Текст книги "Новый каменный век. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Лев Белин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 29 страниц)

«Правнучки?» – подумал я, и эта мысль показалась мне дикой. Неестественной. Чуждой этому телу и самому сознанию. Странно…

– Эта мазь земли, её делает Ита, – тихо произнесла она. – И Ита дала её Ранду.

На этих словах моё сердце пропустило удар.

– Я не знал, – сказал я.

Но если честно, даже если бы знал – всё равно бы её использовал. Я не хотел умирать. Как не хочу и сейчас. Каждой фиброй, каждой клеткой этого тела я желал жить. Желал изучить, увидеть этот новый мир.

– Тебе повезло, – заговорила девушка и посмотрела мне в глаза. – Ита спасла твою жизнь. Цени это.

– Обязательно, – ответил я.

– Что за белый цветок с множеством листьев? – вдруг спросила она, поднося мех и собираясь промыть рану.

– Он растёт всюду. Любит жизнь, никогда не сдаётся. Останавливает кровь, если измельчить и приложить к свежей ране. Но если рана глубокая… – я запнулся, понимая, что сейчас скажу нечто важное, – … его сок заживляет, но если постоянно тревожить рану, он не даст ей сомкнуться изнутри. Нужно, чтобы он действовал внутри, а не снаружи. Его можно настоять на том же жире… – я замолчал, понимая, что уже говорю слишком много.

Уна замерла. Она смотрела не на рану, а на меня. В её глазах шла сложная, быстрая работа.

– Я хочу увидеть его, – прямо сказала она. – Если он помог тебе, поможет и племени.

– Покажу, обязательно, – ответил я. – И ещё… много других растений. Матушка научила меня слышать их.

– Я тоже их слышу, – тихо сказала Уна. – Но я не верю тебе.

– Понимаю.

– Никто не верит.

– Знаю. Другого я не ожидал.

– Если Горм и Сови не ошиблись в тебе, – её руки остановились, – научи меня тому, чего не знает даже Ита. А если ты солгал, тебе не жить.

Она произнесла эти слова с невероятным холодом, с ледяной маской, которую ей было не так уж просто надеть.

– Я не прошу тебя поверить мне. Но если ты… поможешь мне, я помогу тебе. Я не так хорош, как мать, но знаю много. И расскажу тебе всё.

Она замолчала и вернулась к ране. Надеюсь, она сделает верные выводы. Нет, она точно их сделает. Она умна, это видно сразу.

«Моя жизнь зависит от молодой девушки. Как же ты докатился до такого, Коробов?» – усмехнулся я про себя. Но ответа на вопрос, естественно, не требовалось.

С тем как она промывала рану, постепенно отступала боль, сменяясь ощущением прохлады и стянутости. Затем она взяла из свёртка небольшую берестяную коробочку (ну как, нечто похожее). Внутри была густая тёмная мазь, пахнущая дымом, дёгтем и чем-то горьким.

– Жир барсука, смола сосны, толчёный уголь и пепел коры дуба, – коротко пояснила она, набирая мазь на палец. – Это не даст духу гнили поселиться внутри.

Но самое интересное было впереди. Она взяла один из тонких, почти прозрачных ремешков из своего свёртка. Это была не кожа, а что-то вроде плёнки из очищенного кишечника животного. Ловкими движениями она обмазала этот ремешок мазью по всей длине.

– Что ты делаешь? – не удержался я.

– Дух раны должен дышать и изливать лишнее наружу, – ответила она как самоочевидную истину. – Если закрыть оба входа, внутри начнёт копиться боль и смерть.

Она аккуратно, с помощью гладкой палочки, начала проводить промасленный ремешок через раневой канал, от одного отверстия к другому. Ощущение было странным, но не сильно болезненным. Нет, всё же болезненным! И неприятным!

Закончив, концы ремешка она оставила снаружи. Затем поверх всего она наложила свежий чистый сфагнум, прикрыла его большим листом подорожника и аккуратно, но плотно зафиксировала повязкой из широких полос мягкой кожи.

