Текст книги "Новый каменный век. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Лев Белин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)

И в этот момент сознание стало кристально ясным. Я понял.

«Вот это старого занесло…» – всплыло само собой.

Смерть Дмитрия Васильевича Коробова, то бишь моя, и смерть этого юнца слились в одну точку.

«Похоже, я попал в самую негостеприимную эпоху в человеческой истории… – подумал я, прикидывая все, что увидел. – Палеолит… Да что за бред⁈» – Поверить в это я, естественно, не мог. Все казалось каким-то сном. Но ощущения были очень реальны.

Но расстраивал больше всего не сам факт произошедшего, а совершенно, казалось бы, незначительная при общей картине деталь: «Я в теле юнца… Не охотника. Не шамана или вождя… В теле случайной жертвы. Пассивного свидетеля, ставшего печальной статистикой». Вот так и бывает. Не красивая эпическая история, а суровая реальность.

Я попытался вдохнуть. Воздух, чистый и леденящий, вошел в легкие и тут же вырвался обратно хриплым кашлем. Тело слабело. Боль становилась сильнее. А жуткий холод забирался все глубже. Зрение затуманилось алым, но в последних вспышках сознания я видел с мучительной, гипертрофированной четкостью.

Видел иней на ресницах мертвой женщины. Видел, как ветер шевелит каждый волосок на загривке гиены. Видел бескрайнюю, равнодушную тундростепь, уходящую в сизую мглу. И горы скованные ледником, которые казалось светились изнутри из-за закатного солнца. И силуэты… такие похожие… на мамонтов.

На мамонтов.

Ну и бред же…

И тогда на самом краю встретились два страха. Его – дикий, животный ужас перед болью и наступающей тьмой. Мой – тихий, интеллектуальный ужас перед бессмысленностью. И в этой встрече они вдруг оба исчезли, растворившись в странном, леденящем спокойствии.

«Так вот какой ты, – подумал я-мы, глядя в низкое безучастное небо. – Не величественный. Не прекрасный. Просто… единственно возможный…»

Ветер, словно спеша закончить дело, сорвал с моих губ последний клочок теплого пара и умчал его прочь, в сторону тех сизых холмов, где не было ни огней, ни имен, ни вопросов. Только вечная, безгласная стужа плейстоцена.

– Еще не все, – прошипел я, стиснув зубы так, что челюсти свело судорогой. Горло выдохнуло не слово, а хриплый кровавый выкрик. – НЕ ВСЕ!

Это была не мысль профессора. Это был рев раненого зверя, застигнутого в ловушке. Инстинкт, древнее и глубже любого знания, бил током по спинному мозгу, заставляя мускулы сжаться в последнем отчаянном спазме.

– Я не умру. Не здесь. Не сейчас.

Я в панике цеплялся за логику: шанс, уникальный, невозможный шанс увидеть мир, который я изучал всю жизнь. А тело, это юное, истекающее кровью тело, цеплялось просто за жизнь. За тепло. За возможность еще одного вдоха. Две воли слились в одно яростное отрицание конца.

Перевернуться на живот было пыткой. Мир на мгновение поплыл, окрасился в черное с алыми всполохами. Но я оказался лицом к шалашу. Каркас из длинных гибких жердей, воткнутых концами в землю и связанных наверху в пучок, образовывал устойчивый конус. Поверх наброшены шкуры, края придавлены камнями. Из отверстия на вершине валил густой жирный дым.

Оно было в пяти метрах. Пять метров промерзшей земли. Я пополз, отталкиваясь локтями, подтягивая колени, чувствуя, как каждый мускул кричит от натуги, а рана плюется новой порцией теплой слизи под одеждой.

Холод обжигал ладони, но внутри горел огонь отчаяния. Он гнал вперед, сквозь желание отпустить все, обмякнуть и отдаться этой великой равнодушной стуже. Интеллект профессора уже отключился, оставив лишь одну программу: «Достичь источника тепла. Выжить».

Я не помню, как преодолел эти метры. Помню запах дыма, ставший вдруг не враждебным, а манящим. Помню край шкуры у входа, приподнятый, заваленный изнутри снегом. Я вполз под него, протащив свое тело через низкий темный лаз. И рухнул внутрь.

