Текст книги "Новый каменный век. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Лев Белин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)

А я старался лишний раз на него не смотреть, когда проходил мимо по пути к ручью.

У воды я быстро замесил глину. Добавил воды, вымесил, как тесто, – стараясь выгнать все пузырьки воздуха, убрать мелкие камешки, добиться однородной, плотной массы.

– Ну, главное, чтобы не сильно трескалась. Жар ровный должен быть, – проговаривал я.

Я обмазал мясной свёрток глиной. Слой за слоем, сантиметр за сантиметром, превращая кусок ляжки в пластилиновый кокон. Глина ложилась послушно, обнимала мясо со всех сторон. Я заглаживал трещины пальцами, увлажнял поверхность, делал её гладкой и плотной. Насколько хватало моих навыков, естественно.

Минут через сорок всё было готово.

Я вернулся к костру. Разгрёб угли, отделил горящие палки. Высыпал часть углей на дно ямы, положил глиняный кокон. Засыпал его оставшимися углями. Сверху засыпал всё землёй. И наконец – сгрёб обратно костёр прямо на место ямы и подкинул свежих дровишек. Но старался следить, чтобы не разгоралось слишком сильно.

– Фух… – выдохнул я, вытирая пот со лба и разгибая спину.

И только тогда заметил, что на меня смотрят теперь вообще все.

Вся стоянка замерла. Женщины, мужчины, старики, охотники – все смотрели на меня, на яму, на костёр. Только Уны и Горма не было видно. Я даже подумал, не делал ли я что‑то совсем чуждое или запретное. Вроде нет. Неужто такая реакция на сам сей странный процесс?

– Два часа, – сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. – А лучше три.

Я подбросил ещё пару деревяшек, отряхнул руки и направился к своей нише.

Теперь оставалось только ждать и периодически возвращаться.

Глава 13

«Странно… – думал я, идя к моей грудке углей. – Давненько я не видел Уну. Да и Горма тоже», – а ведь уже вся община собралась поглядеть на моё представление.

Солнце к этому моменту почти зашло, оставляя лишь небольшую полосу света и окрашивая рваные облака в багрянец. Но и оттого не было толка, так как деревья загораживали площадку. И я, как всегда, размышлял: эффективно ли это? С одной стороны, площадка закрыта от ветра, с другой – от солнца… Ха. Вот ничего я с собой поделать не могу, уметь бы отключать этот мозг.

Но это было неважно. В костры подбросили дров, и те густо освещали пространство тёплым светом. Сейчас все уже покончили с работой. Это был тот миг, знаменующий, что ещё один день прожит, с работой покончено до того, как костёр неба вернётся на следующий день. Община собиралась группами по интересам: плетя шнуры с бусинами и косточками, вырезая деревянные фигурки или нанося резьбу на своё копьё. Кто‑то молча ел вечернюю похлёбку, сдобренную сушёным мясом, корнями и съедобными листьями. Другие наоборот – чавкали, шутили, рассказывали истории. И никого, кроме, наверное, меня, не смущали тихие стоны, доносящиеся из некоторых шалашей. В общем – каждый был занят тем, чем хотел.

И всё же, даже на этом этапе чётко прослеживалось разделение на протоклассы, насколько вообще был применим этот термин. Ведь если приглядеться – охотники сидели вместе, а с ними молодые девушки и юноши, привлечённые естественной силой и уверенностью, которую они источали. Только преследовали юноши и девушки разные цели. Те же, кто в основном работал на стоянке, назову их – мастера, сидели своими группами и обсуждали прошедшую и будущую работу, но в основном хвастали и травили байки об огромных сверкающих камнях, белых шкурах, чёрных деревьях – обо всём, что подходило под разряд «сверх понимания». Старики же по большей части развлекали детей, правда большинство развлечений пыталось хоть как‑то вбить им знания предков и собственный опыт. И подобное относилось к подавляющему большинству людей в общине. Хотя были и исключения, те, кто не вписывались в рамки усреднённых групп.

– Так что ты делаешь? – вновь решился Белк на вопрос.

Он долго сомневался, следует ли ему под такими внимательными взглядами заводить со мной разговор. Но когда люди начали терять интерес к моим скучным действиям: ниша – костёр – разгрести угли – ниша, он решился подойти.

– Зачем это делаешь?