– Теперь, – сказала она, глядя мне прямо в глаза; её лицо было серьёзно и сосредоточено в свете плавающего огонька, – слушай. Ты будешь лежать три дня не вставая. Не трогать повязку. Не пытаться смотреть. Пить только то, что принесут: отвар из коры ивы для успокоения духа боли и рыбный бульон для силы. Если захочешь посмотреть – позови Белка, он передаст. Буду смотреть только я. И только ночью. Понял?

Я кивнул, поражённый чёткостью инструкций и логикой её действий. Так же эффективно и быстро она обработала рану на голове. Затем собрала свои вещи, но перед тем как уйти, задержалась.

– Ита не простит тебя никогда, – сказала она. – Никто в племени не понимает её. Но я понимаю. И я тоже не прощу тебя.

– Хорошо, – только и сказал я. Она уже собиралась уходить, как я, к своему же изумлению, добавил: – Но я не собираюсь с этим соглашаться.

– Что? – обернулась она.

– Ты простишь меня. И племя меня примет. И даже Ранд не сможет убить меня, – выдавал я, словно потеряв контроль. Это что ещё за желание самоутвердиться? Ну не по годам же!

– Тогда покажи, как соколёнок превращается в волка, – в её голосе промелькнула насмешка, не колкая, а изумлённая моей наивностью. – Я никогда не видела птицы, что обратилась зверем с клыками. Особенно когда за птицей уже охотится волк.

Я невольно улыбнулся этой глубокой речи, исходившей от юной девушки.

– Спасибо тебе, Уна, – поблагодарил я искренне.

Она не ответила, просто пошла к жилищам. А я закутался в шкуры и закрыл глаза.

«И впрямь, как птица может стать зверем? – подумал я. – Это что-то из разряда фантастики. Но ведь и я – что-то из того же рода».

Глава 15

Стоянка пробуждалась ото сна медленно, одновременно с тем, как просыпалась сама долина. Сквозь деревья виделись движения – волки тоже начинали активную жизнь. Многие думали, что они ночные охотники, но на самом деле пик их активности приходился на сумерки и рассвет.

«Ну да, тогда и конкуренция меньше, – думал я, опираясь о скальную стенку и закутавшись в шкуры. – Правда, именно поэтому они – одни из главных конкурентов человека. И поэтому же так тесно с ним связаны, – размышлял я, заставляя мозг работать. – Эх, сейчас бы кофе!» – вспыхнула мысль, но, естественно, это была совершенно невыполнимая мечта. Да и не особо практичная.

Я же по дурной привычке проснулся очень рано. Открыл глаза, когда первые тёплые лучи едва касались скальной стены. А ведь стоило отдохнуть, дать телу восстановиться. Но есть настолько закоренелые повадки, что даже в новой жизни и в новом теле от них не избавиться. И главное – заснуть вновь не получалось, как бы я ни пытался.

Ещё и в желудке сосало так, что, казалось, он уже начал пожирать сам себя. Но пойти и стащить кусок мяса я никак не мог. За такое меня могли быстро и легко отправить на тот свет, на котором я и так уже должен был быть. А значит, надо потерпеть. В любом случае без еды меня не оставят. Уна уже должна была доложить своему отцу о том, что я действительно обладаю исчерпывающими знаниями в области трав. А значит, с голоду помереть мне не светит.

Хотя бы боль постепенно начинала утихать. В районе раны на боку ощущалось, как всё стянулось и постепенно успокаивалось. Правда, при движениях всё же было достаточно больно. Но у меня имелась возможность не делать резких движений, не бежать куда-то сломя голову и, надеюсь, не отбиваться от разъярённых кроманьонцев.

А голова была и того лучше: симптомы сотрясения мозга постепенно сходили, уже даже не тошнило. Естественно, ещё требовались время и уход, но мне начинало казаться, что дела идут в гору. А когда такое кажется, нужно быть втройне осторожнее.

– А позиция-то у меня занятная, – прошептал я. – Пока восстанавливаюсь, проку от меня немного. Да и мало кто захочет со мной контактировать. А значит, у меня есть время изучить повседневную жизнь племени.

Эта задача была первостепенной: чем больше я изучу и пойму, тем более универсальным помощником стану. Тяжёлой работы я никогда не гнушался – в студенчестве приходилось немало вкалывать, чтобы удержаться на плаву. И руками работать умел: дача – дело такое.