Тепло. Оно обволокло меня, как физическая субстанция, густая и тяжелая после ледяного ветра. Воздух здесь был другим – спертым, насыщенным запахами дыма, древесной смолы, человеческого пота, жира и сушеных трав. В центре, в неглубокой яме, обложенной камнями, тлели угли, отдавая ровным багровым светом. Этого света хватало, чтобы осветить внутреннее пространство.

Жерди каркаса, связанные ремнями из сыромятной кожи. Несколько циновок из коры и тростника на земляном полу. Деревянная чаша, кожаный мех для воды. Простота и совершенная функциональность каждой вещи.

– Ха… ха… – выдыхал я, но судорожный бой сердца перекрывал любой звук.

Я лежал, прижавшись спиной к шкуре стенки, и дрожал. Дрожал не от холода, скорее от шока, от боли, от дикого перепада между адом снаружи и этим внезапным хрупким раем.

Сознание начало плыть. Даже сейчас, на самой грани, я пытался зафиксировать детали: конструкция очага, способ крепления жердей… Но мысленные пальцы скользили, как по льду. Другой поток сознания, более древний, просто тянулся к теплу, жадно впитывал его, как губка.

Тепло и боль боролись во мне, пока сознание не начало отступать к краю черной воды. Я уже почти соскользнул туда, когда глаза уловили слабый блеск в углу. Инстинкт ученого дрогнул, пробиваясь сквозь туман агонии.

– Нужно осмотреть… все, что может быть ресурсом… – прохрипел я.

А вот тело юноши откликнулось не на слова, а на глубокое знание, вшитое в его плоть опытом поколений: в жилище всегда есть запас.

С трудом, через звенящую пустоту в голове, я протащил себя по земляному полу ближе к тому углу, где, прислонившись к жердям, лежала небольшая груда вещей. Несколько заготовок кремня. Связка сушеных грибов на ремешке. Мех с водой. И берестяной сверток, аккуратно перевязанный тонким сухожилием.

Я развязал узел. Внутри лежала темная, почти черная жирная паста. Запах ударил резко и узнаваемо даже сквозь дым: горьковатый, терпкий дух ягеля или чего-то очень близкого, смолистая нота хвои и что-то еще, животное – скорее всего, растопленный костный мозг или жир, служивший основой.

– Мазь, – шепнул я.

Знание пришло не столько из книг, сколько из глубин мышечной памяти этих рук. Я знал, как собирали этот мох в короткое лето, сушили на камнях у костра, толкли в каменной ступе, смешивали с жиром и смолой, чтобы получить эту вязкую, пахнущую лесом и жизнью субстанцию. Антисептик и кровоостанавливающее. Аптечка каменного века.

Я тут же рассудил: природные фенолы в ягеле, смола-антисептик, жирная основа, создающая барьер от инфекции. Но действовал не «я». Действовал «он», у которого в руках оказался единственный шанс.

Следующий шаг был самым страшным. Я посмотрел на торчащий из моего бока обломок кости. Его нужно было вытащить.

– Сейчас, пока шок и адреналин еще не до конца отпустили, пока есть сила.

Промедление – заражение, смерть. Я нашел возле очага кусок довольно чистой, грубо выделанной кожи (вероятно, для чего-то другого, но теперь ей предстояло стать жгутом и тампоном).

Стиснув зубы до хруста, я обхватил ладонью скользкий, липкий наконечник. Боль взорвалась белым огнем, выжигая всё из головы. Я рыкнул – низко, по-звериному – и рванул на себя.

– АА-АРХ!!!

Ощущение было невыразимым. Не столько боль, сколько чувство освобождения, когда инородное тело, разрывавшее плоть, покинуло ее с тихим, ужасным звуком. Из раны хлынула теплая волна. Я судорожно прижал к ней свернутую кожу, давя изо всех сил, чувствуя, как тьма снова подступает к вискам. Минута. Еще минута. Пульсация чуть ослабла.

«Нужно промыть…» – подумал я.

Хотя я не знал, кипятили ли они воду. Скорее всего, нет. Это знание люди обрели куда позже. Но это было лучше, чем ничего. Я аккуратно, последовательно промыл рану водой из кожаного меха, периодически прижимая кожу. Затем дрожащими руками я зачерпнул из бересты густую черную мазь. Она была теплой от близости к очагу.

