Текст книги "Новый каменный век. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Лев Белин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)

Я слушал его, и перед глазами вставала клиническая картина.

– Кашель был попыткой изгнать захватчика, – продолжал Сови. – Тело билось, чтобы вытрясти духа, выбросить куски той чёрной глины. Иногда он выходил… цвета рыжей земли или гнилого мяса. Это были кусочки самого духа.

«Пневмония, – вынес я мгновенный вердикт. – И с характерной „ржавой“ мокротой».

Я знал о ней не понаслышке. В армии на зимнем полигоне и мне довелось встретиться с ней. Тогда долго в госпитале пролежал. И даже при наличии антибиотиков это было тяжело. А в условиях ледникового периода, постоянного холода и сырости пещер – это почти смертный приговор. Шанс, что ребёнок переживёт такое без лекарств, стремился к нулю. Но Уна каким-то образом выжила.

– Ита боится, – негромко произнес Сови, внимательно следя за моей реакцией. – Она верит, что дитя Уны принесет это проклятие в мир. Что злой дух, не сумев забрать мать, затаился в её чреве и ждет.

«Ну-с, какими бы умными они ни были, какой бы эмпирический опыт ни имели, они всё ещё древние люди, ведомые суевериями и неорганизованным анимизмом, – осознал я. – Такое восприятие – стечение факторов и глубоких личных страхов, наложенных на коллективную культуру».

Шаман тяжело выдохнул. В этом вздохе я услышал то, что он не решался сказать вслух: Сови понимал, что Ита заблуждается.

Я же в этот момент подумал об ещё одном факте, который упоминали слишком часто. О страшном факте этой эпохи. Детская смертность в палеолите – суровая жатва, забиравшая до половины всех рожденных в первые пять лет жизни.

«Обезвоживание от банальных желудочно-кишечных инфекций. Та самая пневмония и тяжелые респираторные заболевания. Сепсис от любой царапины, что могла стать смертельной. И это не говоря о травмах, истощении и авитаминозе… – это была суровая статистика. Правда древней жизни. – Если с травмами я пока ничего поделать не смогу, – рассуждал я, – то с остальным… Боже, простая гигиена, кипячение воды и знание определенных особенностей течения болезней могут сократить эту смертность вдвое».

Я мог помочь. Мог спасти десятки детей, которые иначе обречены. Но тут же по затылку ударила ледяная мысль: а имею ли я право? Не нарушит ли моё вмешательство естественный ход событий? Если население племени резко вырастет, хватит ли им дичи в этой долине? Не приведет ли моё «милосердие» к голодной смерти всех через десять лет?

– Ты много думаешь, Живой, – прервал мои мысли Сови, назвав меня полным именем. – У тебя глаза становятся прозрачными, как лед, когда дух улетает далеко. Раз думаешь – значит, будешь жить.

Он поднялся, отряхивая колени от каменной пыли. – Уна – хорошая девушка. Но… необычная. Ита говорит о ней много слов, которые колют как мороз, но всё равно бережёт её по-своему.

Я понимал, о чем он. На этой девушке лежало клеймо «проклятья» – суеверие, что ограждало её от племени. Такая практика не исчезнет даже в моём времени по отношению к определённым людям. Это объясняло её изоляцию, её нежные руки и тот странный интерес, с которым она смотрела на меня. Мы оба были для этого племени «неправильными». И это могло нас сблизить. Ведь она тоже добивается своего законного места. А стать лучшей целительницей – верный путь.

– Ей нелегко, – подтвердил я, глядя вслед уходящему шаману.

– Мало кому здесь легко, соколёнок, – бросил он через плечо.

Он ушел, оставив меня наедине с Зифом, который всё это время продолжал методично оббивать нуклеус, словно мы были лишь назойливыми мухами. Я посмотрел на свои руки. Они были молодыми, сильными, но за ними стоял разум человека, который знал, как победить «злых духов» пневмонии. Осталось решить – стоит ли открывать этот ящик Пандоры.

Но этому миру было всё равно, о чём я думаю и какие решения собираюсь принять. Он жил по своему естественному распорядку, подчиняясь не логике индивида, а ритмам природы. Охотники отправились на разведку. По распространённому мнению, которое кочевало из одного учебника истории в другой, первобытная охота была изнурительным многодневным марафоном. Но это было совсем не так.

