Текст книги "Новый каменный век. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Лев Белин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

Я буквально видел, как сюда год за годом наносились пометки, несущие в себе опыт. Всё, что было когда‑то лишь научной гипотезой, теперь становилось фактом.

– Они говорят с теми, кто умеет слушать, – прозвучал рядом тихий скрипучий голос.

Я вздрогнул. Рядом удивительно тихо подошёл Сови. Он не смотрел на меня. Он смотрел на рисунки, и в его взгляде читалось… благоговение?

«Кто умеет слушать?» – подумал я, прокручивая его слова. – «Похоже, Сови – хранитель этого места. И, скорее всего, главный толкователь. Ну да, пространство‑то сакральное, а чтобы понимать и помнить каждый смысл, каждый образ, нарисованный предками, нужен незаурядный ум. И шаман им обладает».

– Да, – выдохнул я. – Они говорят о многом. О тропах, о зверях…

Сови кивнул, медленно проводя костлявой рукой по воздуху перед изображением оленя, не касаясь стены. Люди племени, собиравшиеся в глубине зала, казалось, не обращали на нас внимания, проходя мимо.

– Ты видишь это, Ив. Я знал, что ты видишь.

«Это же как раз шанс договориться за Ваку. Но прямо не стоит, нужно действовать тоньше. Тогда можно будет свалить всё на неверное толкование или, на крайний случай, на воспитание соколов. Не одним же им представать новаторами», – принял я решение говорить с Сови его же языком.

– Дух Белого Волка, – начал я осторожно, – он даровал волчонка. Но… взамен и ему требуется дар. Но не такой, каким была выпрошена жизнь для Ранда и меня. Другой дар.

Сови медленно повернул ко мне голову, его взгляд стал пристальным, оценивающим.

– Духи всегда чего‑то хотят. Крови. Костей. Нутра. А может, и истории.

– Этот дух… он хочет молока, – сказал я, подбирая слова. – Такого, каким женщина кормит дитя. Не крови, что таит плоть, а той, что даёт жизни расцвести. Чтобы его дитя, его плоть в этом мире, окрепло.

Сови замер. В его глазах мелькнуло что‑то. Понимание? Интерес? Расчёт?

– Странная жертва для Волка. Волк пьёт кровь, а не молоко. Разве что… разве что волчица.

– Волчица кормит своих волчат, – подхватил я. – А этот волчонок… он один. Ему нужна… волчица из другого стада. С рогами закрученными или прямыми, что скачет по горам. И чтобы давала молоко.

«Не думал я, что придётся говорить настолько образно. С одной стороны – бред какой‑то. А с другой – всё по делу», – подумал я про себя.

– Найти такую… и живой привести… – Сови покачал головой, и в его жесте было не отрицание, а сознание сложности. – Охотник берёт мясо. Не молоко.

– Для обычной охоты – да, – согласился я. – Но это жертва. Особенная. Может, сильнейший из охотников, чьё зрение лучше всех, а нюх острее, сможет угодить духу? Вака… он видит следы как никто. Он мог бы найти подходящую… волчицу из другого стада.

Я впился в Сови взглядом, пытаясь прочитать его мысли. Он смотрел куда‑то в пространство между нами, будто наблюдая за невидимыми нитями.

– Вака… его дух сейчас тёмен, – произнёс Сови витиевато. – Его сын лежит сломанный. Может, такая жертва… жертва ради дитя волка… помогла бы и его дитя?

Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала та самая расчётливая двусмысленность, которую я надеялся услышать. Он понимал, что речь о волчонке, но соглашался играть в эту игру, переводя её в плоскость исцеления Ранда, сына Ваки. Именно в ту плоскость, что я и хотел.

– Да, – поспешил я согласиться. – Чтобы дитя волка встало на ноги. Тогда Белый Волк не оставит молодого волка. Но чтобы взять такую жертву живой… копья не подойдут.

– Обычное – нет, оно несёт смерть и просит кровь, – согласился Сови, и в его взгляде вспыхнул холодный огонёк любопытства.

– У меня… есть идея. Оружие, которое не убивает, а опутывает, – я сделал паузу, собираясь с мыслями, чтобы объяснить болас образами. – Два или три камня, связанные меж собой. Кидаешь, и они летят, обвивают ноги зверя, путают. Зверь падает, но живой.

