Чернила местами размазаны, как будто он провел большим пальцем по словам после того, как написал их. Я так и не успела спросить. К тому времени, как я нашла его, он был вне моей досягаемости.
Мое горло сжимается от боли, которая распространяется вниз по груди и в живот. Я помню, как нашла эту записку. Я убирала все, что принадлежало ему, и она выпала. Я читала это в ванной, прижавшись спиной к холодному кафелю, по моему лицу текли слезы.
Я перечитываю слова снова, пока буквы не расплываются, а в горле не становится слишком тесно. Я не могу решить, хочу ли я закричать, или скомкать листок в кулаке, или прижать его к сердцу и никогда не отпускать.
Я думала, ему просто нравилось, как слова сочетаются друг с другом, что он выбирал их за то, как они звучат, за их поэтичность. Подобно тому, как некоторые люди собирают марки или прессованные цветы, просто еще одна прекрасная вещь, которой можно обладать на мгновение, прежде чем она увянет.
Я никогда не понимала, что это были кусочки его самого. Кусочки нас.
И я никогда не знала, что даже тогда, когда я думала, что я просто девочка, сидящая рядом с парнем, который любит слова, он уже говорил мне «прощай».
Мой телефон снова жужжит, на экране высвечивается имя Кэссиди и череда сообщений, которые я не могу заставить себя прочитать. Она, наверное, уже в пути, готовая выломать дверь, если я в ближайшее время не отвечу.
Но прямо сейчас я не могу смотреть в лицо ее вопросам или выражению ее глаз, которое говорит, что она знала, что рано или поздно это произойдет.
Мне нужно двигаться. Мне нужно дышать. Мне нужно выбраться отсюда.
Вскакивая на ноги, я хватаю пальто, выхожу из квартиры и спускаюсь ко входу в здание. Вечерний воздух окутывает меня, прохладный и влажный, предвещающий дождь. Мои руки глубже зарываются в карманы куртки, в то время как ноги машинально выбирают направление. Не имеет значения, куда я иду, лишь бы подальше от этого клочка бумаги, призрака того, кем я была раньше, и невероятной новости о том, что Ронан Оливер вернулся в город.
За исключением того, что это не невозможно, потому что это реально.
Ноги сами несут меня по знакомым тротуарам, мимо витрин магазинов, где все выглядит точно так же, как вчера, как на прошлой неделе, как много лет назад, когда мой мир развалился на части. Одинаковость должна была бы успокаивать, но это не так. Как смеет мир оставаться неизменным, когда все внутри меня кричит?
Мэйн-стрит извивается, пекарня закрывается, теплый свет заливает тротуар. Старый мистер Уилсон подметает перед своим хозяйственным магазином, как делал каждый вечер, когда я была молода. Несколько подростков задерживаются у кинотеатра, их громкий смех разносится по тихой улице, вероятно, они планируют, на какую вечеринку завалиться или на какой парковке потусоваться, пока их кто-нибудь не прогонит.
Потом я вижу его.
Сначала мой мозг отказывается воспринимать то, что говорят мне глаза. Это просто мужчина, идущий с опущенной головой, засунув руки в карманы толстовки. Кто-то, кого я почти узнаю, кто-то, чьи движения затрагивают что-то глубоко в моих костях, клеточную память, которая узнает его задолго до того, как мое сознание догонит меня.
Посадка его плеч, манера ходить, дистанция, которую он сохраняет от окружающего мира, когда идет по тротуару.
Темные волосы падают ему на лоб. Татуировки обвивают шею и исчезают под воротником. Это что-то новенькое. Чернила, покрывающие кожу, на которой раньше не было никаких отметин, за исключением шрамов, которые он никогда бы не объяснил. Мои глаза зацепляются за рисунки, пытаясь понять их с такого расстояния.
Затем он поднимает голову.
И мир перестает дышать.
Мое сердце ударяется о ребра. Раз. Два. Воздух становится густым и с трудом втягивается в легкие. Мое зрение сужается, пока я не вижу только его, освещенного уличным фонарем. Он совсем не похож на мальчика из моих воспоминаний, но я все равно узнаю его.
Он шире, чем я помню. Выглядит тверже, если это вообще возможно, с мускулистыми плечами, а не худощавой гибкостью человека, который выжил, питаясь слишком малым количеством пищи. Этот человек высечен из камня, а не нарисован четкими линиями.
Но глаза. Боже, эти глаза. Я знаю их лучше, чем собственное имя.
Невозможно. Это невозможно.
За исключением того, что это так. Это он.
Ронан.
Мир переворачивается набок. У меня сводит живот. Годы сжимаются между одним вздохом и следующим.
Его шаги замедляются. Его плечи сжимаются. Что-то мелькает на его лице, слишком быстро, чтобы успеть что-то прочесть, прежде чем маска опускается – та осторожная пустота, которую я помню слишком хорошо. Та, который говорит: меня здесь нет.
Все погружается в тишину. Смех подростков затихает. Шум уличного движения приглушается. Даже воздух кажется разреженным, как будто весь кислород был высосан из пространства между нами. Мой пульс стучит в ушах, каждый удар отсчитывает время до чего-то, к чему я не готова.
Мне следует развернуться и уйти. Я должна была бы сделать что угодно, но стоять здесь, пока мое сердце пытается вырваться из груди… Вместо этого я схожу с дорожки.
Логическая часть моего мозга, та, что пережила колледж, построила карьеру и научилась существовать без него, кричит мне, чтобы я остановилась. Оставить это в покое и защитить себя от любого нового ущерба, который это может нанести.