– Погоди немного и узнаешь, – ухмыльнулся я.

Белк прорычал что‑то нечленораздельное и отступил. А я к этому моменту уже начал сгребать тлеющие угли в сторону. Прошло как раз порядка двух с половиной часов. И наступал тот самый момент истины. А в голове крутилась куча вопросов.

«Может, они всё же любят с душком? А если им тимьян не понравится? А соль? Они же к ней не привыкли совсем… Ну хоть мёд и можжевельник у них в постоянном обиходе», – но я‑то понимал, что ответить на эти вопросы можно будет только опытным путём.

Поэтому перед тем как начать раскапывать мою земляную печь, я взял широкую кору и сложил её рядом на плоском камне. Будет эдакой тарелкой. И пока бездельничал два часа, выточил острое костяное шило. Грубое, но большего и не надо. Заменит мне вилку. А уж нож у меня был, хоть и пришлось заменить часть камней. Ещё один плюс живицы – её термопластичность, из‑за чего процесс починки был не слишком сложен.

И в процессе копания заметил Сови, вышедшего из пещеры и тут же направившегося ко мне. Он остановился рядом, стукнул своим кривым посохом по земле, привлекая моё внимание.

– Долго ещё?

– Когда огонь неба уйдёт – будет готово, – отозвался я, продолжая аккуратно выскрёбывать землю.

– Когда закончишь, раздай всем по куску.

– А как я пойму, когда пора? – спросил я.

– Поймёшь, – просто отозвался он и пошёл к большому центральному костру.

Я же уже выскребал землю по бокам моего мясного свёртка. Но краем глаза продолжал следить за шаманом. Тот остановился у кострища и громко заговорил:

– Волки! Плоть от плоти того, кто носил белую шкуру! Слушайте меня!

Его голос разлетелся по стоянке, и все прочие замолкли, стихли, как стихает шторм. Взгляды устремились к нему.

– Волчонок, тот чьё имя – Ив, вернулся с первой охоты! – прогремел он. – И он желает поделиться с вами даром духов, что позволили ему убить! Что дали ему мясо, кость и шкуру!

А я не знал, что мне делать: внимать, копать или сделать вид, что я камень? Я решил спокойно продолжать делать то, что делал.

– Каждый найдёт свою охоту, но не каждый вернётся с добычей! Вкусите же дар, примите силу, что вела его и вернула обратно! Услышьте духов, что помогли ему, и просите – чтобы помогли и вам, когда придёт тот миг! – дети и юноши, что, видимо, ещё не были на первой полноценной охоте, стали неожиданно серьёзными. Они смотрели на шамана с искренним благоговением и абсолютной убеждённостью. – Те же, кто был на охоте, – когда‑то даровали духам добычу первой охоты! Каждый дал кусок Белому Волку и своему Горму! Каждый разделил мясо с тем, кто рядом, и тем, кто делился им с ним! И вот пришло время разделить кусок с новым волчонком, что пустил кровь горного большерога! – казалось, с каждым новым словом его голос становится лишь громче. – Найдите своё место у костра и ждите!

Он говорил недолго, но каждое его слово было исключительно наполнено смыслом. Более того, в моём лексиконе одного из величайших языков было недостаточно слов, чтобы описать всё им сказанное. В этих словах было всё: призыв к принадлежности, благодарность и упрёк, благоговение и даже какой‑то стыд… Это было чем‑то настолько прозрачным, иллюзорным, на грани между богохульством и истинной верой в духов. В его словах виднелось противоречие, но призывное, естественное. Он принимал позицию, что мы забираем что‑то у духов, у природы вокруг, что нам не принадлежит. И при этом…

«Но… – мысль зацепилась за что‑то неуловимое. – … но тогда почему я чувствую это?»

Я смотрел на свои руки, перепачканные землёй и золой, и вдруг остро осознал: я здесь по‑настоящему чужой. Я пришёл из мира, где духи давно умерли, где их вытеснили формулы, законы физики, причинно‑следственные связи. Где кровь – это просто биологическая жидкость, а смерть – остановка сердца и прекращение мозговой активности.

Но сейчас, слушая Сови, глядя на этих людей, впитывающих каждое его слово, как сухая земля впитывает первый дождь, – я не чувствовал себя выше. Я не чувствовал себя умнее, просвещённее, «развитее».