Пока племя ещё спало, я принялся за осмотр ближайшего «цеха». Прямо там, где располагалась моя мини-пещера, находилась площадка по обработке камня. Вся она была усыпана обломками, испорченными заготовками и осколками. Как бы ни была хороша техника ориньякской культуры, без ошибок не обходилось. Но именно эти ошибки, этот плотный каменный ковёр мы называли культурным слоем.

Сначала я обратился к сырью. Оно было отсортировано и классифицировано, насколько эти понятия были приемлемы для данной эпохи.

Справа – крупные, необработанные желваки местного кремнистого сланца: сырьё для черновой работы, тренировки, изготовления грубых отбойников. Ближе к центру – отборные куски того же сланца, но уже первично оббитые: с них сняли корку, наметили будущие плоскости скола. Они были готовы к превращению в нуклеусы. И слева, в отдалении от основной массы – два куда более интересных и редких материала.

– Так, ну тут два варианта, – проговорил я, рассматривая поближе один из кусков. – Либо это яшма, либо… как же его там называли… – не мог я вспомнить. Всё же я куда лучше разбирался в практичных и более распространённых материалах, а с украшениями держался на некоторой дистанции. – Ах да, медовый кремень. Его вроде ещё «польским» называют, – вспомнил я.

Но к нему я быстро потерял интерес. Рядом лежал куда более любопытный для меня материал.

– Обсидиан, – улыбнулся я, рассматривая чёрные, первично оббитые нуклеусы. – Шедевр природы… – протянул я, беря один из нуклеусов в руки. – Ай! Острый! – тут же воскликнул я, порезав палец о край. – Ну тут уж я сам криворукий.

Я перехватил его поудобнее и безопаснее. Если сколы на других нуклеусах были довольно толстыми, то на этом – тончайшими, почти как перья. Вулканическое стекло имело невероятную структуру, позволяющую добиваться очень тонких отщепов, и они были поразительно острыми. Правда, имелся очевидный недостаток – хрупкость, его не стоило даже сравнивать с прочими материалами.

– Но его острота с лихвой компенсирует этот недостаток. Всё же на двух стульях не усидишь, – понимал я.

Обсидиан был отличным материалом для наконечников копий, дротиков, а позже – стрел. Он мог наносить страшные раны, его острота приводила к ужасным кровотечениям, за счёт чего жертва умирала довольно быстро. А позже, в мезолите и неолите, он будет использоваться и для более мирных вещей. Тогда уже станут обыденностью микролиты и составные орудия: серпы для жатвы, гарпуны и ножи с невероятно острой кромкой.

Хотя и сейчас уже создавались односторонние и двусторонние ножи для разделки туш, обычных бытовых дел. Из него же делали скребки и резцы для работы со шкурами, а также украшения и, скорее всего, различные ритуальные предметы. Материал был всё ещё редким, да и останется таким навсегда. Оттого и очень ценным – одним из важнейших товаров на заре масштабной торговли. Но технологии обработки были всё ещё далеки от совершенства.

– Если этого совершенства вообще возможно достичь, – прошептал я. – Но, с другой стороны, уже вполне имеются ресурсы для создания многих инновационных вещей. Если немного подтолкнуть… Но нужно действовать осторожно.

Следом взгляд обратился к инструментам. Я заворожённо рассматривал эти предметы, понимая, что передо мной настоящий арсенал первобытного инженера. Мой мозг лихорадочно сопоставлял теорию с живой практикой.

Первым в глаза бросался отбойник-галечник. Тяжёлый, яйцевидный камень. Его бока были стёрты в лощёные, почти зеркальные плоскости бесчисленными прикосновениями ладоней, а на рабочих торцах виднелись мелкие выбоины – следы тысяч точных ударов. Рядом лежали отбойники поменьше, из более мягкого песчаника и даже известняка.

– Разная плотность для разных задач, – проговорил я. – Жёсткий кварцит для снятия корки, мягкий камень – для формирования основной массы нуклеуса, чтобы лишняя вибрация не расколола заготовку раньше времени.