Но мое тело не слушается, и ноги несут меня вперед – мне снова восемнадцать, и я все еще верю, что смогу дотянуться до него, если буду достаточно стараться.
Между нами проезжают машины, каждый раз скрывая его из виду на секунду, и какая-то отдаленная часть меня отмечает, что я должна посмотреть, прежде чем переходить дорогу, и проверить, нет ли пробок. Но я не прекращаю двигаться, потому что другая часть меня боится, что он исчезнет в одну из тех секунд, когда я его не увижу.
Его челюсть сжимается, когда я подхожу ближе, но он остается на месте. Мускул там дергается – старая примета, которую я привыкла запоминать.
Челюсть сжимается, когда он пытается сохранить контроль.
Пальцы сжимаются, когда он подавлен.
Взгляд устремляется к выходу, когда ему нужно бежать.
Я останавливаюсь, когда между нами остается расстояние в три фута. Достаточно близко, чтобы увидеть изменения, которые внесла в него тюрьма, и достаточно далеко, чтобы я не могла поддаться отчаянному желанию протянуть руку и убедиться, что он реален.
Слова застревают у меня в горле. Вопросы. Обвинения. Все то, что я так и не успела сказать. Почему он оттолкнул меня, почему не сопротивлялся, почему сдался.
Когда я открываю рот, из меня ничего не вырывается. Ни звука. Только воздух и призрак его имени.
Он не двигается. Может быть, он надеется, что я пройду мимо и сделаю вид, что не видела его, чтобы он мог вернуться к той жизни, которую он создал для себя после освобождения.
Но для этого уже слишком поздно.
– Лили. – Его голос грубее, чем я помню. Глубже. Гравий и дым превратились в звук.
При звуке моего имени из его уст что-то внутри меня широко раскрывается и раскалывается пополам. Я пытаюсь заговорить, но ничего не выходит, только обиженный звук, который не принадлежит ни к одному известному мне языку.
Что бы вы сказали тому, кто разбил вам сердце? Тому, кто забрал с собой частички вас, когда уходил, и никогда не вернул их обратно?
Машина проезжает слишком близко, сигналит, и он вздрагивает. Легкое движение, почти незаметное. Это такая реакция, которую большинство людей не заметили бы. Но я вижу это. Я все еще наблюдаю за ним так же, как раньше, – отмечая каждое микровыражение, каждое движение мускула, каждый намек, который может дать мне доступ к тому, о чем он думает.
– Ты вернулся. – Мой голос чужой. Тонкий, напряженный и неправильный.
Глупые слова. Конечно, он вернулся. Он стоит прямо здесь, передо мной. Но, похоже, я не могу получить доступ ни к одной из дюжины речей, которые отрепетировала за эти годы. Гневные речи, грустные речи, те, где я спокойна и собранна и показываю ему, как хорошо я справлялась без него.
Он отводит взгляд, ища что-то за моим плечом. Мускул на его челюсти снова дергается.
Тишина между нами такая тяжелая, что в ней можно утонуть. Раньше он свободно владел тишиной. Одним взглядом он мог сказать больше, чем большинство людей тысячей слов. Раньше я это понимала. Теперь это язык, на котором я разучилась говорить.
– Почему? – Это слово вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. Это звучит грубо, вырвано прямо из моего сердца, кровоточит по всему пространству между нами.
Почему ты вернулся? Почему сейчас?
Мускул на его челюсти снова напрягается. Его пальцы сгибаются. Его вес меняется. На секунду мне кажется, что он действительно может заговорить. Его губы приоткрываются. Его грудь расширяется при вдохе.
Потом ничего.
– Где ты остановился? – Не знаю, почему спрашиваю.
Его горло шевелится, когда он сглатывает.
– Сидар-стрит.
Сидар-стрит? В этой части города полно домов, стоимость которых превышает мой годовой доход. Исторические дома с профессионально благоустроенными дворами.
В этом нет смысла. Ничто из этого не имеет смысла.
Где-то хлопает дверца машины. Кто-то желает спокойной ночи мистеру Уилсону. Мир продолжает вращаться, не обращая внимания на то, что я стою здесь, на тротуаре, утопая во всем, что хочу сказать.
Его поза слишком напряженная. Он свернулся, ожидая, что что-нибудь хрустнет, готовый убежать. Но он этого не делает. Он остается там, где стоит, не глядя на меня, в то время как пространство между нами заполняется призраками.
Мимо проходит группа подростков, они слишком громко смеются. Он делает шаг назад, и паника разгорается в моей груди. Он уходит. Он собирается исчезнуть.
Снова.
– Не надо! – Слово вырывается из меня прежде, чем я успеваю запихнуть его обратно.
Его глаза встречаются с моими. И на одну-единственную, обрывочную секунду я вижу его. Мальчика, который раньше читал, как дышал. Того, кто носил слова, как броню, и выводил поэзию на моей коже кончиками пальцев. Потом это ушло. Заменено чем-то более холодным.
Он поворачивается и уходит… и я позволяю ему.
Я стою там, замерев, и смотрю, пока он не исчезает за углом. Пока мои глаза не начинают гореть от того, что я не моргаю. Пока мои ноги не перестанут угрожающе подкашиваться подо мной.
Я не помню дорогу домой, но моя квартира кажется меньше, чем должна быть, когда я вхожу. Мой телефон жужжит. Это будет Кэссиди или мама.
Я позволяю ему звонить.