Я чувствовал себя беднее.

Потому что у них было то, что я потерял ещё до того, как родился. Целостность. Они не отделяли себя от леса, от гор, от зверя, которого убивали. Они не говорили «природа» – потому что не было слова для того, что находится снаружи. Они сами были этим снаружи. Частью. Кровью от крови мира вокруг.

Может, я всё понял не так. Может, для них это было проще: убил зверя – поделись мясом, не жадничай, и завтра тебе тоже дадут кусок. Взаимовыручка, такой вот коллективный договор каменного века.

Но я не мог не замечать нити, которые сплетают охотника и старика, женщину и ребёнка, живых и мёртвых, людей и тех, кто придёт после. Нити, которые тянутся от клыка на моей шее к волкам во тьме, от роговой лопаты Сови – к большерогому оленю, от моего ножа, вонзившегося в горло козла, – к самому козлу, который теперь не просто еда, а «дар», «жертва», «обмен».

Они не просто верят в духов. Они их знают.

Так же, как я знаю, что завтра взойдёт солнце. Не потому, что я верю в восход. А потому, что он всегда всходил.

«Их правда не слабее моей, – подумал я вдруг с какой‑то пугающей ясностью. – Она просто другая. И, может быть, для этого мира – она единственная правильная».

Я посмотрел на свою земляную печь. На потрескавшуюся глину, сквозь которую уже сочился тонкий, дразнящий аромат. На кору‑тарелку, на костяное шило, на нож.

Всё, что я делал, – я делал, чтобы выжить. Чтобы доказать что‑то. Чтобы защитить себя.

Но сейчас, когда Сови сел у костра и стоянка замерла в ожидании, я вдруг понял, что всё это – мои технологии, мои «инновации», мои попытки притащить сюда будущее – не имеет смысла, если это не вплетётся в эти нити.

Если не станет частью их правды.

«Но над этим лучше думать позже. А сейчас надо бы закончить с этим ритуалом, – думал я. – Ха! Будто второй раз женюсь!»

Я решил сосредоточиться на деле, а не философствовать про себя. Раскопав мой клад, я вытащил его из ямки. Пальцы обжигало от глины, но они старательно счищали спекшиеся комья, обнажая твёрдую, звонкую корку. Она потрескалась – там, где жар был сильнее всего, разбежалась негустой паутиной тёмных линий, но держалась. Не рассыпалась и не осыпалась.

«А ведь это почти керамика, – подумал я вдруг. – Самая грубая, примитивная, обожжённая на костре всего пару часов. Но всё равно – керамика. Проживёт она недолго, но зато будет наглядным примером».

Я отломил один из обломков. Тяжёлый, шершавый, с отпечатками моих пальцев, застывшими в глине навечно. Перевернул. Вогнутая сторона была гладкой, чуть маслянистой на ощупь.

– Тарелки, – усмехнулся я. – Целый сервиз.

Я собрал самые крупные осколки, уложил их на бересту рядом с корой. Кривые, неровные, обожжённые до кирпичного цвета.

– Это даже по‑своему красиво… – прошептал я.

Стоянка за моей спиной снова начинала гудеть. Люди рассаживались у большого костра, подтягивали шкуры, переговаривались вполголоса. Я слышал обрывки фраз:

– … в землю, говорят, засунул…

– … духи, наверное, научили…

– … а запах, ты чуешь?..

И я тоже чуял.

Густой, плотный, пахнущий можжевельником и чабрецом, – и сквозь эти травы, сквозь дым и смолу, пробивался сам зверь. Яркий козёл!

Я развернул бересту, одёргивая пальцы от жара и пара. И мясо постепенно обнажилось передо мной. Оно было тёмным, почти коричневым снаружи, с тонкой, поджаристой корочкой, иссечённой сеткой трещин. Я надавил пальцем – корочка чуть прогнулась, и из‑под неё брызнул сок. Прозрачный, горячий, с золотистыми жирными пятнами.

– Хорошо, – выдохнул я. – Очень хорошо.

Я резал мясо медленно, стараясь, чтобы куски были ровными. Не потому, что это было важно. А потому, что это казалось правильным. Справедливым, что ли.

На каждую глиняную тарелку из имеющихся я положил по одному куску. На берестяную кору – остальные, но порезал не всё. А один оставил в стороне, заранее.