Чуть в стороне лежали «посредники» – обрезки массивных оленьих рогов с плоскими, разбитыми вершинами. Их использовали, когда нужно было передать энергию удара в конкретную точку, не рискуя раздробить край камня.

– Именно этот метод позволяет им снимать длинные, ровные пластины, которые пойдут на ножи, – заворожённо бубнил я.

Но венцом были «отжимники», предназначенные для ретуши. Один мощный, вырезанный из основания рога… лося? В его рукояти были видны глубокие, анатомически точные выемки для пальцев; они были так же отполированы постоянным использованием. Рабочий кончик был затуплен и слегка обожжён для твёрдости. Им Зиф буквально «выдавливал» чешуйки камня, формируя край. И постепенно отжимники становились меньше, аккуратнее. Тут имелся целый набор под разные задачи.

Завершала набор «наковальня» – плоский кусок твёрдой древесины, обтянутый слоем кожи, чтобы гасить вибрации, и куски мелкозернистого песчаника, служившие абразивами.

Я взял средний отжимник и медленно, увлечённо ощупал его.

– Поразительно. Такое многообразие техник. Удивительное понимание материала, – качал я головой, стараясь переварить всё это.

Не то чтобы я не знал об умениях кроманьонцев или не видел реконструкций. Да я и сам не раз воспроизводил различные технологии для обучения студентов, но видеть это вот так, ощущать в руке естественным образом – было совершенно иным уровнем восприятия.

– Положи, – хрипло, но высоко произнёс голос за спиной.

Я вздрогнул, едва не выронив отжимник. Быстро обернулся и увидел того неандертальца – Зифа, хозяина этой мастерской. Теперь я мог рассмотреть его лучше: он был приземистым, с невероятно мощными предплечьями, испещрёнными мелкими шрамами.

«От каменных осколков?» – подумал я, глядя на шрамы.

Он не выглядел рассерженным – скорее в его глазах читалось тяжёлое, угрюмое любопытство.

– Чёрный камень не любит чужих рук, – добавил он, присаживаясь на свой плоский камень и беря отбойник.

«Неужели он следил за мной с момента, как я взял обсидиан? – пробежали мурашки по спине. – Я вообще не слышал его приближения, а ведь вокруг всё усыпано каменными чешуйками, осколками. Да и поступь у него должна быть тяжёлой».

– Он жадный. Если не знаешь его языка, он заберёт твою кровь раньше, чем ты сделаешь нож, – закончил он.

Я молча положил отжимник на место, стараясь унять дрожь в пальцах.

– Я видел, как такие камни превращаются в молнии в руках мастеров, – тихо ответил я, прощупывая почву. – В моём племени говорили, что камень – это застывшее эхо гор. Если бить правильно, он откликается.

Зиф замер, его тяжёлые брови сошлись к переносице. Он долго разглядывал меня.

– «Эхо гор»… – проворчал он, пробуя слова на вкус. – Красиво говоришь. Но камень не слушает слова. Только руки.

Он взял в руки кусок обычного кремня и коротким, почти ленивым движением ударил по краю. Идеальная тонкая пластина отлетела и упала на кожаную подстилку. Зиф поднял её и протянул мне.

– Я слышал, соколёнок хочет стать волком? – спросил он. Его говор, манера говорить сильно отличались от других. Думаю, это можно было назвать акцентом. Но я его вполне понимал.

– Да, – просто ответил я. – Моё племя… погибло, – уточнил я, но не увидел эмоций на его лице. Наши истории были похожи, поэтому был шанс, что он будет относиться ко мне более благосклонно.

– Худ, – произнёс он, и я не понял, что это значит.

«Худ… худ… разве не так звали одного из погибших охотников?» – подумал я.

– Один из тех, кто ушёл с Руши? – спросил я.

– Да. Он ушёл. Не вернулся, – ответил он, посмотрев на второе место.

Вот как. Скорее всего, этот Худ работал вместе с ним. Один создавал главные пластины, другой занимался отжимной ретушью. Таким образом, это уже напоминало мини-производство, каменный конвейер. Я молча, ведомый интуицией, сел туда, куда он смотрел. Сиденье представляло собой вкопанный в землю плоский валун, покрытый старой, задубевшей шкурой бизона.