«На самом деле, – размышлял я, наблюдая, как фигуры Белка, Ранда и Ваки переступают насыпь, – всё куда прозаичнее».

Исходя из этнографических наблюдений, повседневная охота занимала от двух до восьми часов. Своеобразный «рабочий день» с гибким графиком. Конечно, это не касалось масштабных загонов мигрирующих стад или осенней страды. Но сейчас, в межсезонье, жизнь казалась почти размеренной.

«Уйти поутру и вернуться к полудню с парой зайцев или косулей – весьма комфортно, – усмехнулся я про себя, чувствуя, как солнце начинает припекать макушку. – Если бы ещё на этой „работе“ не было такого высокого риска получить рогом в живот или угодить в лапы к пещерному льву, то вообще золото, а не работа! Престижно, на свежем воздухе, и социальный пакет в виде лучшего куска мяса прилагается».

Пока мужчины были заняты охотой, стоянка превратилась в женское и детское царство. Остались, конечно, и те, кто охранял лагерь, да и старики тоже, но я их пока не видел. Может, спали, а может, обсуждали планы перехода. Стоянка сейчас принадлежала женщинам, за исключением нашего отчуждённого клочка земли. Мне не оставалось ничего, кроме как наблюдать за течением жизни.

Я видел, как несколько женщин отправились вслед за охотниками, только не с копьями, а с корзинами. Вероятно, они занялись тем, что на сухом языке науки называлось «собирательством», а на деле было тяжёлой и нудной рутиной, обеспечивавшей общину большей частью пищи.

Чуть ниже по склону занимались вторичной переработкой продуктов охоты. Три женщины, присев на корточки, обрабатывали шкуры. Это был тяжелый ритм, требовавший выносливости.

– Вж-жих… вж-жих… – скребки из камня вгрызались в мездру.

Они работали широкими движениями от плеча. Тяжёлые шкуры были растянуты и прибиты колышками к земле. Женщины вкладывали вес своего тела в каждый мазок, соскабливая остатки подкожного жира. Работа грязная, липкая, но жизненно важная: плохо очищенная шкура загниет при первой же сырости. Я заметил, как одна из женщин – пожилая, с лицом, похожим на сушеное яблоко – время от времени втирала какую-то кашицу.

«Мозги и печень, – вспомнил я. – Природные эмульгаторы. Жиры, которые сделают кожу мягкой».

Это было знание, добытое тысячами лет проб и ошибок. В центре площадки, у главного костра, царила другая атмосфера. Две девушки занимались «каменным кипячением». Я завороженно наблюдал, как они длинными деревянными щипцами доставали из углей раскаленные докрасна голыши. Один за другим они опускали их в большой кожаный мешок, наполненный водой.

Шш-ш-шух! Пар взрывался белым облаком, и до меня долетал запах наваристого бульона. В мешок летели кости, коренья и сушеное мясо. Камни отдавали свое тепло и тут же заменялись новыми.

«И всё же нужно обязательно добыть соль… – подумал я, вспоминая вкус пустой утренней похлёбки. – И, желательно, специи».

На самом деле я понимал, что это излишества. Особой необходимости в них не было, но я старался оправдать это потребностью в натрии и калии. А специи… многие из них обладали лекарственным эффектом, как тот же можжевельник. Но в этой местности их вряд ли было много.

На верхних террасах шло «проветривание». Это был настоящий парад мехов. Огромные шкуры бизонов, рыжие шкуры лошадей и серые волчьи накидки были развешаны на шестах, как знамена. Дети, вооруженные гибкими прутьями, с азартом колотили по ним, выбивая пыль.

«Гигиена палеолита, – подумал я, прищурившись. – Солнце – лучший антисептик. Ультрафиолет убивает личинок, ветер выветривает запах старого жира».

Сквозь этот лес мехов пробиралась женщина, нагруженная связками сухой травы. Она заносила их внутрь, чтобы обновить подстилки. В воздухе стоял аромат полыни и чабреца – природные репелленты.