Запах ягеля ударил в нос, резкий и живой. Я густо, не жалея, заложил мазь глубоко в рану, чувствуя, как жгучая боль отступает перед странным охлаждающим покалыванием. Потом размазал остатки по краям, стараясь покрыть всё.

Закончив, я откинулся на шкуру у стены, обессиленный. Боль теперь была далеким глухим гулом. От мази исходила легкая, почти лекарственная прохлада, смешиваясь с теплом от углей. Руки и одежда из шкур были в крови, но это уже не имело значения.

Я смотрел сквозь полуприкрытые веки на тлеющий очаг. Дым стлался под потолком шалаша, медленно находя путь в отверстие. Тени от жердей каркаса плясали на стенах из шкур. В этой тишине, нарушаемой только потрескиванием углей и моим прерывистым дыханием, два мира окончательно сплавились. Боль ученого от созерцания смерти уступила место тихому изумлению выжившего перед простым фактом: есть рана, есть мазь, есть очаг.

Сознание отступило последним – не в бездну небытия, а в теплую дымную пелену истощения. Я уснул. Под вой ветра в бескрайней степи, под храпение углей в каменном очаге, в смолисто-горьком запахе древней мази, затягивающей рану.

Уснул, чтобы увидеть сны, которых не могло быть ни у Дмитрия Васильевича Коробова, ни у юноши, чье имя я еще не знал.

Но узнаю. Обязательно узнаю.

Глава 4

Я открыл глаза в тот миг, когда снаружи послышались голоса. Они ворвались в моё сознание вместе с утренним холодом, просачивающимся сквозь щели в шкурах.

– Все мертвы, – донеслись удивительно понятные слова.

Странно… звуки были гортанными, резкими, полными щелкающих согласных, но мозг переводил их мгновенно.

– Брат… – прорычал кто-то другой, и в этом рыке было столько первобытной, не разбавленной цивилизацией боли, что я невольно сжался.

Угли в очаге уже погасли. Тело окончательно закостенело. Мышцы затвердели от ночного мороза и наотрез отказывались подчиняться. Каждое движение отзывалось в боку тупой, тяжелой пульсацией. Сжав челюсти так, что скрипнули зубы, я с коротким свистящим хрипом перевернулся на бок.

«Нужно осмотреть рану», – это была первая здравая мысль. Паника – плохой союзник. Нужно было анализировать, наблюдать и делать выводы. И первым делом понять, в каком я состоянии.

– Тише, он теперь на Той стороне, – донесся второй голос. Спокойный, сухой.

Игнорируя вспышки перед глазами, я осторожно приподнял край засаленной шкуры. Дерьмово… Выглядело всё это откровенно скверно, но, если отбросить эстетику, шансы были. Рана запеклась, превратившись в темную корку; мазь из ягеля и жира схватилась на холоде, как природный клей.

«Органы вроде не задеты, – констатировал я, пытаясь нащупать границы повреждения. – Раз дотянул до рассвета, значит, кость прошла по касательной через мышечный мешок. Но рана сквозная, крупная. Если придется резко двигаться – края разойдутся в момент».

А двигаться придется. Это я понимал ясно. Образ мышления учёного, отточенный десятилетиями лекций и раскопок, включился на полную мощность, вытесняя липкий страх. Я заставил мозг работать, анализируя каждую крупицу информации. Хватило нескольких мгновений, чтобы осознать масштаб катастрофы.

Каким-то немыслимым образом я оказался в плейстоцене. Европа? Азия? Судя по характеру растительности, которую я зацепил взглядом вчера – колючим пучкам овсяницы и приземистым кустам карликовой березы, – это тундростепь, раскинувшаяся во времена последнего ледникового периода по всему материку. Хотя, может, это какие-то отдельные участки биома, что было бы предпочтительнее.

Следом я ощупал лицо. Судя по отсутствию выраженного надбровного валика, выраженному подбородку и высокому своду черепа, я в теле кроманьонца. Всё это давало мне какое-то представление о ситуации, в которой я оказался. И первым выводом было: «Что за хрень⁈» Не особо научно, но довольно точно.