Я выпрямился, обтёр руки о шкуру, как истинный герцог.

«Так! Нельзя так делать!» – одёрнул я себя, чтобы не привыкал к дурным привычкам.

И только теперь понял, что не знаю, что делать дальше. Точнее, в какой последовательности мне их раздавать? Горма‑то всё ещё не было.

«Ну не Ваке же… Ни за какие коврижки!» – подумал я.

Потому я взял первую тарелку и подошёл к Сови.

– Сови, – сказал я, протягивая кусок. – Дар первой охоты.

Он принял тарелку обеими руками и кивнул.

И ничего не сказал.

А Горма всё ещё не было. Чёрт! Очевидно, мне либо ждать, либо давать кусок Ваке. Как бы он мне ни нравился, он был одним из ключевых людей общины. Отрицать это было бы крайне глупо. А если я дам кусок кому‑то другому, это легко можно использовать как казус белли против меня. Или я, как всегда, драматизирую. Только козу‑то он прирезал по весьма понятным причинам. А значит, мои опасения не были беспочвенны.

Я взял вторую тарелку. Огляделся. Вака сидел у дальнего края костра, чуть в стороне от остальных охотников, и смотрел прямо на меня. А в глазах ни гнева, ни насмешки, ни одобрения. Вообще ничего. Они были пусты. Будто смотрели сквозь меня.

Я сделал шаг. Другой.

И замер.

«Что я делаю? – пронеслось в голове. – Я несу мясо человеку, который мечтает меня убить. Который при всех перерезал горло моей козе. Который…»

– Сначала Горм, – прозвучал голос у самого уха. Тихий, спокойный голос.

Я дёрнулся, едва не выронив тарелку. Рядом со мной, глядя куда‑то в сторону костра, стоял Аза. Его морщинистое лицо не выражало ничего, кроме привычной, старческой отрешённости. Ну и его фирменная, едва заметная улыбка, самыми кончиками губ.

– Потом Вака, – добавил он так же тихо и, не дожидаясь ответа, заковылял к костру, волоча за собой шкуру.

Я смотрел ему вслед, сжимая в руках глиняный черепок с мясом.

«Сначала Горм. Потом Вака», – повторил я про себя и словно скинул секундную слабость.

Я вернулся к своей импровизированной кухне, поставил тарелку обратно. Разрезал ещё один кусок. Положил на бересту. Потом ещё один. Тянул время как мог и ждал.

Стоянка гудела. Люди рассаживались, переговаривались, поглядывали на меня и на дымящееся мясо. Дети тыкали друг друга локтями и шептались. Анка, сидевшая у котла, сложила руки на коленях и смотрела прямо перед собой. Белк опять ругал Канка. Дака разговаривал с Хагой. Зиф крутил в руках какой‑то сверкающий камень. И Вака всё так же глядел в мою сторону. Тут собралась почти вся община. Не было только Иты, Горма и Уны.

И наконец моё ожидание вознаградилось! Из пещеры вышел Горм!

Сначала мне показалось, что что‑то не так. Он шёл медленно, тяжело ступая, и плечи его были опущены. Как‑то сутулился… Я прищурился, вглядываясь в полумрак у навеса. Нет, показалось. Он выпрямился, расправил спину, поднял голову – и походка его стала твёрже, увереннее. Как всегда.

Рядом с ним, чуть позади, шла Уна. Её лицо было немного беспокойным, но я заметил, как она бросила быстрый взгляд в мою сторону – и в этом взгляде мелькнуло что‑то тёплое, почти улыбка. Но что‑то этой улыбке явно мешало.

«Неспроста это. Надо будет узнать», – подумал я. Уж слишком долго их не было.

Горм по‑хозяйски подошёл к костру. Остановился. Оглядел общину, а затем посмотрел и на меня.

Я взял самую большую тарелку и подошёл к вождю.

– Дар первой охоты, – сказал я.

Горм принял тарелку. Опустил глаза на мясо, вдохнул запах.

– Это была хорошая охота, – сказал он.

– Да, хорошая, – кивнул я.

Я вернулся к мясу, взял следующую тарелку и теперь понёс её Ваке.

Он неотрывно смотрел на меня, пока я приближался. Его рука, лежавшая на колене, держала кремневый нож. Лицо оставалось каменным. Мужчины рядом замолчали, словно прислушиваясь, ожидая реакции Ваки.