Всё выглядело почти идиллично, если не присматриваться к деталям. К тому, как низко склоняются спины женщин, как деформированы суставы на их пальцах, как кашляет старик в тени скалы – натруженно, хрипло, выплевывая частицы той самой «черной глины». Это был мир, где за каждый час тепла приходилось платить износом собственного тела. Даже отдых был функционален: пока руки не заняты скребком, они плетут силки.

Я посмотрел на свои руки – побитые, мозолистые. Они принадлежали ребёнку, но уже были похожи на руки взрослого работяги. Зиф рядом со мной издал короткий, довольный рык – он закончил формировать очередную площадку на нуклеусе.

«Я ведь действительно могу помочь им. Сделать их жизнь лучше. А возможно, и стать чем-то большим…» – наконец я начинал склоняться на одну из сторон извечной дилеммы. И, похоже, я выбрал сторону.

– Зиф, – позвал я.

– Что? – буркнул он, повернувшись.

Уже сейчас можно было сказать, что начинается рассвет ориньякской культуры. Но всё ещё с приставкой «прото», как и этот призматический нуклеус. Зиф уже использовал ударную площадку и даже практиковал отжимную ретушь. Но эффективность была куда меньше по простой причине – одностороннего отщепа. Он следовал от одного края к другому, оббивал так называемый фронт, но обделял вниманием остальную часть.

«По сути, эта технология уже существует, но ещё не вошла в повсеместный обиход. Технологии слишком медленно распространяются, – оправдывал я себя. – Но призматический нуклеус в разы повысит эффективность работы и уменьшит потерю важного ресурса».

Я невольно прошёлся глазами по бесчисленным обломкам камней.

– А что, если… – начал я, но всё ещё не решался.

«Да хватит уже думать! Делай! На стоянке Фумане в этом регионе уже находили пластинки Дюфур! А тут всего лишь форма нуклеуса!» – кричал я сам на себя.

– ЧТО⁈ – уже громче, распаляясь, спросил Зиф.

– … что, если идти обратно к той форме, которой он был? Ту, что ближе к его духу, – я указал на далёкие горы, – к форме горы. И оббивать камень со всех сторон, не обделяя его вниманием.

Зиф нахмурился, словно подумал, что я собираюсь поставить под сомнение его профессиональные навыки. Но затем почесал голову, взглянул на один из подготовленных нуклеусов в форме цилиндра, взял его и поставил перед собой.

Звеньк!

Кусок кремня откололся. И тут же создал новые грани для удара. Зиф посмотрел на меня.

– А теперь просто следовать по… – я очертил пальцем круг. – И тогда постепенно камень опять станет горой.

Неандерталец посмотрел на нуклеус. И следом откололся новый отщеп. Именно в этот момент действительно начала свой рассвет ориньякская культура.

«Надеюсь, я не слишком сильно повлияю на ход истории…» – подумал я, и что-то внутри сжалось.

Глава 17

– Тебе же сказала: не стоит отходить далеко, – причитала Уна, словно с ребёнком малым.

А, точно. Ну, в любом случае, не мог же я целыми днями сидеть в своей пещере.

– В племени сейчас все и так волнуются, скоро подниматься на летние стоянки. Трое охотников погибли. И ты…

– Ну простите, что я не помер на той равнине, – ехидно заметил я.

Может, из-за недостатка общения, но иной раз мне было тяжеловато себя сдержать.

– Ай! – вскрикнул я.

– Тише…! – шепнула она.

– Да-да, хорошо, – буркнул я.

– И зла на них не держи. Они просто…

– Не понимают, не хотят понимать и боятся, – закончил я за неё, посмотрев из-под разбитой брови в глаза девушки.

– Да, – кивнула она. – Им нужно время. И тебе тоже.

Естественно, я это всё понимал. Последние несколько дней после прибытия в племя прошли довольно… скучно. Нет, для меня это было бесценное, дорогое время наблюдения за жизнью этой первобытной общины. Но каких-то особых событий не происходило. По большей части я сидел в своей нише, наблюдал, ел принесённую Белком еду и по ночам виделся с Уной. Ну, ещё помогал Зифу осваивать более передовые способы работы с камнем. Удивительно, но он, будучи неандертальцем, довольно быстро схватывал, хоть и долго вникал. Благо это компенсировал его опыт.