«Шестьдесят тысяч лет? Пятьдесят? Сорок?» – прикидывал я. Информации было недостаточно, чтобы прикинуть точнее. Но сейчас главнее то, что там, снаружи. Трое? Четверо? Я прислушался к хрусту наста под тяжелыми ногами. Шаги были уверенными, хозяйскими.

«Слова я понимаю. Видимо, лингвистический аппарат достался „в пакете“ вместе с этим телом. Значит, я, вероятно, из родственной группы. Или хотя бы из знакомой», – предположение казалось логичным. Всё же язык формировался не единым фронтом по всей земле, а разными очагами.

Эта мысль дала слабую точку опоры. В палеолите «чужой» почти всегда означало «враг», ну, или «возможно, враг». Да, пусть тут не было такой борьбы за ресурсы, но ведь никогда не знаешь, что у другого племени за порядки.

– На всё воля Белого Волка, – прозвучал третий голос. Мягкий, певучий, умиротворяющий. Так говорят проповедники, а в данном случае, скорее, шаманы.

«Белый Волк… Анимизм в чистом виде», – отметил я. Значит, уже развилось первичное религиозное понимание. Духи и прочее. Надо подумать, как это можно использовать. Радовало одно: я и впрямь понимал их. Пусть фонетика была чудовищной – взрывные согласные, гортанные придыхания, – образы в голове возникали четкие. Значит, речевой барьер преодолим.

– Воля Волка⁈ Я говорил, что надо идти быстрее! Мы опоздали! – распылялся первый, молодой. В его голосе сквозила хлёсткая, неопытная ярость.

Я попытался осмотреться в полумраке шалаша в поисках какого-то оружия, будто от него в моём состоянии был бы толк. И тут глаза наткнулись на мой пояс, державший шкуры на животе. Три серых пера, вставленные в прорези сыромятной кожи. И я понимал, что это не просто перья, а маркер принадлежности. И вряд ли перья имели отношение к волку.

«Я из другого племени, – осознал я, чувствуя, как липкий пот проступает на лбу. – Та женщина с ребёнком, мужчина, что лежал у входа – они, скорее всего, и были моей семьёй, моим племенем. Мы бежали от гиен через ночную тундростепь. И привели смерть к порогу этих охотников. Это сделали мы…»

Хотелось завыть от плачевности ситуации.

– Тише, Ранд! – гаркнул второй голос. В нем прорезалась хрипотца и та абсолютная уверенность, которая присуща только вожакам. – Того, что произошло, не изменить. Духи уже забрали его.

Я осторожно, стараясь не задеть рану, придвинулся на локтях к стене и пальцами, онемевшими от холода, чуть отодвинул край шкуры. Нужно было понять обстановку по ту сторону. В образовавшуюся прореху я увидел его, владельца голоса.

На вид ему было около сорока – возраст почти библейский для верхнего палеолита, где средняя продолжительность жизни редко переваливала за второй десяток. Он был крепко сбитым, коренастым. Плечи прикрывала массивная шкура медведя, а вместо правого глаза зияла глубокая впадина, перечеркнутая старым грубым шрамом. Единственный уцелевший глаз, серый и цепкий, медленно исследовал стоянку. А в руках было копье – длинное обожжённое древко, увенчанное массивным, идеально симметричным наконечником из серого кремня. Техника двусторонней обивки, тончайшая ретушь…

«Не об этом думать надо сейчас!» – одёрнул я себя.

– На стойбище не напали. Гиен сюда привели чужаки, – констатировал он, проходя вглубь лагеря и исчезая из моего поля зрения. – Мужчина, женщина, ребёнок… Они бежали в свете луны и привели зверей за собой.

– Думаешь, я не вижу, Горм⁈ – прошипел второй, появляясь в поле зрения.

Этого мужика звали Ранд. И он прямо источал гнев и ярость. Неудивительно, раз один из погибших был его братом. На вид ему было не больше двадцати пяти – самый расцвет физической мощи. Плечи широкие, мышцы проступали под меховой жилеткой. Он сжимал своё копьё, брови низко нависли над глазами, а губы искривились в почти зверином оскале.

