Текст книги "Новый каменный век. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Лев Белин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

Один мальчик, постарше, помешивал содержимое пузыря из желудка какого‑то животного обугленной палкой. Двое других возились с раскалёнными камнями, закидывая те специальными палками, чтобы варево нагревалось. Их визг, смех и разговоры были единственными громкими звуками здесь. Они первыми заметили меня по‑настоящему. Замолчали, уставились. Один, тот, что помешивал, даже прикрыл пузырь тощим телом, как бычок, защищающий свою воду. В его взгляде читалась недетская опаска.

«Точно, это же он пальнул в меня камнем тогда, – вспомнил я. – Хулиган такой. А теперь всё, в меня нельзя кидать камни».

Я улыбнулся им, но гадёныш только сильнее напыжился. Думаю, на первый раз сойдёт за контакт с молодёжью.

– Точно, я же и сам пацан, – тихо прошептал я.

Я медленно двинулся вдоль края площадки, стараясь не делать резких движений. Подозрительность витала в воздухе почти осязаемо. Это был не страх, нет. Это была настороженность стаи к новому зверю, чьи повадки ещё не ясны, чьё место ещё не определено. Я был «тем, кто пришёл с равнины», «тем, кто растит волка», «тем, кого принял Белый Волк» и «тем, кто уже погубил четырёх охотников». Слишком много меток. Слишком много странного.

«Понимаю. Ну я же не виноват, – думал я. – Ничего, вы ещё привыкнете», – надеялся я.

У дальней стены, в тени скального выступа, работал тот самый Хага, про которого говорил Белк. Я его почему‑то узнал сразу. Мужчина лет сорока пяти, плечистый, с руками, покрытыми старыми шрамами и блестящими от жира. Перед ним на растянутом каркасе из прутьев висела свежая, ещё розоватая шкура какого‑то копытного. Он методично, с глухим шуршащим звуком скоблил её каменным скребком с рукоятью, обмотанной кожей. Лишнее – жир, плёнки – падало в подставленную плоскую корзину из лозы. Его движения были полны как грубой силы, так и… необычной грации. Каждый взмах – выверен, экономичен, рассчитан на долгий день работы.

Он услышал мои шаги, повернул голову. Его лицо оставалось непроницаемым. Взгляд, как у того же Зифа: сконцентрирован на деле, а мир вокруг для него лишь фон. Но он кивнул. Едва заметно. Я тоже поспешил ответить тем же.

И он сразу же вернулся к шкуре. Его, похоже, не интересовали мои странности. Его занимало то, чтобы шкура была чистой и мягкой.

«Вот поэтому я и люблю людей дела. Им вообще всё равно на окружающих. Главное, чтобы работа была выполнена хорошо. Правда, как правило, у них на редкость скверный характер. Но это замечают только те, кто своими талантами их раздражает», – подмечал я, стараясь сразу фиксировать всех и каждого.

Чем больше информации я соберу, тем быстрее найду к ним подход. Неподалёку от Хаги, в выложенной камнями яме, тлели какие‑то кости и рога. Дымок от них был густой и белый. Зола для выделки? Или что‑то для дубления? Я мысленно поставил галочку – подумать на досуге. Всё в голове не удержишь. Оно где‑то есть, но когда надо, назло не выбирается наружу.

Вообще, мой путь вёл к жилищу, выданному под карантин. Уж где нужный шалаш, я знал. И хотел проведать ребёнка. Да и Уне надо дать отдохнуть, а никого, кроме неё, не подпустишь.

Но по пути я наткнулся на ещё одного «специалиста». Женщина, молодая, но с усталыми, потухшими глазами, сидела на разостланной шкуре и дробила в каменной ступе зёрна. Рядом лежала груда дикорастущих злаков – нечто вроде примитивного ячменя. Камень в её руках монотонно стучал по камню ступы.

Тук. Тук. Тук.

Она подняла глаза. В них не было ни подозрения, ни интереса. Только глубокая, копившаяся годами усталость. Она смотрела сквозь меня на что‑то своё, далёкое. Но её рука не останавливалась.

Тук. Тук. Тук.

«Вот он, почти неолитический переход, – съехидничал я. – Прямо у истоков. С ручным помолом и нулевой урожайностью».

И тут я увидел ещё одного важного местного деятеля. Руководителя склада, интенданта и все прочие подходящие термины.