Хотя размеренность была нарушена сегодня вечером. Мне захотелось поближе рассмотреть, как женщины заготавливают свежее мясо, принесённое с охоты, поэтому я отошёл дальше, чем следовало. И довольно быстро был подвергнут атаке со стороны местных детей. Звучит комично, но на деле ребятня, вооружённая камнями, – немалая угроза. Особенно если ты не можешь дать сдачи и не имеешь авторитета, чтобы призвать их к порядку.

«Но винить детей и впрямь бессмысленно. Они, как губки, впитывают отношение и повадки взрослых. А те смотрят на меня как на прокажённого, виновного в их бедах. И дети это понимают, просто более честно и искренне выражают свои эмоции», – размышлял я, пока Уна наносила мазь на рассечённую бровь.

– Глаз не задет, хорошо, – проговаривала она. – У тебя сильный дух, плоть заживает быстро.

– Благодаря тебе, – улыбнулся я.

Каждую нашу встречу я пытался наладить с ней отношения. Но она держалась на расстоянии, осознанно создавала дистанцию. Но я нашёл способ, как её разговорить:

– В том жилище у костра – что там случилось? Я слышал, как Ита обеспокоенно говорила с Гормом, – поинтересовался я.

Мне искренне хотелось узнать подробности, но она редко делилась чем-то, приходилось клещами вытягивать из неё информацию. А затем по крупице подпитывать её любопытство.

– Проклятье… – печально сказала она. – Змей-пожиратель духа…

– Змей? – повторил я.

– Да, злой дух, что любит терзать детей, прежде чем пожрать их.

В её голосе слышалась безысходность. А я понял, что всё серьёзно.

– Расскажи мне, что с ребёнком? – куда серьёзнее, с нажимом сказал я.

Она на миг застыла, удивилась такому преображению. Все эти дни я старался наладить с ней контакт через мягкость, общение, создать какую-то… если не дружескую, то хоть комфортную атмосферу. Но сейчас играть в эти игры не было времени.

– Я… тебе… я не могу. Ты чужой, – наконец искренне выразилась она.

– Плевать, чужой или нет. Ты хочешь, чтобы ребёнок умер?

– Сови сказал, что проклятье уже глубоко, его не изгнать, – покачала она головой, но в голосе слышалось, что она не желала с этим мириться. – Ита тоже… ничего не может уже сделать. Она много раз видела, как Змей пожирал детей и взрослых.

– Если он всё равно умрёт, если вы ничего не можете сделать, какая уже разница? – ударил я сухими фактами.

Она прикусила губу. Уж не знаю, какие причины останавливали её, но она не торопилась отвечать. Может, Ита наплела, что я сам какой-нибудь злой дух или ещё чего. Не все суеверия я смогу использовать в свою пользу, особенно когда не имею и малейшего веса в этом обществе.

«Значит, надо её подтолкнуть! – подумал я. – Но прежде – разобраться самому, что это может быть. Змей-пожиратель? Пожиратель… вытягивает жизнь. И убивает не сразу. Что это может быть?»

Я начал перебирать самые распространённые варианты и довольно быстро вышел к наиболее вероятному – дизентерии.

«Вполне реалистично. Если мне не изменяет память, то достаточно даже микроскопической частицы фекалий больного, чтобы подхватить инфекцию. А тут её можно встретить всюду. При такой антисанитарии это совершенно привычное и неизбежное заболевание, которое может убить ребёнка за пару дней».

Сердце судорожно забилось. Я пока не был готов принимать то, что рядом со мной, в нескольких десятках метров, умирает ребёнок, а я могу ему помочь, но не делаю этого.

– Уна! – громче повторил я.

– Тише! – шикнула она.

И тут я взял её руками за плечи и заглянул в глаза.

– Рассказывай мне, что с ребёнком? Как проявляется проклятье?