«Горм и Ранд… – фиксировал я. – Первый, вероятно, лидер или даже вождь, хотя не ясно, было ли это понятие в те времена. Но, отталкиваясь от возраста, это неудивительно. Прожить столько лет – значит иметь чудовищный опыт и умения. А второй, вероятно, просто сильный охотник. Правда, то, с какой уверенностью, граничащей с дерзостью, он держался, наводило на мысль, что он может быть лучшим охотником. В любом случае он представляет пока главную опасность».

Шаги зашуршали совсем рядом, там, где под слоем инея лежало тело женщины. Вероятно, матери этого мальца. Сердце предательски кольнуло, словно память прежнего владельца всё ещё не покинула тело. Я отпрянул от прорехи и затаился, стараясь слиться с земляным полом. Был крошечный, мизерный шанс, что они просто уйдут, не заглядывая в шалаш.

«Ага, как же… Оставят они всё добро», – подумал я.

– Сови, – позвал Горм. – Погляди на это.

Послышались мягкие шаги третьего человека, которого я не смог рассмотреть.

– Перья. Полосатый узор, крепкие стержни… – спокойно, почти нараспев произнес он. – Племя Сокола. Дух Сокола никогда не вредил Белому Волку. Их пути давно не пересекались с нашими, – он говорил так, будто зачитывал древнюю мантру. – Невольные жертвы коварной гиены…

Племя Сокола! Вот из какого я племени! А главное, этот Сови… Манера его говора очень похожа на манеру шаманов изолированных племен Африки или Амазонии. И он знает племя Сокола – значит, между их племенами существовал контакт. Обмен женщинами, торговля или совместные охоты? Это была зацепка. Единственная точка опоры для переговоров.

– Племя Сокола… – Ранд буквально выплевывал слова, сочась злобой. – Они заплатят кровью! За каждого нашего охотника!

– Нет, – твердо оборвал его Горм. – Они бежали. Их гнал страх. Мужчина защищал свою женщину и ребёнка. В этом нет вины перед людьми, только перед случаем.

Голос Горма был голосом прагматичного разума, но Ранда это словно только заводило, даже если всё звучало логично.

– Мне плевать на их страх! Мой брат мёртв! Мы потеряли трёх охотников! – он почти сорвался на крик. – Что ты скажешь племени⁈ Что мы позволили чужакам убить наших братьев и забыли⁈

– Скажу им то же, что сказал тебе, – спокойно отвечал вождь, и в его голосе проступила сталь. – Твой брат отправился на Великую охоту и не вернулся. Он не бежал, а пал сражаясь. Он ушёл к предкам с честью.

– С честью? Это ты называешь честью⁈ – я услышал, как что-то с хрустом оторвалось от промерзшей земли. – Его выпотрошили гиены! Какая тут честь⁈

Бам! Тяжелый предмет – вероятно, туша пещерной гиены – с глухим стуком упал на землю.

– Он прожил шестнадцать зим и пошёл на Великую охоту, как и каждое дитя племени. Он не вернулся. Этого не изменить, – отчеканил вождь уже грубее, одной интонацией отсекая любые попытки возразить.

«Великая охота. Шестнадцать зим. Похоже на какой-то обряд инициации. Ритуальная охота, переводящая ребёнка в охотника? Очень похоже».

Я услышал, как Ранд захлебнулся словами, желая выдать еще одну тираду, но его прервал новый голос – звонкий, юношеский, которого я до того не слышал.

– Тут следы, смотрите! – выкрикнул он где-то совсем рядом с моим убежищем.

Я сжался всем телом, чувствуя, как каждая мышца превращается в натянутую струну. Прислонился спиной к холодным шкурам и жердям каркаса, надеясь буквально слиться с тенью. И одновременно сжал кулаки. Сейчас они войдут.

– Они ведут внутрь…

Шкура, закрывающая проход, со свистом отлетела в сторону, впуская внутрь ослепительный, бьющий по нервам свет. Я зажмурился, не успев адаптироваться к яркости, и через секунду ощутил, как мощные пальцы мертвой хваткой вцепились мне в грудки. Я ухватился за эти руки, но те словно вообще не ощутили этого.

– Сюда! – проревел Ранд. – Вот она, тварь!

Меня выдернули из полумрака шалаша с такой силой, что я не успел даже прикрыть голову. Швырнули на землю – я кубарем прокатился по обледенелому насту. В боку тут же вспыхнула рана. Я почувствовал, как горячая липкая волна крови мгновенно брызнула. Рана разошлась.