Я скрестил руки перед собой, изобразив вращение, затем резко развёл их, показывая полёт и захват. Сови наблюдал не моргнув.

– Интересно… – прошептал он. – Но Вака не будет пользоваться тем, что принёс чужак. Чей дух ему незнаком.

Опять тупик. Но Сови, похоже, не закончил.

– Но… если бы Аза… вдруг вспомнил мудрость предков… – он произнёс это так, словно размышлял вслух, глядя на потолок. – Если бы он, чья память длиннее самой длинной реки, «вспомнил», что так ловили зверей в древние времена… тогда сильнейший волк, быть может, иначе посмотрел бы на это оружие, что не убивает, а путает. Не как на чужое, а как на забытое своё.

Собирательный образ «предков» и авторитет старейшины Азы должны были легитимизировать изобретение в глазах Ваки. Сови соглашался убедить Ваку отправиться на эту «особую охоту‑жертвоприношение», но протолкнуть само оружие мне предстояло через Азу.

– А как… говорить с Азой? – спросил я. – Он был ко мне благосклонен. Но я его не понимаю, – признался я честно. На самом деле Аза казался мне даже более умным и хитрым, чем Сови.

Сови впервые за всё время коротко усмехнулся.

– С Азой нужно быть честным, волчонок. Он стар. Он видит ложь как пятно грязи на снегу. Говори прямо. О нужде. Об угрозе духу Волка. О том, что нужно для племени. Не хитри. Будь какой ты есть. Он это почует.

Сказав это, Сови повернулся и медленно, опираясь на посох, зашагал вглубь пещеры, где у самого большого светильника уже собирались люди.

Сделав глубокий вдох, я направился следом – навстречу совету общины. «Что‑то мне кажется, что зря я тут. Ох, не пройдёт местное совещание по регламенту, – думал я про себя, ощущая, как тревога копошится внутри. – Такое чувство обычно бывает, когда свадьба уже в разгаре и скоро родственники начнут высказывать мнение друг о друге. А свадьба, как известно, без драки не обходится».

Я прошёл за Сови в глубь их священного места – жилого и ритуального сердца племени. Пространство расширялось, образуя нечто вроде подземного зала. Люди рассаживались по шкурам, разостланным на каменном полу. Я замедлил шаг, наблюдая за ними. Никто не командовал, но процесс шёл с необъяснимой, отточенной плавностью. Я подметил закономерность – возможно, неосознанную, но оттого не менее строгую.

В самом центре, вокруг нескольких самых крупных каменных ламп, образовывался первый, тесный круг. Там уже сидел Горм; его широкая спина была прямой, а лицо в свете пламени казалось суровее обычного и, наверное, старше, чем на самом деле. Рядом с ним, тоже в первом круге, но чуть впереди остальных старейшин, восседал на сложенных шкурах Аза. Остальные старейшины – пара мужчин и одна очень пожилая женщина – располагались вокруг.

Второй круг был больше. Здесь сидели мужчины. Среди них я заметил и нескольких женщин постарше – их статус, видимо, был равен статусу охотников. Причин я пока не знал, мог только предполагать.

Третий, самый внешний и разреженный круг – юноши, девушки и женщины помоложе. Там был и Зиф. Сюда же, стараясь быть как можно незаметнее, я и направился, найдя свободное место на краю. Уна, появившись чуть позже, без колебаний подошла и села рядом, её плечо почти касалось моего. Она была ещё бледна при своей смуглости, но собрана.

– Всё сделала, как ты сказал, – прошептала она, не глядя на меня. – Мазь земли смыла «водой жизни», промыла рану. Намазала мёдом. Он… он почти не стонал.

– Хорошо, – ответил я так же тихо. – После всего этого сделаем ему новые… – как сказать «шины»? – Деревянные кости. Крепче прошлых. И обработаем ожог как следует. А потом, когда рана заживёт, найду красную землю.

– Красную землю? – она наконец повернулась ко мне, и в её глазах отразилось неподдельное недоумение.

– Да. Из неё сделаем для его ноги… каменную шкуру. Чтобы кость срослась ровно и крепко, как скала.