Я должен был убедиться, что это именно то, о чём я думаю. Она захлопала глазами, дёрнулась, но затем заговорила:

– Тело горячее, точно камень на угле. Дрожит, извивается, как червь. Дух горит внутри, пытается выжечь Змея, но сил волчонка недостаточно, – проговаривала она, а её глаза заблестели.

«Высокая температура – так всё и начинается. Тело пытается бороться», – прикидывал я, стараясь вспомнить всё, что учил на палеопатологии.

– А внутри всё бурлит и режет. Боль наваливается и уходит, и так всё чаще, всё больнее.

Она положила ладонь на мой локоть и опустила голову. Я не представлял, сколько раз она видела это. Но казалось, она всё ещё не потеряла надежды.

«Схваткообразные боли в животе. Ещё один симптом, – теперь у меня почти не было сомнений. – Если дальше она скажет о болезненной диарее с характерными выделениями, то это несомненно дизентерия. Она и впрямь много тысяч лет была настоящим проклятием. Из-за неё умирали целые армии, она была куда страшнее той же чёрной смерти. Тихая, незаметная и безжалостная».

– Водой из него уходит жизнь. А вместе с ней – кровь и дух, – её плечи немного задрожали.

Сколько бы она смертей ни видела, невозможно не испытывать ничего, когда на твоих глазах умирает… а ведь она и сама ещё ребёнок.

– Больше телу не нужна еда, оно не хочет жить – тогда Змей победил. В конце щёки обтягивают кость, плач не даёт слёз, а взгляд медленно тускнеет.

Я, сам того не почувствовав, сжал пальцы на её плечах. В это время я старательно выискивал способы лечения, купирования симптомов. Эта информация точно была где-то в архиве памяти.

– Соколёнок, – тихо позвала она.

Основная причина смерти – очень быстрое обезвоживание. Тело за часы теряет воду и соли, что уходят с поносом и рвотой. Кровь сгущается, сердце не может её качать. А затем отказывают органы. Помимо этого, бактерии отравляют нервную систему и кишечник, что вызывает судороги, потерю сознания и паралич. И будто этого мало – инфекция разъедает слизистую, образуя язвы, что провоцирует кишечное кровотечение.

– А оно может перетечь в сепсис… – прошептал я.

– Ив! – крикнула Уна.

И только тогда я поднял опущенную голову и увидел, как мои руки с силой сжимают её плечи.

– Прости, – тотчас опомнился я, отпуская её.

Она нахмурилась, потирая плечи.

– Слушай меня, – серьёзно сказал я, и она тут же отбросила всякую обиду и сосредоточилась. – Ты хочешь спасти этого ребёнка? Победить это проклятье? Прогнать Змея?

Она напряглась, пухлые губы сжались в тонкую линию.

– Хочу!

– Тогда слушай меня, – начал я. – Злой дух, что терзает его изнутри, выходит вместе с его нечистотами. Он невидим, но он повсюду: на его коже, на вещах, к которым он прикасается. С ним должен быть один человек. Только ты, и никто больше, поняла?

Она подняла на меня тяжелый взгляд.

– Ита не подпустит меня к нему, Ив. Она боится, что проклятие перекинется на остальных.

«Ну, она осознаёт, что инфекция может распространиться. Но это не выход», – думал я.

– Ты должна сделать так, чтобы подпустили, – отрезал я, глядя ей прямо в глаза. – Если ты действительно хочешь помочь, найди способ. Убеди Горма, договорись с Итой. Но запомни: ребёнок должен быть отделён от остальных. Только ты и он. Никто больше не должен входить в жилище.

Уна замерла, её пальцы судорожно сжали стебель полыни. В её глазах я прочитал борьбу. Она видела во мне чужака, чьи слова звучали безумно, противоречили мудрости шамана и её наставницы, знаниям поколений. И если я лгал или ошибался, она могла не просто потерять авторитет в племени – она могла заболеть сама и сгореть за несколько дней. Я видел этот страх, этот холодный расчет выживания, и не стал её подталкивать. Право выбора – это единственное, что делает человека свободным, даже в каменном веке.

– Я сделаю это, – наконец прошептала она, и в её голосе звякнула сталь. – Я добьюсь, чтобы только мне позволили войти.