– Стойте… – попытался выдавить я, глотая ледяной воздух.

Но вместо ответа получил удар ногой под дых. Легкие будто схлопнулись.

– Ещё чего⁈

– К-ха!.. – из меня вырвался лишь хриплый спазм. Кислород исчез, мир вокруг поплыл серыми пятнами.

– Ранд! Остановись! – приказал Горм, но молодой охотник уже перешел черту.

Он не остановился. Он только набирал обороты. Одним рывком перевернул меня на спину и навалился сверху, придавливая своим весом. Мои слезящиеся глаза встретились с его – красными, совершенно безумными. В них не было человеческого сострадания, только голая первобытная ярость зверя, ищущего, кого обвинить в своей боли.

– Из-за тебя! – выплюнул он, и его кулак врезался мне в скулу.

В голове загудело. Я едва успел инстинктивно прикрыть голову руками, когда на меня посыпался град ударов. Я свернулся эмбрионом, стараясь защитить жизненно важные органы. Главное – переждать этот шквал. Главное – не дать ему размозжить мне череп прямо здесь.

– Оттащите его! – голос Горма доносился как сквозь толщу воды.

Я мельком увидел две тени, возникшие по бокам. Двое ухватили Ранда за плечи, но тот, взревев, одним движением сбросил одного из них. Второй оказался крепче, он вцепился в Ранда мертвой хваткой, оттаскивая его назад, пока тот продолжал исступленно молотить по воздуху. И только когда упавший поднялся и они навалились вдвоем, им удалось оттащить беснующегося охотника.

Я знал по реконструкциям, что люди этой эпохи были физически намного сильнее современных людей. Но реальность оказалась страшнее. За несколько секунд мой левый глаз заплыл, из рассеченной брови на землю закапала густая кровь, а руки, принявшие на себя основные удары, висели плетями.

– Убью! Убью эту тварь! – ревел Ранд, его волосы выбились из жестких кос, лицо было искажено гримасой ненависти. – За брата! Слышишь⁈ Убью!

А я только вытер губы, чувствуя во рту соленый привкус крови, и сплюнул на землю. Я смотрел на него исподлобья, сквозь узкую щель здорового глаза. Я всё ещё был жив. И, черт возьми, я понимал, что мне просто чертовски повезло. В этом теле не было ни единого шанса на сопротивление. Единственный способ выжить – договориться, использовать хитрость. Но пока я молчал. Я ждал, что скажет вождь. Нужно было найти, от чего отталкиваться. И пока я не знал, как действовать. Понимал только то, что второго такого захода я не переживу.

Горм подошел ближе, игнорируя крики Ранда. Он накрыл меня своей тенью – массивный, мощный силуэт на фоне холодного солнца. Его единственный серый глаз изучал меня с каким-то странным, почти научным интересом. Ни злости, ни осуждения. Для него я был просто «детенышем», чужаком, который непонятным образом уцелел.

И даже под этим взглядом я не переставал лихорадочно анализировать. Сегодня их племя потеряло трех охотников. В группах того времени, редко превышавших тридцать человек, такая потеря весьма болезненна, она подрывает кормовую базу всего коллектива. Смерть одного охотника – это голод для двух женщин и троих детей. Логика дикаря требовала мести, но кроманьонцы не были дикарями в том смысле, который мы вкладываем в это слово сегодня. По объему мозга они превосходили нас. Они были прагматиками до мозга костей.

«Да, вот оно…» – начал я нащупывать. Я могу быть лишней парой рук. Возможностью вырастить нового охотника взамен павшего. И, что не менее важно для генетического здоровья закрытых групп, я могу быть «свежей кровью». И я очень надеялся, что не переоцениваю образ мышления этого древнего человека.

«Давай же, думай, – мысленно умолял я, глядя в единственный глаз вождя. – Увидь во мне пользу».

Он начал издалека, словно прощупывая почву и проверяя меня на прочность:

– Что произошло?

Я ответил немедля. В моем положении любая пауза могла быть истолкована как попытка выдумать ложь. Я старался говорить прямо, вкладывая в гортанные звуки кроманьонской речи максимум искренности.

– Мы шли с гор, – я едва заметно кивнул в сторону далекого сизого хребта.