– Дар, – сказал я, протягивая тарелку.

И тут настала пауза. Тягучая, длинная пауза. Я ощутил, как капли пота прокатились по позвоночнику. Как начала дрожать вытянутая рука.

– Большерог – сильный зверь, – вдруг сказал он и взял глиняный обломок.

Я кивнул и тут же ретировался обратно. Естественно, старательно делая вид, что меня данный эпизод вообще нисколько не взволновал. Ага, как же! Это же Вака! Бр‑р‑р…

«Но похоже, даже он не может противиться этой традиции», – подумал я. Было неожиданно, что он не выкинул ничего эдакого. А я ожидал всякого.

Дальше пошло легче.

Я разносил тарелки – старейшинам, охотникам, женщинам, детям. Каждому, кто сидел у костра. Клал кусок на глиняный черепок, на бересту, на кору. Никто не отказывался. Никто не насмехался. Даже Анка, принимая свою долю, буркнула что‑то невразумительное, но в её ворчании не было прежней злости.

И я слышал, как перешёптываются вокруг.

– … странный запах…

– … трава какая‑то…

– … а мясо мягкое, смотри…

Даже Ранду отнёс кусок. Но тот лежал отвернув голову у стенке шалаша. Он явно не спал и слышал, что происходит снаружи. Такой вот бунтарь. Я просто оставил кусок рядом с лежанкой и вернулся обратно.

А никто не ел.

«Не понял… А ну‑ка ешьте!» – подумал я подходя к костру.

Но все просто держали куски в руках, на тарелках, на листьях – и ждали. Смотрели на Горма. Вождь стоял у костра рядом с Сови. Огонь освещал его лицо снизу, делая морщины глубже, а глаза – темнее. Он медленно обвёл взглядом стоянку, каждое лицо, каждую протянутую руку с мясом.

«Так. Сейчас что‑то будет, верно?» – понимал я.

– Духи дали нам охотника. В нём нет крови волка – но есть его дух, – сказал он негромко, но его голос перекрыл шум ветра и треск пламени. – Ив принёс добычу. Разделил её с нами и с духами. Как делали раньше. Как делаем мы. Как будут делать всегда. Ешьте.

Вот так просто закончил вождь.

И к моему искреннему удивлению – все ели молча. Никто не смеялся, не переговаривался. Слышен был только треск костра, дыхание и тихий, влажный звук жующей общины. Это даже немного пугало. Но радовало, что они ели. И ели с наслаждением. Того кусочка было на один укус. Но какой! Я видел, как по лицам растекалось блаженство, их первое полноценное прикосновение к немного более сложной кулинарии, чем пожарить мясо на костре или сварить коренья с помощью камней.

«Надо бы и самому попробовать», – подумал я.

Взял кусочек и закинул в рот. Начал жевать и сразу почувствовал звериный душок. Затем ударил смолистый аромат можжевельника, с оттенком тимьяна. И только потом растёкся вкус – сильный, сладко‑солёный, с хвойной свежестью и лёгкой терпкостью. И либо у меня был прирождённый талант, либо я просто давно не ел солёной еды. Вероятно – второе. Но это нисколько не омрачило того мгновения.

«Ох… Надо было схалтурить немного. А если меня теперь в повара определят? А у меня ещё есть планы!» – думал я. Но решил, что в следующий раз немного… поправлю свои кулинарные таланты. Да и лучше найти того, кому это действительно интересно, и передать мои скромные познания. А такой человек после этого сам найдётся.

Когда же все уже точно прожевали, вылизали черепок до дырки и погрызли губы – Горм вновь встал. Он поднял руку, и стоянка замерла, прислушиваясь.

– Волчонок, – сказал Горм, – принёс добычу в стаю. Поделился ею с вами и с духами.

Он повернулся ко мне. И я тут же напрягся. Хотя вроде поводов не было. Но всё же… атмосфера была немного нервная.

– Он забрал жизнь, – продолжал Горм, – чтобы дать жизнь.

Костёр выдохнул сноп искр.

– Имя этому волчонку…

Он смотрел на меня. Я смотрел на него. И в этот миг словно уже не было чужака и вождя, сокола и волка. Был охотник, признающий охотника.