– Хорошо. Тогда слушай и запоминай. Всё, из чего ты будешь кормить ребёнка, должно быть обварено в бурлящей жаром воде. Миски, кожа, кости – всё. К ним должна прикасаться только ты. Все его испражнения выноси далеко и закапывай в яме. Чем глубже, тем лучше. Дух не должен видеть солнца. И самое важное: после каждого раза, как ты коснёшься его или его вещей, мой руки тем отваром, помнишь?

– Мыть? – она недоуменно нахмурилась. – Но он не ранен, это проклятье.

– Мыть! – твёрдо сказал я. – С золой. Бери золу из костра и три руки, пока кожа не станет чистой, а потом омывай их кипяченой водой.

– Зачем это, Ив? Ита говорит, что…

– Послушай, – я постарался подобрать слова, понятные её сознанию. – В ребёнке сейчас идет битва. Внутри него пылает пламя – это его дух борется со Змеем. Но Змей хитёр, он оставляет свои следы на твоих руках, чтобы перебраться на тебя. Огонь рождает золу, а зола – это смерть для черных духов. Вода же – это жизнь. Огонь, зола и вода – вот три силы, которые ненавидит Змей.

Уна смотрела на меня, и я видел, как в её сознании мои слова переплетаются с её собственным опытом целительства. Золу они уже использовали, так что это зерно упало в благодатную почву.

– Теперь о главном, – продолжил я. – Ему нужно много пить. Только чистую воду, ту, что долго бурлила в мешке, а потом остыла и стала едва теплой. В воду добавь свежую кровь животного. Эта кровь вернёт ему ту, что он потерял.

Я понимал риск. В сырой крови могли быть паразиты, но сейчас обезвоживание было куда более смертельной и быстрой угрозой. Гиповолемический шок убьет ребёнка раньше, чем паразиты.

– Туда же добавь немного мёда или сока ягод, – ему была нужна глюкоза и калий, пусть этого и недостаточно. – Пои его понемногу, по чуть-чуть, чтобы помещалось в одну ладошку. Жди время, за которое можно дважды обойти стоянку кругом, – я прикинул, что это как раз пять-десять минут, – и давай снова.

– Он не будет пить, Ив, – покачала она головой, и её голос дрогнул. – У него всё идет наружу. Вода не держится в нем.

Я вновь взял её за плечи, заставляя смотреть на себя и внимать каждому слову. Мой голос стал строгим, почти приказным:

– Даже если вода идет наружу – всё равно пои! Даже если он плачет и выталкивает её – не останавливайся! Каждая капля, которая успеет остаться внутри, – это шаг прочь от объятий Змея. Не смей прекращать, пока он не уснет или пока дух не вернется в его глаза. Поняла?

Она медленно кивнула, впитывая мою уверенность. В этот момент она больше не была просто дикаркой из прошлого, а я не был кандидатом наук. Мы были двумя заговорщиками, бросавшими вызов самой природе. Самому естественному ходу истории.

– Есть еще кое-что, – добавил я, стараясь говорить максимально уверенно. – Тебе нужно сделать отвар. Возьми кору дуба и ивы, ты знаешь, как их готовить.

Я надеялся, что дубильные вещества помогут «уплотнить» стенки кишечника и снизить проницаемость – это был наш единственный шанс избежать сепсиса в этих условиях. К тому же салицилаты из ивовой коры должны были сбить жар и унять боль.

«Еще бы ромашку найти, – пронеслось в голове, – но как объяснить ей, что это за цветок? Названия я не знаю, а описывать внешний вид сейчас – только время терять».

– Это всё? – спросила Уна, внимательно следя за каждым моим жестом.

Я мысленно перебирал протокол лечения. Главное сейчас – избежать критической потери воды и электролитов. По сути, я пытался создать примитивный аналог регидрона из того, что было под рукой.

– Пока всё. Когда я вернусь, ты расскажешь мне о его состоянии. Тогда мы решим, можно ли давать ему что-то питательнее отвара.

Уна вскинула брови, в её глазах отразилось искреннее непонимание.

– Откуда вернешься, Ив? Куда ты собрался?