Она смотрела на меня, пытаясь понять. Но доверие, которое я уже успел заработать, позволило ей просто принять мои слова.

– Расскажешь потом всё? – спросила она просто.

– Расскажу.

В этот момент в зал вошли Белк, а следом за ним – Вака и Ита. Белк, встретившись со мной взглядом, едва заметно мотнул головой и устроился по другую сторону от Уны. Вака и Ита прошли мимо, не удостоив нас вниманием. Их путь лежал во второй круг, к охотникам. Вака сел тяжело, откинувшись на локоть. Ита опустилась рядом, прямая как струна; её губы были сжаты в тонкую белую линию.

Горм дождался, когда все устроятся. Тихий гул голосов стих сам собой. Он поднял голову, и его голос, низкий и резонирующий, заполнил пещеру, ударяясь в стены и возвращаясь многоголосым эхом.

– Белый Волк провёл нас сквозь долгую ночь, – начал он. Слова были просты, но произносились с весом ритуала. – Его дыхание растопило снега, как пламя топит жир, его зов гонит воду вниз по камням. Пришло время подниматься. К небесному факелу. К зелёным лугам, что будут кормить зверей, а звери – нас. Туда, где трава высока и ярка.

Он говорил образно, рисуя картину перехода не как тяжёлую необходимость, а как исполнение воли высших сил, как естественный шаг в круговороте жизни.

– Чёрные духи пытались нас сломить. Они послали холод в кости юных волков, заставили споткнуться молодого волка. Но мы не опустим рук и не спрячем глаз. Жизнь всё ещё течёт в нас. Белый Волк – с нами. – Горм сделал паузу, и его взгляд медленно обвёл круг. – И он послал нам своё дитя. Как знак. Как испытание. Как силу.

Многие взгляды, словно по команде, устремились ко мне. Я не опустил глаз. Сидел прямо, ощущая на себе тяжесть десятков взглядов. И тут, не дав Горму продолжить, заговорила Ита. Её голос, резкий и пронзительный, врезался в ритмичную речь вождя.

– Если он с нами, почему тогда он забрал Руши? Почему сломал ногу Ранда? – выкрикивала она, не вставая. – Разве не они кормили нас? Не они приносили кровь и кость для Белого Волка? Почему их⁈

Сови, сидевший неподвижно, как идол, произнёс, не открывая глаз:

– На то воля Гиены и Чёрного Волка. Их слова и замыслы утаены от ушей Белого Волка. Мы не можем знать всех троп и помыслов.

Но Ита не собиралась останавливаться. Она встала.

– А разве не он, – она указала пальцем в мою сторону, и палец этот дрожал, – привёл тех самых гиен? Разве не в том лесу, куда он ушёл, сломалась нога Ранда? Разве не он принёс это проклятье с равнины?

Тут Горм не дал говорить Сови. Его голос прогремел, срезая нарастающую истерику:

– Нет.

Одно слово, и оно повисло в воздухе.

– Он принёс волчонка. Его защитил Руши от Гиены. И он бился с ночными охотниками вместе с Рандом. Разве это было не так? – Горм обвёл взглядом охотников во втором круге. – Кто из вас был там? Белк. Шако. Вака.

Вака молчал, уставившись в пол. Лишь немногие знали всю правду той ночи, и Ита играла на этом.

– Слова! – выкрикнула она с презрением. – Только слова! А я не вижу Руши, он на Той стороне! И Ранд теперь ползает по земле, а не бегает! Принёс он волчонка, а сам поит дитя, занятое Змеем, чёрной водой! Всё это – происки Чёрного Волка! Он обманул вас всех!

Сови снова открыл глаза.

– Белый Волк уже сказал своё слово. Не моими устами. Его делами, – он кивнул в мою сторону.

Ита задохнулась от ярости.

– Какими делами⁈ Теперь Ранд, словно потеряв разум, отказывается от той, что взращивала его плоть! Это его рук дело!

Тут Горм встал. Его тень накрыла половину зала.

– Здесь каждая женщина взращивала каждое дитя! – его голос гремел. – Нет у тебя права возносить свою плоть и забывать о плоти другой! Не так учил Белый Волк! Он учил стаю быть единой!