– … Ив, – выдохнул он.

Моё имя, произнесённое этим голосом, в этом свете, среди этих людей, прозвучало как новое рождение и посвящение. Это было совершенно иное ощущение, не то, что было, когда я притащил Ранда с волчонком. Словно тогда оно было вынужденным, и только сейчас – добровольным.

Горм сел, а следом послышался звук со стороны шамана. Он не встал, остался сидеть у костра, скрестив ноги, и его посох замер в неподвижности. Глаза были закрыты. И звук этот шёл из самой его груди.

– Хо‑о‑о‑о‑о‑ом…

Это не было пением. Не было речью. Это шло изнутри – низкий, глубокий, вибрирующий, рождающийся где‑то в самых недрах. Голосом, что в моём мире я слышал лишь в отдалённых уголках, где люди жили по завету предков.

– Хо‑о‑о‑о‑о‑ом…

Он усилился, обрёл объём и звучание. Обращался в то, что называли горловым пением. И даже если я слышал его прежде, здесь, сейчас, у этого костра, оно было совсем иным.

– Хо‑о‑о‑о‑о‑ом… Хэ‑э‑э‑э‑э‑эй…

Моя рука сама, словно повинуясь чужой воле, потянулась к волчьему клыку, висящему на шее. Я сжал его и вдруг почувствовал, как вибрация голоса Сови уходит в камень, в кость, в меня.

А потом я обернулся в сторону бора, будто меня кто‑то звал.

Сквозь плотную тьму, что не разгонял свет костров, сквозь чёрные стволы сосен я увидел их.

Глаза.

Десятки пар жёлтых глаз, светящихся в темноте. Волки стояли среди деревьев, на самой границе света и тьмы.

– Ха‑а‑а‑а‑а‑ан…!

И в такт этому низкому, рокочущему звуку один из мужчин – я не разобрал, кто первый – ударил ладонью по груди.

Тум.

Глухой, плотный удар. Кожа, мышцы, кость. Ещё один. Ещё.

Тум. Тум. Тум.

Два, три, пять, десять ударов присоединились к этому ритму. Мужчины племени били себя в грудь – не сильно, в едином пульсе, и этот пульс сливался с горловым пением Сови в единое целое.

– Хо‑о‑о‑о‑о‑ом…!

Тум.

– Хэ‑э‑э‑э‑э‑эй…!

Тум. Тум.

А потом запели женщины.

– И‑и‑и‑и‑и‑и! Я‑а‑а‑а‑а‑а!

Высокий, чистый звук, похожий на птичий клич, что проносится по лесу и ищет отклика. Он взмывал над костром, над стоянкой, над соснами, уходя в чёрное небо, усеянное звёздами.

Я был в центре этой первобытной симфонии. Горловое пение шамана, удары мужских ладоней, женский клич, треск костра, шум ветра в ветвях и стук сердца.

И вдруг слева от меня я услышал новый голос.

Уна села рядом, а я и не заметил. Она обхватила колени руками, и её лицо было обращено к огню. Глаза её были закрыты, губы приоткрыты, и из них лилось чистое пение, что не требовало слов, вплетающееся в общий хор.

А справа тяжело и ритмично Белк забил себя в грудь.

Тум. Тум. Тум.

– Хо‑о‑о‑о‑о‑ом… Хэй! Хо‑о‑о‑о‑о‑ом… Хэй!

Его ладонь, широкая и мозолистая, опускалась на кожаную повязку снова и снова. Глаза его были открыты, и он смотрел прямо на меня.

И моя рука, всё ещё сжимавшая клык, медленно, словно не слушаясь меня, поднялась.

Тум.

Я ударил себя в грудь. Не сильно, как бы пробуя на вкус.

Тум.

Второй удар. Уже чуть увереннее.

Тум. Тум. Тум.

– ХО‑О‑О‑О‑О‑ОМ… ХЭЙ! ХО‑О‑О‑О‑О‑ОМ… ХЭЙ!

Моя ладонь била по рёбрам, и каждый удар отзывался эхом в гулкой пустоте грудной клетки. Я чувствовал, как вибрация расходится по телу, как кровь ускоряет бег, как всё лишнее, наносное, чужое выбивается из меня этими глухими, плотными ударами.

Я не знал, сколько это длилось. Минуту. Час. Вечность.