Я замолчал, вспоминая дорогу к стоянке. Еще когда меня вели сюда, я заметил в низине заросли солелюбивых растений. В этом мире соль была в страшном дефиците, а калий был необходим ребенку. Я должен был раздобыть их.

– Я знаю, где растет «белая трава», которая поможет, – сказал я, подбирая понятный образ. – Её зола лечит изнутри.

То есть содержит много калия и безопаснее крови животных. Когда он станет покрепче, можно будет давать сами растения. Уна покачала головой, в её голосе послышалась почти материнская забота, смешанная с досадой:

– Ты ранен, Ив. И ты совсем не знаешь этих мест. Ты не дойдешь даже до первого ручья, а если и дойдешь – не вернешься.

Она была права. Моё тело всё еще было слабым, а рана на боку болезненно пульсировала при каждом резком движении. Я посмотрел в сторону мужской части стоянки.

– Сможешь уговорить Белка помочь мне? – спросил я напрямую.

Белк относился ко мне лучше многих. Все эти дни он приносил мне еду и, несмотря на прошлое, даже отвечал на мои вопросы. Он был неглуп и, в отличие от Ранда, не искал повода для конфликта. Если кто и мог пойти на такой риск ради призрачного шанса спасти ребёнка, так это он. А уж Уна, я был уверен, найдет нужные слова.

– Я постараюсь, – выдохнула она, оглядываясь на огни главного костра. – Но племя увидит, что вы ушли. Если Ранд узнает, это кончится плохо для всех нас.

– Мы отправимся ночью, – предложил я план, который самому казался безумием. – И вернемся к утру.

Уна посмотрела на меня как на умалишенного.

– Это глупость, Ив! Выходить в темноту, когда духи и звери – хозяева земли? Это верная смерть!

Я лишь криво усмехнулся. Для меня «верная смерть» была вполне осязаемой – она дышала в лицо тому ребёнку, и времени на страх перед ночными духами у нас просто не оставалось. К тому же я уже прожил одну жизнь, а он свою ещё даже не начал. И я не мог позволить себе остаться в стороне.

– Я уже всё решил. Иди. Как поговоришь с Белком, отправь его ко мне. Ночи сейчас короткие, – прошептал я.

И её взгляд сделался таким… нет, наверное, мне показалось. Она собрала вещи, закрутила свёрток и встала. Уже уходя, она обернулась и спросила:

– Мы правда сможем спасти его? Прогнать Змея?

А я, понимая все риски, всю тяжесть положения и условий, ответил то, что должен был:

– Да, мы его прогоним.

И с тем она быстро пошла в сторону жилищ.

А я перевернулся к стене, поднял шкуры и достал предмет, над которым мы с Зифом работали последние дни. В обмен на мою помощь, на мои знания он принёс обломок длинной кости, верёвку из жил и немного смолы, в которую я добавил золу. И все эти дни я делал свой первый нож. Кривой, косой, но единственный доступный мне сейчас. В роли лезвия тут выступали эксперименты с микролитами – множество тончайших чешуек из обсидиана, скреплённых смолой и жилами в небольшом вырезанном пазу.

Я посмотрел на этот нож, на свою руку, сжимающую подобие рукояти. Совсем недавно я и представить не мог, каково это – жить так, что от твоих решений зависела жизнь ребёнка. Так, что ты мог повлиять на судьбу племени. Нет, на судьбу целого мира.

И вместо уверенности, гордости или власти я ощутил страх. Влажный страх навсегда потерять того, кем я был когда-то. Стать чем-то иным.

– А разве это плохо…? – спросил я сам у себя.

Но ответа дать не мог. Просто выбрался из ниши и начал кутаться в шкуры. На другом краю стоянки Уна разговаривала с Белком. Тот глянул в мою сторону. И я сразу понял: мы идём.

У меня появился шанс победить одного из самых страшных духов плейстоцена – дизентерию, или Змея-пожирателя. И я даже представить не мог, как это всё отразится на истории мира. Но одно знал точно: в одном из жилищ умирает ребёнок. И я намерен его спасти.

Глава 18

Мы шли сквозь тёмный бор. Вокруг высились сосны, слышались копошащиеся насекомые и другие, более пугающие звуки. Сквозь кроны едва пробивался тусклый свет луны, иногда показывались звёзды. Только луна, единственная, помогала нам хоть как-то ориентироваться.