В этот момент я впервые отвлёкся от схватки. Кто такой этот Белый Волк? Просто удобный мифологический конструкт, образ предка‑тотема? Или за этим стоит что‑то большее? Конкретный человек из прошлого, чья легенда обросла плотью духа? Всё слишком стройно…

Только Ита, казалось, не слышала вождя. Она открыла рот для нового выпада, но её голос был заглушён другим – тихим, сухим, но оттого лишь более весомым. Заговорил Аза. Он даже не поднял головы.

– Тот волк, – проскрипел старейшина, – кто не бросил свою стаю. Тот, кто, истекая кровью, тащил за собой близкого духа. – Он наконец поднял на Иту глаза. – Если это не так… скажи. Почему он это сделал?

Он указал на меня костлявым пальцем. Все знали, как я, раненый, волок Ранда. Ита не могла отрицать сам факт, она могла только дать ему своё толкование. Но против простого, героического по меркам племени поступка, освящённого авторитетом Азы, её слова теряли силу. Я внутренне выдохнул. Не зря всё было. Она не посмеет пойти против старейшины, который когда‑то принял её саму в общину.

Иту затрясло от немого гнева. Челюсти свело так, что, казалось, они вот‑вот лопнут. Она не нашла, что сказать. Её взгляд, полный ненависти, переметнулся с Азы на Горма.

– Ты… – прошипела она, и в этом слове была вся горечь предательства. – Ты предал свою плоть, – она мазнула взглядом по Уне. – Отдал её Чёрному Волку добровольно. А я… я не смирюсь!

И тогда Горм двинулся. Не быстро, а с неотвратимой, тяжёлой поступью хищника. Он подошёл к Ите, которая всё ещё стояла. Люди вокруг них в страхе отодвинулись, расширяя круг. И в один миг его рука взметнулась и впилась ей в горло. Он прижал её к шершавой стене пещеры с глухим звуком тяжёлого удара.

– Долго, – прорычал Горм, и его лицо вплотную приблизилось к её лицу, – я терпел твои крики в тишине. Больше не стану.

Его голос был тихим, но от этого в десять раз страшнее.

– Я веду эту стаю. Если ты считаешь, что я иду не той тропой – иди другой. Каждый! – он рыкнул, окидывая взглядом всех присутствующих. – Кто хочет пойти иным путём – идите! И пусть Белый Волк будет добр к вам! Идите сейчас!

Тишина в пещере стала гнетущей, как давление воды на глубине. Никто не пошевелился. Никто не посмел даже перевести дух. Даже Вака. Я видел, как он сидел, сжавшись, его взгляд был прикован к полу. Лицо его исказилось такой внутренней борьбой, что из раскушенной в кровь губы по подбородку текла тонкая алая струйка. Но он молчал. Он не встал на защиту Иты.

Я смотрел на Горма и словно впервые рассмотрел его как следует. Даже тогда, по пути через долину, он не был таким. Сейчас я смотрел не на грубоватого, но разумного лидера, а на вожака стаи, чья власть зиждется не только на уме, но и на грубой силе. Он долго терпел, лавировал, искал компромиссы. Но наступил момент, когда нужен был не пряник, а жёсткий удар кнута. И он нанёс его – публично, жестоко и беспощадно.

Ита, захлёбываясь, пыталась расцепить его пальцы, но её усилия были жалкими, как у ребёнка. Горм смотрел на неё несколько долгих секунд, затем с тем же ледяным спокойствием разжал руку. Она рухнула на колени, судорожно, хрипло хватая ртом воздух. Звук её давящегося кашля был единственным, что нарушало гробовую тишину зала.

Горм, не глядя на неё, вернулся на своё место. Он сел, выпрямил спину. Его лицо снова стало непроницаемым.

– Мы пойдём, когда Белый Волк наполовину закроет глаз, – сказал он просто, словно ничего и не произошло. – Готовьтесь.

«Закроет глаз на половину? Он про луну? – задумался я, – Тогда… это всего через неделю.» – понял я.

Глава 4

Следующее утро выдалось холодным, с пронизывающим ветром, гнавшим по небу рваные облака. Стоянка уже жила в новом ритме – предпереходной суетой с перерывами на тихие обсуждения произошедшего. Похоже, этот скандал они будут смаковать ещё долго.