Зиф не прогнал меня. Он лишь тяжело вздохнул. Его я сейчас понимал даже меньше, чем Сови.

– Смотри на локоть, – коротко бросил он. – Сила не в плече.

Он выбрал массивный нуклеус и начал показывать. Его движения были скупыми и точными. Перед каждым ударом он прикладывал отбойник к намеченной точке, словно примериваясь, а затем следовал короткий резкий щелчок.

– Видишь? – Зиф указал на край нуклеуса. – Здесь площадка. Камень должен быть как крутой берег реки. Если он пологий – удара не будет.

Я взял свой первый кусок. Он был холодным и тяжёлым. Мои теоретические знания из практики по экспериментальной литотехнике сейчас должны были либо спасти меня, либо окончательно выставить дураком.

– Угол должен быть меньше прямого… – прошептал я себе под нос, выискивая ту самую «площадку».

Я замахнулся галечником. Клык! Камень отозвался сухим неприятным звуком. Вместо изящной пластины от него отвалился бесформенный грубый кусок.

– Плохо, – констатировал Зиф, даже не повернув головы. – Ты бьёшь в сердце камня. А нужно – в его край. Ты хочешь убить его, а должен – освободить.

Я выдохнул, стараясь унять раздражение. Мои «академические яйца» явно не помогали в обращении с кварцитовым отбойником. Я попробовал снова. И снова. Площадка была засыпана моими неудачами, а пальцы уже начали ныть от непривычного напряжения.

– Худ… – вдруг заговорил Зиф, не прерывая работы. – Худ не смотрел на камень. Он чувствовал его пальцами. Как чувствуешь тепло костра.

Я замер, осознавая, что этот нелюдимый человек сейчас делится со мной чем-то гораздо более важным, чем техника удара. Он тосковал по напарнику.

– Я попробую чувствовать, – тихо ответил я.

Я закрыл глаза на мгновение, проводя большим пальцем по грани кремня. Я искал не глазами, а кожей те микроскопические неровности, которые подскажут правильный вектор. Вот оно. Едва заметное, едва ощутимое, но это оно.

Я нанёс удар. На этот раз звук был иным – звонким, почти музыкальным. От нуклеуса отделилась ровная длинная пластина с острыми краями. Зиф перестал стучать. Он медленно повернулся, взял мою пластину и поднёс её к свету восходящего солнца. Его глаза замерцали.

– Эхо… – прошептал он. – Оно отозвалось.

В этот момент за нашими спинами послышались тяжёлые шаги. Я обернулся и увидел Белка. Удивительно, но пока я занимался с Зифом, совсем потерял счёт времени. Лагерь уже проснулся. На площадке перед пещерой виднелись женщины и дети, но мужчин практически не было.

А Белк стоял и смотрел на нас, и в его взгляде читалось нескрываемое изумление, смешанное с подозрением.

– Уна убьёт тебя, если увидит, что ты не лежишь, – буркнул он, но в его голосе не было прежней злости. – И Горм тоже. Ему пришлось постараться, чтобы ты остался.

Он подошёл ближе и поставил предо мной деревянную грубо выдолбленную миску, от которой шёл густой пар.

– Ешь, новый Худ, – сказал он так, что я понял: «Худ» – это маленький камень, а «Зиф» – большой. – И заканчивай с камнем, а то подумают, что ты ранен совсем не так серьёзно, как есть.

– Нет, – буркнул Зиф, глянув на Белка из-под громадных надбровных дуг. – Он понимает камень. Худа нет. Пусть он бьёт.

Белк сглотнул. Спорить с неандертальцем – это вообще плохая идея, как по мне. Да и я не против поработать: заручиться поддержкой, возможно, физически самого сильного человека в племени – это не шутки.

– Зиф, ему нужно залечить рану. А потом хоть вообще пусть не слезает с этого камня, – проговорил Белк.

– Я сказал – нет! – в один миг голос Зифа изменился, он стал зычным, агрессивным. – Он слышит камень! Будет работать!

И неандерталец начал вставать, расправляя плечи. Белк был куда больше него, но это совершенно не пугало Зифа. Мускулатура и костяк неандертальца были развиты лучше, а само его существо было адаптировано для охоты на мегафауну. И, пожалуй, в этом случае Белк – отличная добыча.