Как антрополог, я понимал: жизнь в предгорьях была оправданна и разумна, там больше естественных укрытий и камня для орудий. Побудить группу на рискованный переход через открытую тундростепь могло что угодно: затяжной буран, истощение ресурсов или изгнание.

– Буря… мы сбились с пути. Отошли слишком далеко от скал, и тогда на нас напали гиены. Мы бежали, увидели жилища. Но гиены настигли нас прямо здесь. Сил больше не оставалось, – я закончил, тяжело дыша и непроизвольно сжимая кровоточащий бок.

– Покажи, – Горм коротко мотнул головой, указывая на мой живот.

– ГОРМ! – снова взревел Ранд, и в его крике слышалось разочарование брошенного пса. – Дай мне прикончить его! Кого ты слушаешь⁈

«Заткнись ты уже…» – мелькнуло в голове совсем нецивилизованно. Сейчас нужно было действовать аккуратно. Эти люди – не примитивные карикатуры из учебников начала XX века. Они проницательны. У Горма в глазу светился интеллект, отточенный десятилетиями выживания.

Я аккуратно, преодолевая сопротивление запекшейся крови, приоткрыл край шкуры. Взгляд вождя мгновенно впился в рваные края раны. Короткого осмотра ему хватило – он всё понял. Это не следствие челюстей гиены. Это дротик.

– Гиена? – спросил он, и в этом вопросе был подвох. Он проверял меня на честность перед лицом смерти.

– Нет, – я качнул головой и скривился, когда очередная судорога прошила тело. – Копьё. В бою…

Взгляд мой упал на обломок древка, лежащий на линии между телом одного из павших охотников и местом моей вчерашней лежки. Это был самый молодой из них, тот самый брат Ранда. Юноша, чье лицо еще не успело огрубеть.

– Он, – я указал на него дрожащим пальцем, стараясь придать голосу максимум уважения. – Он заслонил меня, когда на меня кинулась гиена. Копьё ударило случайно.

Ранд вдруг затих, только тяжело пыхтя, словно бык. Горм медленно повернулся к нему.

– А теперь, Ранд… ты всё ещё считаешь, что в смерти твоего брата нет чести? Он пал, защищая это дитя, как подобает мужчине.

– Он мёртв… и всё! – прошипел Ранд. – Но почему я должен оставить его неотомщённым⁈ Почему этот соколенок дышит, когда мой брат кормит землю⁈

Даже сквозь пелену боли я начал видеть архитектуру их конфликта. Дело было не только во мне.

«Законы природы неизменны. Молодой самец стремится сместить доминанта, даже если это погубит стаю, – продолжал анализировать я. – Он сопротивляется воле своего вожака не только из-за мести и боли. Нет… Он пытается подорвать его авторитет».

– Кому же ты собрался мстить? – спокойно, почти буднично спросил Горм. – Гиенам? Ветру? Племени Сокола, чьи пути не пересекались с нашими со времен, когда ты едва появился на свет? Женщине, что пыталась спасти плоть от плоти своей? – он указал на тело моей «матери». – Кровью этого мальчишки ты не вернешь брата. Но он может отплатить за его жертву. Стать руками, которых мы лишились.

– Кровь за кровь! – Ранд выплюнул слова, сжимая кулаки до белых костяшек и не собираясь подчиняться.

– Сови, – Горм повернулся к шаману, и, похоже, это был его последний козырь. – Скажи нам, что слышно от предков? Какая тропа уготована этому мальцу?

Шаман вышел вперед. Он был немногим моложе Горма, но в его облике сквозила иная сила – не мускульная, а ментальная. Он был их проводником, связью с тотемным Белым Волком. И, вероятно, имел не меньший авторитет в племени.

Сови достал из кожаного мешочка горсть костей. Он принялся трясти их в ладонях, и звонкий ритмичный стук кости о кость заставил Ранда замереть. Шаман запел, низко и гортанно, его тело начало изгибаться в трансе. Резкий кивок – и кости веером рассыпались по земле.

Я рассмотрел их: это были клыки волка. Пять штук. Они легли в странный, хаотичный узор. Сови, натянув на голову волчью шкуру, едва коснулся их кончиками пальцев.