Но когда пение стихло, когда последний удар замер в холодном воздухе, когда волки во тьме бесшумно растворились в ночи, – я всё ещё стоял у костра, сжимая в кулаке волчий клык.

И теперь вокруг меня было племя.

Моё племя.

И я впервые, по‑настоящему, ненадолго ощутил себя не чужим.

Глава 14

Каким бы ни был вчерашний день, на следующее утро я вернулся в свою реальность – ниша, Ветер и стук камня о камень. Сначала было такое ощущение, будто ничего не изменилось. Всё так же кожу пощипывал холодный ветер, сквозь занавешенный шкурой вход в глаза били лучи рассвета, а в животе посасывало от голода.

«Ох, как же есть хочется. Я же вчера так и не поужинал нормально, – подумал я. – Так не пойдёт. В этом мире каждая калория важна, никогда не знаешь, что будет завтра».

Вчера, после песнопения, меня заставили в подробностях изложить весь процесс охоты. Оказывается, это было как частью ритуала, так и одним из способов обучения молодняка. А уж мой болас, похоже, заинтересовал некоторых, в то время как других, мягко говоря, смутил. Это было что‑то новое, инородное и странное. А после пришлось и самому выслушивать сказки о радужной рыбе, пойманной прошлой осенью, об охотах и переходах, обо всём, что волновало людей. Не сказать, что я был прям желанным гостем у костра, но никто и не пытался меня выпроводить, даже Вака. Правда, он ушёл сразу после того, как Сови закончил петь, а с ним и большая часть охотников.

Но как только я выбрался из своей ниши, чтобы провести все необходимые утренние процедуры, понял, что всё совсем не так, как было.

И первым свидетельством стал молодой человек лет двадцати. Не слишком высокий, да и не особо крупный. Хотя тело было рельефным, крепким – как, впрочем, у большинства в общине. А кожа была такого цвета… темнее средиземноморской, ближе к латиноамериканской. И глаза, светло‑ореховые, хотя у большинства в племени были карие.

«Возможно… Нет. Это, скорее всего, наследие неандертальцев, – подумал я. – В этой общине в принципе было большое разнообразие, опережающее своё время. Это могло объясниться лишь смешением с неандертальцами, которые обладали нужными мутациями генов. И я его видел. Точно. Он был среди охотников вокруг Ваки и одним из немногих, кто остался у костра, – вспомнил я. – Да уж, вот же свезло: при всех плюсах неандертальских генов ему достались, похоже, только светлые глаза». – усмехнулся я про себя.

Этот парень стоял и смотрел на меня. Но не переступал границу, как те волки за насыпью. Правильно, Зиф не любят, когда к нему вторгаются. Странно, что он сразу отнёсся ко мне с пониманием. А может, всё потому, что он сам когда‑то был чужаком.

Но важнее было то, чего хочет этот человек?

И я не собирался спешить. Он просто наблюдает, но не зовёт. Значит, и подождать может. Не знаю, откуда это, но мне совершенно не хотелось по первому зову бежать к нему и выпрашивать, чего он хочет.

Вместо этого я сделал зарядку, разминая суставы и затёкшие мышцы. В прошлой жизни, на склоне лет, только это и спасало, а то тело совсем отказывалось слушаться. Следом, вместо того чтобы отправиться на ручей, я покормил Ветра, мы с ним справили нужду в отдалении от нашего жилища, и только после этого я двинулся умываться.

И парень всё ещё ждал у края. Хм… странный какой‑то.

– Ив, – сказал вдруг он, когда я проходил мимо с деловитым видом, будто всё это время даже и не видел его.

«Обратился по имени. Кажется, он пятый или шестой, кто так ко мне обратился. Да ещё и сам завёл разговор». – это меня заинтересовало.

– Что? – спросил я, обернувшись.

Он слегка дёрнул уголками губ, прищурился.

– Люди говорят, что, если долго на тебя смотреть, можно увидеть тень Чёрного Волка.

Это ещё что за дурость?

– И как? Увидел?

– Нет. Не увидел, – покачал он головой, будто не был этому рад. – Меня зовут Шанд‑Ай, – представился он.

«Интересное имя. Очень интересное, – подумал я. – Оно состоит из двух частей. И переводится примерно как… „первая половина одного волка“ или „первый из двух волков“. Мне было сложно провести аналогию. Погодите‑ка… рядом с ним вчера был очень похожий парень примерно такого же возраста».