– Зиф, я буду помогать тебе, – сказал я, стараясь успокоить его.

Но он шагнул на Белка, большие ноздри агрессивно раздувались. Пудовые кулаки сжались. Глаза широко раскрылись, упершись в молодого охотника.

– Зиф, не надо! – уже громче бросил я.

Мне не нравилось, как разворачиваются события. Даже если это была возможность, я не хочу зависеть от того, кто не может себя контролировать и чьих намерений я не могу предугадать.

Белк спокойно отступал, шагая назад, но не поворачиваясь спиной. Он не был испуган, но следил, чтобы быть готовым. И когда его нога вышла за пределы насыпи обломков камней, Зиф немного расслабился.

«Он видит угрозу своей территории? Защищает пространство, которое ему принадлежит? – думал я. – И я… уже в этом пространстве».

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел некую собственническую, дикую сосредоточенность. В этот миг меня прошила холодная догадка. Дело принимало опасный поворот. Моё любопытство, тяга к знаниям могли привязать меня к Зифу навсегда.

Я чувствовал, что в его первобытном сознании уже щёлкнул какой-то затвор: я стал для него не просто помощником, а продолжением его мастерской, его территории, заменой Худа. Но перспектива стать тенью неандертальца, оторванной от остальной жизни племени, запертой на этой площадке в каменных осколках, – меня вообще не радовала. Я должен был изучить это ремесло, но совсем не желал привязывать себя к нему.

У меня было чёткое понимание: нужно обозначить границы сейчас или никогда.

– Я буду работать с тобой, – твёрдо произнёс я.

Лицо Зифа начало медленно расслабляться, напряжение в плечах спало. Но я тут же добавил:

– Но прежде я должен залечить раны.

Челюсть Зифа мгновенно сомкнулась так, что зубы скрипнули. Из глубины его мощной груди послышался глухой, вибрирующий рык.

– Зиф, прекрати пугать Ива.

От этого голоса Зиф в одно мгновение вернулся в норму. Ярость испарилась, сменившись странным смирением. Он обернулся к подошедшему вождю.

– Шант! – выдохнул неандерталец.

Горм едва заметно улыбнулся, подходя ближе.

– Я давно не Шант, Зиф. Я – Горм.

«Шант… – мой мозг привычно зацепился за корень, лихорадочно выстраивая перевод. – Тот, кто видит следы. Имя вождя из прошлого».

Зиф больше не проявлял агрессии. Он стоял, опустив свои пудовые руки, пока вождь разглядывал нас обоих. Горм перевёл взгляд на Зифа и произнёс мягко, но уверенно:

– Соколёнку необходимо залечить крылья, Большой Камень, – он обратился к нему цельно, не сокращая имя. – Пусть он сидит рядом. Пусть смотрит, как ты работаешь, как слушаешь камень. Но сам за отбойник пока не берётся. Кровь на камне – плохой знак.

Зиф тут же согласно закивал, не выразив и грамма сопротивления. Казалось, воля Горма была для него единственным законом, который он принимал безоговорочно.

Затем вождь повернулся ко мне. Его глаз, окружённый сетью морщин, смотрел глубоко и пронзительно. Но я стойко выдержал этот взгляд. Уж у меня опыта на две его жизни наберётся.

– Не стоит обращаться к тому духу, чьей природы ты не понимаешь, Ив, – произнёс он, явно намекая на дикий нрав Зифа и его обособленность. – Тело твоё ещё слабо. Скоро придёт Сови, он должен осмотреть тебя.

Я послушно кивнул. Спорить с Гормом сейчас было бы верхом глупости. Да и смысла какого-то не имелось. Свои желания и страсти я уж подавить сумею. Даже смотреть за такой работой – одно удовольствие. Но то ощущение… когда камень раскололся под нужным углом, откликнулся на мои намерения… оно и впрямь было приятным.

– Хорошо, – ответил я.

Вождь кивнул Белку, который всё это время стоял чуть поодаль, внимательно наблюдая за сценой.

– Белк, собирайся. Отправишься с Рандом и Вакой. Пойдёте к верхним тропам. Скоро племени подниматься, нужно наметить путь.