Я же направлялся к шалашу, где лежал Ранд, предварительно покормив себя и попутно Ветра. Уна уже была там. Раньше она приходила ко мне, обрабатывала рану, но теперь ей хотя бы не нужно было скрываться по ночам. Да и сил у неё на это особо не было, судя по всему. Мне удалось договориться, что дежурить мы сможем посменно.

К общим работам, к моему удовольствию, меня всё ещё не привлекали – от греха подальше. А вот у Уны имелись обязанности, и круги под красными глазами этим делам не способствовали.

Воздух внутри пах травами и корой, мёдом и естественными запахами жилища из шкур, где всё свободное время проводил буйный охотник. Я опустился на корточки рядом с лежанкой.

– Дай посмотреть, – сказал я, и Уна осторожно подвинулась.

Ожог выглядел… не ужасно. Воспаление, судя по цвету и отёку, было, но не катастрофическое. Главное – отсутствовали явные признаки гниения. Хорошо, что медицинские умения Иты не успели нанести серьёзного урона.

Я взял приготовленную деревянную чашу с тёплым отваром ивовой коры и мягкую тряпицу из вымоченного лыка.

– Сейчас будет жечь, – предупредил я, но Ранд лишь стиснул зубы.

Естественно, в этот классический местный отвар теперь входила зола галофитов. Я хотел минимизировать риск, а лучше соли ничего нет. Я начал осторожно промывать рану, смывая остатки мха и желтоватый экссудат. Ранд вздрогнул, но не застонал.

Затем я взял маленькую костяную плашку с густым, тёмным, пахнущим лесом мёдом.

– Зачем мёд? – тихо спросила Уна, наблюдая, как я тонким слоем наношу его на очищенную кожу.

В прошлый раз она сдержалась, но теперь желала знать причины.

– Он будет тянуть «злую воду» из тела, – ответил я, подбирая простые слова.

А сам думал: «Гигроскопический эффект плюс антибактериальные, пребиотические свойства. И тут же противовоспалительное и ранозаживляющее. И это ещё не всё… Да и вообще, мёд – всему голова. Ну, пока ещё хлеба нет».

Уна кивнула, приняв объяснение. А я сделал пометку в голове, что постепенно надо рассказать и о прочих эффектах. Хотя его и так уже активно использовали. Эмпирический опыт – дело такое.

Затем я взял заранее отложенный сфагнум. Лёгкий волокнистый мох был идеальной прокладкой в данном случае. Он великолепно впитывает влагу и отвратительно непитателен, что не нравится бактериям, но нравится мне. Я пропитал его тем же отваром, слегка отжал и наложил поверх мёда, создавая абсорбирующую прослойку. Поверх всего этого – кусок тонкой бересты из запасов Уны.

«Эх, а я так обрадовался, когда узнал, что у Уны достаточно бересты. И тут же облом…» – думал я.

Оказывается, её сбором всегда занималась Ита, отчего Уна не знала, где находятся берёзы.

«А мне нужно много берёз. Даже если скоро уходить, нужно уже делать запас, если я хочу гнать дёготь».

– Так, рана должна дышать, – объяснил я. – А эту повязку нужно будет менять несколько раз в день, всегда промывая отваром. Когда «злая вода» уйдёт и пойдёт «земля»… то есть когда нарастёт новая, тёмная кожа, можно будет снова использовать мазь.

Пока я говорил, мысли возвращались к вчерашнему дню в пещере. К лицу Горма в свете жировых ламп, к его руке, сжимающей горло Иты. Это было жестоко с колокольни цивилизованного взгляда. Но, прокручивая всё в голове, я не мог не согласиться: Ита слишком зарвалась. Она бросила вызов самому принципу единства, на котором держится любая община. И Горм показал всем, что не стоит так себя вести. Думаю, он даже не Иту наказывал, а лишь показывал пример.

А если смотреть в общем, то у Горма сейчас всё куда лучше, чем неделю назад. Ранд без ноги, Ита публично унижена и, по сути, поставлена на место, Вака не выступил против него. После той сцены собрание быстро закончилось – остались лишь старейшины, шаман и ключевые охотники. Мне же так и не удалось выкроить момент, чтобы поговорить с Азой о боласе.