– Дух Белого Волка… он не просит крови. Он видит путь там, где мы видим тупик. Воля его ясна: он даровал жизнь соколёнку в эту ночь. Сокол потерял крылья, но может обрести клыки.

«Как удобно, – подумал я. – Похоже, Сови отдаёт предпочтение мудрому вождю, нежели горячному охотнику». Я понимал, как это всё работало. И уже осознавал, что партия охотника проиграна. А ведь он, может, и сам не понимает, почему так произошло.

– Почему⁈ – взревел Ранд, отталкивая держащего его охотника с такой силой, что тот кувыркнулся по земле. – Почему Волк благоволит чужаку, а не оставил жизнь моему брату⁈

Его рука метнулась к поясу. Кремневый нож оказался в ладони.

– Почему он защищает эту падаль⁈

– Ранд, ты хочешь пойти против слова Белого Волка? – Сови попятился, его голос дрогнул.

Но Ранд уже не слышал. Его глаза налились кровью, разум утонул в жажде немедленного яростного акта мести. Горм глянул на меня своим единственным глазом, и в этом взгляде я прочитал горькую правду: вождь не станет вступать в смертный бой с лучшим охотником ради меня. Это было бы самоубийством для всего племени.

Ранд сделал шаг.

– Я позже принесу жертву Белому Волку за этого раненого соколёнка!

Он сорвался с места, в несколько стремительных, по-кошачьи мягких прыжков преодолев расстояние, отделявшее его от Горма и меня. Я лихорадочно перебирал руками по мерзлой земле, пытаясь отползти назад, к тени шалаша. Рана в животе при каждом движении отзывалась вспышками ослепительной боли, словно в меня снова и снова вонзали раскаленное шило.

Глаза метались по земле в поисках хоть какого-то шанса. Обломок камня? Острая кость? Я увидел костяной осколок у тела погибшего мужчины в паре метров от себя и рванулся к ней, забыв о разорванном боке.

Но я был слишком медленным. Ранд сбил меня с ног одним ударом плеча. Мир перевернулся. Секунда – и я уже лежал на спине, вдавленный в наст тяжелым телом охотника. Острейший кремневый нож прижался к моему кадыку.

«Срочно! Нужно что-то делать!» – кричал мозг, но тело было парализовано страхом и слабостью. Охотник оскалился. Я видел желтоватую эмаль его зубов, чувствовал его горячее дыхание. Кончик лезвия надавил на кожу, и я ощутил, как тонкая струйка крови потекла за воротник.

– За брата… – прошипел он, подаваясь вперед всем весом.

И тогда я сказал слова, которые в тот миг казались мне последними в этой безумной новой жизни:

– Если убийство раненого юнца утолит жажду великого охотника… то давай! Убей меня!

Я не закрыл глаза. Напротив, я широко распахнул их, глядя прямо в его зрачки, и сам оскалился в ответном предсмертном вызове. Ранд застыл. Его рука с ножом дрогнула. Гнев на его лице сменился секундным замешательством. Это была та самая заминка хищника, встретившего неожиданный отпор со стороны жертвы.

– Это ли слова соколёнка? – раздался за спиной вкрадчивый голос шамана Сови. В нем слышалось неприкрытое одобрение.

Я всё ещё был жив. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, но разум учёного уже нащупал слабое место врага. Его гордыню.

– Дай мне время, – прорычал я. – Три зимы. И тогда я сражусь с тобой. Не как соколёнок, а как волк. Сражусь по-настоящему.

– Ха-ха-ха! – внезапно расхохотался Горм.

Этот смех, сухой и резкий, ударил по самолюбию Ранда сильнее любого оскорбления. Бровь молодого охотника дернулась.

– Не думал я, что ошибусь, – продолжал вождь, вытирая единственный глаз. – Он не соколёнок… он волчонок.

Ранд не убирал ножа, но я видел, как в его голове крутятся шестеренки первобытной логики. Если он убьет меня сейчас, после моего вызова, он прослывет трусом, который побоялся принять бой от калеки. Что он скажет в племени? Что он зарезал раненого мальчишку, потому что испугался его? Его гордыня, взращенная на бесконечной уверенности в своей силе, теперь стала моей единственной защитой. Ему нужны были «очки авторитета» для борьбы с Гормом, а убийство «волчонка» сейчас их только отнимало.