«Значит, скоро миграция выше, на луга. Сейчас как раз самое время подготовки. Но стоянку ещё не сворачивают, а значит, пока ещё период разведки и планирования», – подумал я.

Белк коротко поклонился и быстро направился к жилищам. Я проводил его взглядом. И как же мне хотелось пойти с ними! Посмотреть на настоящую охоту, увидеть слаженную работу группы, понять тактику… Правда, с Рандом и Вакой я, скорее всего, пойму это в качестве жертвы, поэтому лучше пока укротить свои желания.

Но Горм, словно прочитав мои мысли, положил руку мне на плечо.

– Тебе пока не стоит отходить слишком далеко от Зифа, – добавил он.

И тут до меня дошло. Я понял, почему старик Аза отправил меня именно сюда, под защиту этого угрюмого неандертальца. Понял, почему Горм так сразу отправил Ранда и Ваку на охоту.

«Они продумывают дальше, чем я думал. Намного дальше…», – осознал я.

Здесь, на площадке Зифа, я был в безопасности. Никто из тех, кто желал моей смерти – ни Ита, ни другие, – не рискнул бы сунуться на территорию, которую Зиф защищал с такой яростью. Это была моя зона карантина, моя живая крепость. Пока охотники в лесу, а я под присмотром «большого камня», статус-кво сохранялся. Горм просто выигрывал время, расставляя фигуры на этой первобытной доске так, чтобы я остался жив, а племя не раскололось.

Я посмотрел на Зифа, который уже снова склонился над нуклеусом, и на удаляющуюся спину Белка. Выживание – это не только быстрые ноги и острые копья.

«Это ещё и способность использовать тех, кто сильнее тебя самого.» – подумал я.

Глава 16

Сови закончил осмотр раны на моем боку. Его пальцы, сухие и цепкие, словно корни старого дерева, осторожно прощупали края повязки и, не найдя повода для беспокойства, переместились к моей голове.

Теперь он выглядел иначе. Старик сменил вчерашнее одеяние на какое-то ритуальное облачение, и эта метаморфоза заставила меня невольно подобраться. Теперь передо мной стоял не просто Сови – передо мной стоял Шаман, настоящий и важный религиозный деятель. На его плечи давил тяжелый мех волка, украшенный десятками костяшек, которые при каждом движении издавали звонкий костяной шелест. Шею густо усыпали бусы из разноцветных камней.

«А вот и потребитель „медового кремня“ и яшмы», – подумал я, глядя на него.

Особое внимание привлекали его волосы: заплетенные в тугие косы, они были утяжелены затейливыми деревянными дощечками. Тончайшая резьба на них складывалась в узоры и символы, значения которых я не знал. Но самым интересным был его лоб – густо смазанный охрой, он ярко поблескивал на солнце, превращая лицо старика в подобие ритуальной маски. Казалось, под этой чертой его взгляд стал еще более пронзительным, видящим меня насквозь.

Но сколько бы красоты он ни наводил, я понимал: он всего лишь человек. Пусть и весьма умный, и хитрый. И это было моё преимущество. Я не был подвержен его духовному влиянию. Правда, другие, очевидно, были. Хотя тот же Ранд уже ставил под сомнение его авторитет в качестве шамана.

– Уна отлично поработала, – проговорил шаман, едва заметно кивнув своим мыслям. – Пожалуй, даже Ита так не сумела бы.

– Согласен, – отозвался я, чувствуя, как пульсация в виске затихает под его пальцами. – Она знает своё дело.

Сови ухмыльнулся, и в его глазах промелькнул лукавый огонек.

– Наверное, это потому, что соколёнка не жалко. Можно попробовать новые способы, которые Ита запрещает.

Я остолбенел. Холодок пробежал по спине.

– В смысле? Она такое ещё не делала? Она… тренировалась на мне?

Шаман лишь покачал головой, не прекращая осмотра.

– Уна – умная девушка. Она видит то, чего другие не замечают.

«Она действительно умная, – подумал я про себя. – Потрясающе умная для этой эпохи. Окажись она в моем времени, могла бы стать нейрохирургом или выдающимся биологом. Или нет. Ведь талант – это лишь часть успеха».