– Долго ещё? – хрипло спросил Ранд, прерывая мои размышления. Пот стекал с его висков.

– О, – я слабо улыбнулся. – Сейчас начнётся самое интересное.

Я протянул ему свёрток из плотной кожи. Ранд взглянул, и его лицо стало ещё бледнее.

– Опять⁈ – в его голосе прозвучала горечь и отчаяние.

– В этот раз будет полегче, – постарался я звучать убедительно. – Но дерево должно крепко держать ногу. Крепче, чем в прошлый раз.

Ранд молча взял свёрток, зажал его в зубах и откинул голову на шкуру. Его руки вцепились в края лежанки, кожа на суставах натянулась добела.

Шины мы готовили вчера вечером и заканчивали ранним утром с Белком и Зифом. Неандерталец, к моему удивлению, оказался не только спецом по камню – он помог подобрать и обтесать три относительно ровные, крепкие планки из сосны. Белк нарезал длинные, прочные ремни из хорошей кожи. А я выскоблил в планках пазы, чтобы они плотнее облегали ногу и не давили на кость. На это пришлось убить не один час… Но, естественно, получилось куда лучше прежних палок и лоскутов.

– Уна, держи его здесь, выше колена, – попросил я. – А то может дёрнуться.

Она без слов положила ладони на его бедро, прижимая его к лежанке. Ранд зажмурился.

Я начал установку. Аккуратно приложил планки по бокам и снизу ноги, стараясь точно совместить их с линией перелома. Ранд вздрогнул, когда я слегка надавил, проверяя положение. Затем принялся обматывать ремнями – плотно, но не пережимая, продумывая каждый виток, чтобы избежать пролежней и нарушения кровотока. Дышал он тяжело, прерывисто, но лежал почти неподвижно – терпел как хороший мальчик. И в этом виднелась та физическая стойкость, что присуща людям этой эпохи.

«Если бы обстоятельства сложились иначе, – подумал я, – он мог бы стать союзником. Сильным союзником. Но всё так, как есть».

Закончив, я отступил, вытирая пот со лба.

– Готово. Как только ожог заживёт, сделаем тебе новую «шкуру». Земляную. Будет попроще. А пока ногой не шевелить. Совсем.

Ранд выплюнул свёрток и кивнул, не открывая глаз.

– Он снова сможет ходить, – сказала Уна, больше для себя, чем для него или для меня. Словно ей требовалось убедить себя в том, что всё это не какой‑то бред.

Я сразу вышел из шалаша. Из‑за шкуры донёсся приглушённый голос Ранда:

– Уна… что случилось вчера в пещере? Люди говорят… тихо говорят. Что‑то с Итой?

Она ответила честно, без прикрас:

– Ита выступила против Горма. Он её остановил.

Последовала пауза. Потом я услышал хриплый, надломленный шёпот Ранда:

– Дура…

В этом слове была не только досада, но и глубоко запрятанная боль. И совсем не физического характера.

У меня же других дел было по горло. Я подошёл к своей нише, взял небольшой свёрток из кожи, который приготовил с вечера попутно с шиной. В нём лежало то, что могло стать ключом к одной из проблем.

– Уна, – сказал я, вернувшись к входу в шалаш. – Я пройдусь. Ты присматривай за ними.

Она выглянула, её лицо было серьёзным.

– Хорошо, поняла.

А мне нужно было найти Азу. И пока я искал старейшину, меня преследовали мысли о смолокурне. Чем больше я ходил меж жилищ, высматривая старика, тем больше прорабатывал план.

Самый простой способ заключался в двух камерах‑ямах на склоне, соединённых каналом. Верхняя – для сырья, нижняя – для сбора смолы. Примитивно, но оттого не менее работоспособно. Да и вообще, где я нахожусь, чтобы говорить о примитивности?

Однако мой мозг, избалованный теоретическими знаниями, тут же начал генерировать альтернативы. Что если сделать прямую яму? Устелить её шкурами и загерметизировать с помощью глины? Сверху установить воронкообразный камень с отверстием – что‑то вроде примитивного ретортного купола. На него – слой бересты или капа, прикрыть другим плоским камнем, а сверху для герметичности и поддержания тления – слой угля и земли. Пиролиз будет идти под таким «колпаком», дёготь и древесный уксус будут стекать по воронке в нижнюю камеру, а в верхней останется побочный продукт…

Уголь. Капа.