– Вчера с тобой сидел брат? – прямо спросил я.

– Да, это был он, – кивнул Шанд.

Вот как. Тут далеко не все знают, кто кому брат или сестра. За этим, как я понял, следят старейшины. А семейной привязанности будто вообще нет, только у Иты. Хотя я же не всё видел. Но в данном случае, мне кажется, за его именем кроется то, что второй – его близнец. Пусть они и не как две капли воды, но это точно не могло не отразиться.

– А как имя брата? – спросил я.

– Шанд‑Ий, – просто ответил он.

А вот и «вторая половина одного волка». Теперь ясно, как это работает. Правда, его брат ушёл вчера с Вакой. Зачем же остался он? И чего хочет?

– Какой дух поведал тебе об этом оружии? – спросил он, явно намекая на болас.

«Значит, легенда о забытом оружии провалилась окончательно. Я надеялся, что, если Вака догадался, остальные останутся в неведении. Облом… – думал я, перебирая варианты. – И что мне сказать? Паук? Он же сетями ловит, не совсем то, да и сам может оказаться из разряда чёрных. Хотя я вроде собирал паутину, и Сови был не против. И вообще, зачем мне оно надо?»

– Я не слышал духов, мне показали предки. Те, что ушли, а я остался, – сказал я, меняя маршрут. Рано мне ещё рассуждать о духах.

– А та штука? – махнул он головой на пращу у меня на поясе.

– Чего ты хочешь, Шанд‑Ай? – прямо спросил я. Лишний раз отвечать на вопросы – значит, придётся запоминать ответы. А он явно не духовная полиция, тут должен быть более приземлённый интерес.

Он нахмурился. И вытащил руки из‑под шкуры, которую до того прятал. И я сразу, в тот же миг понял причину – на обеих руках отсутствовали мизинцы и безымянные пальцы. Причём не было видно шрамов, только гладкая кожа. Это врождённое, а не приобретённое.

«Олигодактилия, – вспомнил я нужный термин, при этом в голове звучали лекции по палеопатологии. – Редкий врождённый порок развития. И возможно, это вызвано кровосмешением».

Казалось бы, такая патология – приговор для кроманьонца. Но, помня, что люди тут заботились даже о пролинованных, неудивительно, что он вполне нормально себя чувствует. Да и по виду, три оставшихся пальца на каждой руке отлично функционируют, по крайней мере, нет никаких визуальных опровержений. Удивительно другое…

– Ты охотишься? – спросил я и только потом подумал, как это звучит.

Но не задать этот вопрос я не мог. Мизинец играет огромную роль в хвате, а в случае недостатка мизинца его можно было бы заменить безымянным, так как ребёнок учился бы с детства. Но в данном случае нет и его. Это просто невероятно.

– Охочусь, – он повернул краем глаза, глянув, что там позади. – Но не очень хорошо, – признался он. – Вака не берёт меня на охоту. Я хожу только с братом, но даже тогда…

«Он охотится за тебя? А ты ощущаешь себя обузой?» – подумал я.

– Почему ты пришёл ко мне? Я не могу тебе помочь, если ты думаешь, что с этим что‑то можно сделать, – развёл я руками. В общине могли подумать, будто если я помогаю с Рандом, помогал с ребёнком – могу и подобное. Но, естественно, с этим, как и со многим другим, я ничего не мог поделать.

И тут же вспомнилась вчерашняя походка Горма. Нет, мне не показалось. Точно не показалось. Нужно обязательно узнать, что с ним.

А Шанд опустил глаза, но не на землю, а на пращу.

Вот как. Понял. Я же вчера рассказывал, как использовал болас, даже показывал. И Канк всё время занимается с пращей. Теперь понятно, зачем он пришёл ко мне.

– Ты хочешь научиться?

– Это… нет, не хочу, – мотнул он головой и собирался уйти.

– Из‑за Ваки? – бросил я вслед.

Но он не остановился.

– Я могу помочь тебе. Научить охотиться! – крикнул я громче, и на стоянке меня услышали, повернули головы. – И не только бросать камни! И дротики тоже! Сильнее, чем любой в племени!

Тут он не выдержал, остановился, развернулся, и лицо его искривилось.