– Ещё и красивая, – неожиданно добавил Сови.

Я замер, чувствуя, как предательская краска заливает лицо. Старик Коробов, Дмитрий Васильевич, кандидат наук – а краснеет как мальчишка!

«Взять себя в руки! Это же просто гормоны юного тела! – ругнулся я внутренне. – Что за нелепое стеснение?»

Но память услужливо подкинула воспоминание о её прикосновении. У неё действительно были нежные руки. Слишком нежные для девушки из этой эпохи. Даже Ита, при всём её статусе, была мощной, жилистой, явно привыкшей к труду. Но Уна была другой. Не может быть, чтобы она занималась только травничеством; каков бы ни был авторитет Горма, это не повод. Должно было быть что-то ещё.

Я решил зайти издалека, пока старик ощупывал мою голову.

– Разве стоит говорить мне такое, Сови? Уна ведь… она ведь принадлежит Ранду? Или он на неё глаз положил?

Пришлось постараться, чтобы выбрать верное выражение. Хотя с их образным мышлением я, думаю, ещё «наемся» фразеологизмами. Шаман издал сухой смешок.

– Принадлежит? Ни одна женщина здесь никому не принадлежит так, как ты думаешь, Ив. Видел я такие племена, правда, не думал, что Соколы тоже из тех, – посмеялся старик, – Хотя, Ита избрала Ваку единственным самцом, правда он не разделяет её желаний, – вот как, значит она осознанно выбрала одного партнёра, интересно, – Уна сама решает, с кем быть, а с кем нет. А уж что придумал себе Ранд, это уже его дело. Но, не каждой плоти суждено сойтись, – строго добавил он, словно намекая, что спать всем со всеми, тут не разрешается. И причины понятны. – Воля духов иногда бывает жестокой, как и воля человека.

Я мысленно кивнул. Логично. В обществе этого типа часто предполагают промискуитет, хотя я уже видел здесь отчетливые зачатки института семьи. Но это не было «беспорядочным смешением», о котором говорил Льюис Генри Морган. Антропология моего времени давно пришла к мнению, что полных «общих гаремов» никогда не существовало. Везде есть табу, правила и системы родства. И видимо Сови один из тех, кто следит за соблюдением этих правил.

Но я как пришлый, по сути, был самым «лакомым куском» – кровью извне, тогда как остальные здесь наверняка были в той или иной степени родственниками. И потому подтекст я ощущал в полной мере. Он буквально… тыкал меня в определённую сторону.

– Но Ранд и впрямь вряд ли захочет делиться Уной с тобой, да и её не спросит, – теперь уже без смеха сказал шаман, – Волк гордый, добычей делиться – не под стать хищнику. Добычу он привык отбирать, – продолжил Сови. – Но Ита… Ита никогда не позволит Ранду сделать ребёнка с ней.

«Ха, как мы быстро перешли к детям. Ну да, тут понятие „секса“ нераздельно с „рождением детей“. Даже понятия такого нет. Или я его не знал», – размышлял я.

– Почему не позволит? Они близкие… – сложно было подобрать аналог «родственникам», но я сумел: – Общей плоти?

Кажется, шаман сам подводил меня к нужной теме.

– Ита похожа на медведицу, что оберегает своего детёныша, – вздохнул Сови. – Она не видит, что детёныш уже стал настоящим медведем. Но с Уной всё иначе. Она не должна была жить. Её жизнь – подарок и отсрочка. Проклятье, что она несёт, рано или поздно вырвется наружу.

Старик присел рядом на корточки, и его голос стал тише, приобретая ритуальную напевность: – Дух Холодной Пещеры вселился в грудь дитя много зим назад. Этот дух-захватчик разжег внутри костёр, от которого нельзя согреться. Тело пыталось потушить его, кожа горела, а изнутри лилась вода, как капли росы проступают на листьях поутру. И это пламя пожирало её дух. Дыхание Уны было тяжёлым, как у зверя в капкане. Злой дух связал её дыхание невидимыми ремнями, наполнил их липкой темной глиной. Когда она дышала, это звучало как шипение воды об угли или хрип раненого оленя.