– Точно… – прошептал я, остановившись. – Капа не только смолиста. Она плотная, как камень. Сложная, перекрученная древесная структура.

Её не обязательно было рубить. Эти причудливые болезненные наросты на берёзах можно было «сорвать», обжигая основание и вбивая клинья. Да, работы будет много, но это реально. А ещё проще искать их среди бурелома или на старых усохших деревьях. По сути, после перегонки у меня останется не просто дёготь и древесный уксус. Верхняя камера будет содержать готовый, качественный древесный уголь, уже очищенный от смол, плотный и качественный. Он будет гореть жарче и, что важнее, дольше обычного угля. А его же можно использовать…

Я замер, глядя на свои ладони, будто видя в них уже не просто руки, а инструмент.

– … Ну, я же всё равно воспользуюсь глиной, – тихо сказал я сам себе. – Было бы глупо не попробовать.

Керамика. Эта мысль была очевидна с того момента, как я задумался о перегонке бересты. Я в ней, правда, был профан, дилетант от слова «совсем». Но ведь основные принципы известны: пластичная глина, формовка, сушка, обжиг. Если древние люди в самых примитивных условиях создавали горшки, чем я хуже? Тем более у меня в голове – пусть и обрывочные – знания о температурных режимах, о составе глин, о простейших печах. Даже о печах в ямах, выложенных камнями, с системой поддувов. Это были планы на будущее, фантазии. Но иметь огнеупорные, герметичные сосуды… это переворачивало всё. Хранение, приготовление, химические процессы. Это был не просто удобный предмет. Это был товар. Ценность. А значит – и сила.

На самом деле было сложно контролировать этот поток идей. Они накатывали волнами, одна цеплялась за другую, рождая третью. Я находился в той точке, когда семена тысяч открытий уже были посеяны в почву сознания, и теперь они прорастали буйным, почти хаотичным лесом. Нужно было срочно расчищать просеки, определять приоритеты. Но как, когда каждая идея кричала: «Я нужна сейчас!»

Я с силой тряхнул головой, словно отряхиваясь от назойливых мыслей.

«Сначала – Аза. Потом – коза. Потом – смолокурня. Потом… потом видно будет», – использовал я древнейшую технику «посмотрим».

Мой взгляд скользил по лицам, ища знакомую сгорбленную фигуру. В свёртке у меня в руке лежали три грубо обработанных камня и несколько прочных, сплетённых в единую систему ремней – болас. Он был тяжёлым, неказистым, но принцип действия обязан был сработать. Теперь нужно было сделать так, чтобы Аза «вспомнил» его.

И нашёл я Азу не в пещере, а в тени широкого навеса правее за выступом – он будто прятался от всех. Сидел на низком камне, сгорбившись над куском дерева. В его руках, тонких и костлявых, но удивительно твёрдых, блестел обсидиановый резец. Он медленно, с почти хирургической точностью снимал стружку, и из‑под его пальцев уже проступали очертания зверя: изогнутая шея, припавшая голова, настороженные уши.

Я приблизился, стараясь не шуметь.

– Красиво, – сказал я тихо, когда резчик сделал паузу, чтобы сдуть стружку.

Аза не вздрогнул. Он медленно поднял голову, и в его мутных глазах мелькнула искорка – не то веселья, не то иронии.

– Ха. Руки эти всегда были слабы к красоте, – проговорил он хрипло, словно за день не произнёс ещё ни одного слова. – С копьём управлялись с изрядным умением. А теперь, когда копьё уже не держат… можно и наверстать упущенное.

Он положил фигурку и резец на колени и уставился на меня.

– Тебе что‑то нужно, волчонок, – констатировал он. Взгляд его скользнул к свёртку в моей руке.

Я подошёл ближе, сел на корточки напротив него, положив свёрток между нами.

– Нет, не мне. Волчонку, – покачал я головой. – А это… Это копьё для особой охоты. Той, что не убивает. Ему нужно молоко, нужна еда.

Аза медленно кивнул, его пальцы снова потянулись к деревянной фигурке, погладили её спину.