Ну как нам – Белку. Он вёл меня, перебирая древком копья по земле. Вёл уверенно, знаючи.

«Удивительно, но, кажется, я вижу куда лучше, – подумал я, крутя головой и всматриваясь в пространство меж деревьев, но не выпуская из вида спину молодого охотника. – Естественно, всё это глупость. Глаза этого мальчика видят не лучше, чем я видел, будучи профессором. Тут, вероятно, работает та самая первобытная „прошивка“. В условиях выживания мозг быстрее интерпретирует слабые тени, движение или малейшие изменения контраста. Это не значит, что глаз видит лучше, – это значит, что мозг эффективнее обрабатывает скудную информацию».

И даже так, внизу, в лесу, условия будут хуже. Здесь деревья растут реже, потому и луна даёт хоть какое-то освещение. Я тут же обратил внимание на свёрток из шкуры за спиной охотника. Там были какие-то предметы, достаточно длинные для, например, факелов. Но даже так, ему придётся ориентироваться на большой территории по незначительным признакам.

И пусть для меня это всё выглядело поразительным и невероятным, для Белка это могло быть лишь чем-то немного более необычным, чем стандартный поход. В противном случае он бы не согласился. Кстати, об этом…

– Почему ты согласился? – спросил я у Белка, идя чётко за ним.

Даже при том, что я рассчитывал на это, я всё еще хотел знать причины. Может, надеялся, что это поможет мне понять юношу. За время пути к стоянке я так и не смог разгадать его. Он по-своему скорбел о друге, но при этом поддержал меня. Выступил против сильнейшего охотника, защищая чужака. И сейчас он вновь мне помогал.

– Уна попросила, – просто ответил он.

– И всё? Только из-за того, что попросила Уна?

– Нет. Она сказала, что ты знаешь, как победить Змея.

– И ты поверил? – осторожно спросил я.

– Нет, я не верю тебе. Но ты уже показал, что знаешь то, что неизвестно Ите или Сови. Может, и как спасти мальчика, тоже знаешь. А если лжёшь… – он обернулся, и я увидел, как сверкнули его глаза. А может, мне только показалось. – Я убью тебя.

– Все так и норовят меня убить, – усмехнулся я.

– Ты это заслужил. Но если то, что ты говоришь, правда – это может изменить отношение племени.

– Мне это не нужно, – тут же ответил я. – Если… точнее, когда мальчик поправится, не рассказывай никому о том, что я помогал.

Он остановился и развернулся всем телом.

– Почему? – нахмурился он. – Разве это не хороший способ обрести место у костра?

«Может быть, и хороший, только очень поспешный… – думал я про себя. – Такие знания ставят под сомнение умения Иты и вердикт Сови. Да и внезапное повышение статуса в племени может спровоцировать Ранда. Я не дурак и не гонюсь за минутной славой, когда она может обернуться против меня. Куда лучше будет укрепить положение Уны, а с тем и Горма – следовательно, Ранду будет немного сложнее в борьбе за власть, я обрету доверие дочери вождя и дополнительное покровительство. Да и внедрять специфические методы куда проще и эффективнее через более-менее авторитетных членов общины», – сухо и расчётливо констатировал я. Горм, Уна, Сови – все они играли вдолгую. Но в эту игру могу играть и я.

– Я просто хочу помочь ребёнку, – немного слукавил я. Всё же личный интерес тоже был очевиден.

– Странный ты, – буркнул он и развернулся, чтобы продолжить путь.

Может, он и понял, что всё не так просто. А может, я возлагаю на него слишком много ожиданий. Всё же зачем думать, что в башке у другого, когда твоя главная задача – набить брюхо и, желательно, не помереть зимой. Такие мысли начинают посещать только тогда, когда имеешь какое-то более-менее устойчивое положение.

– Ты тоже необычный, – сказал я. – Если узнают, что ты повёл меня куда-то, разве тебя не накажут? Мне казалось, Горм ясно дал понять, что я должен оставаться на виду, – это было, конечно, лишь предположение, но весьма вероятное.