– Как назвал волка?

– Ветер.

– Ветер… – старик произнёс слово, пробуя его на вкус. – Что это значит?

– Дух, что не виден, но движет листву и несёт запахи.

Аза задумчиво смотрел куда‑то в пространство.

– Соколы придумали так много новых, странных слов… с тех времён, когда Волки знали их, – произнёс он так тихо, что я едва расслышал. Потом его взгляд снова стал острым. – Так что там? Покажи.

Я развернул свёрток. На грубой шкуре лежал мой болас. Три камня, обтянутые кожей, туго связанные между собой сыромятными ремнями, сплетёнными в единую систему с центральным узлом‑петлёй. Выглядело это грубо, но и делал не Хага. Работает – и ладно.

Аза протянул руку, не спеша взял конструкцию, взвесил на ладони. Его пальцы, несмотря на тремор, уверенно обследовали узлы и натяжение ремней.

– Интересно… – прошептал он. – Что же это?

– Оружие, что не убивает, а останавливает, – объяснил я. – Кидаешь так, чтобы камни обвили ноги зверя. Ремни спутывают, зверь падает – жив, но не может бежать.

Аза поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни восхищения, ни осуждения. Был холодный аналитический интерес.

– И хочешь сказать, что такие используют Соколы?

Я глубоко вдохнул.

– Нет. Их не используют Соколы. Их… придумал я.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

– И ты хочешь, чтобы я обманул память предков, – медленно проговорил он, – и выдал это за их забытый дар?

«Вот лис! Сови всё разболтал уже! – распылялся я мысленно, но не показывая этого внешне. – И зачем меня отсылать было⁈»

Я не стал отнекиваться.

– Да. Это поможет выходить волчонка. А он… дар духов. И я не могу позволить, чтобы он умер.

– Дар, да, – кивнул Аза, снова глядя на болас. – Только ты хочешь, чтобы он жил не из любви к Белому Волку. А потому что от него зависишь. Не так ли?

– Я хочу помочь племени. И… жить тоже.

– Это правильно, – неожиданно согласился Аза. – Желание жить – главная цель предков и нас, то, что должно вести нас сквозь зимы. Те, кто не испытывал настоящего голода, настоящей боли потери тех, кто был рядом… не умеют ценить жизнь.

Он отложил болас и снова взял в руки деревянного волка, будто ища в нём опору.

– Ранд с его глупыми стремлениями, вбитыми Вакой. Горм, что не решается отрезать то, что давно должно быть отрезано. Шаман, что мечется между небом и землёй. И женщина, которая превозносит свою плоть, забывая о плоти другой…

«Это… весьма откровенно», – удивился я. Нет, какой там. Совсем не присуще мне – я охренел!

– Иногда я думаю, что совершил ошибку, – вдруг сказал он так тихо, что я наклонился ближе. – Когда свёл в одной стае двух молодых волков… равных по силе. Ваку и Горма. Может, именно поэтому сейчас община на грани.

Я хотел спросить: «Почему тогда ничего не сделал? Почему не сказал, как правильно? Не указал на ошибки?»

Но Аза, будто угадав мысль, сам ответил:

– А кто я, чтобы говорить молодым волкам, что им делать? Разве они послушают слова старого слабого волка? Разве они способны считать, что могут ошибаться?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел горькое, выстраданное понимание.

– Когда‑нибудь они поймут, – сказал я, не зная, как утешить.

– Поймут, – согласился Аза, и в его словах не было надежды. – Но лишь тогда, когда станет поздно. И ни днём раньше.

– Да, – тихо согласился я.

– Рогатая будет, – заключил он просто.

– Эту помощь я не забуду, – сказал я искренне.

Аза кивнул, откладывая болас обратно на шкуру. Потом его взгляд снова упал на меня.

– Ты чем‑то похож на него, – произнёс он вдруг.

– На кого?

– На Белого Волка.

Меня будто обдали ледяной водой. Сердце ёкнуло.

– Что… что это значит?

Но Аза уже вставал, опираясь на посох, который лежал рядом. Его лицо снова стало непроницаемым.

– Что‑то да значит, – только и сказал он. – А теперь мне пора поговорить с Вакой. Волчонок же не будет ждать долго.