«Старый Дака. Тот самый, что „за каждой косточкой следит“?» – сразу подумал я.

Он сидел у входа в некое подобие кладовой – углубление в скале, завешенное тяжёлой медвежьей шкурой. Перед ним были разложены куски сушёного мяса, связки кореньев, травы. Он не делал ничего. Он просто сидел и смотрел. И взгляд у него был острым, не стариковски‑мутным, а почти ястребиным, цепким. Он смотрел на меня, на мои пустые руки, оценивая, нет ли на мне того, что должно быть на складе. И взгляд этот не то чтобы был персональным, только для меня, нет – его удостаивались вообще все. Только оторвался от меня, тут же перекинулся на другого.

«Представляю, как он мозг клюёт во время инвентаризации. Ну, без хорошего кладовщика было бы куда хуже. В общине всё, может, и общее, только это не значит, что не должно быть контроля. А то так и капитализм можно открыть», – весело думал я.

Может, весёлость эта была следствием освобождения из изоляции, а может – истерикой. Пока не понял. Я даже попытался кивнуть, как Хаге. Дака ожидаемо не ответил. Только слегка выпятил нижнюю губу, словно пробуя на вкус мою сущность, и нахмурился. Ясно. С этим человеком придётся или договориться, или вести бесконечную партизанскую войну за ресурсы. А ресурсы племени… понадобятся, мягко говоря.

Проходя мимо, я уловил обрывки тихого разговора из‑за соседнего навеса. Женские голоса. Низкие, ворчливые.

«…волчонка… духи…»

«…Ита говорит… не так всё…»

«…Ранд… нога… испорчена…»

Слова тонули в шуме очага и стуке камня. Но смысл был ясен. Слухи ползли. Почва под ногами, которую я с таким трудом обрёл в нише у Зифа, здесь, на общем плацу, снова стала зыбкой. Я был подобен Ветру – маленькому, беззащитному, нуждающемуся в тепле и молоке. Только моё молоко – это доверие, принятие. А его добыть оказалось в разы сложнее.

«Ну уж не думал ты, что одних ночных выкрутасов на грани жизни и смерти хватит?» – кажется, я сегодня был даже слишком весёлым.

Я сделал глубокий вдох, вобрав в себя весь этот коктейль запахов, звуков и тяжёлых взглядов.

«Ну что ж, Ив, – сказал я сам себе. – Добро пожаловать домой. Теперь нужно его обустроить. Хотя бы до перехода. Хотя бы как‑то».

И тогда я увидел её. Иту. Она стояла у входа в довольно широкий шалаш. Именно там, скорее всего, лежал Ранд. В руках она сжимала пучок засохших трав. Но я быстро забыл о том, что она держит в руках, когда встретился с ней глазами. Она сверлила меня взглядом, полным немого, раскалённого гнева. В нём читалось всё: и ненависть к нарушителю сакральных границ, и страх перед тем, что она не смогла контролировать, и злорадное предвкушение провала, который можно будет списать на меня, и весь гнев и боль матери.

Я замедлил шаг. Кивнуть, как Хаге, было нельзя. Проигнорировать – значит показать слабость или агрессию. Я лишь слегка наклонил голову. Затем, не опуская глаз, я прошёл мимо, спиной ощущая, как её взгляд прожигает мне кожу.

Ранд лежал там, за её спиной. И мне придётся как‑то её обойти, подвинуть. Ранду нужно другое лечение. Я был почти уверен, что если не вмешаюсь, всё кончится плохо.

«Надо как‑то через Уну, – пронеслось в голове. – Только через Уну. А может… напрямую к Горму? Но нет, вождь, скорее всего, будет соблюдать баланс. Он принял меня, но не станет открыто идти против своей травницы с таким‑то характером. Ещё и крайним окажусь я».

Я свернул к меньшему, но более аккуратному навесу. Это было то самое жилище, где лежал ребёнок, проклятый Змеем или дизентерией. Из‑за приспущенной шкуры‑двери доносилось тихое, безутешное хныканье.

– Уна? – позвал я тихо, отодвигая полог.

Внутри было сумрачно и душно. Уна сидела на корточках у лежанки из мха и шкур, на которой лежал ребёнок. Она обернулась на мой голос, и я едва сдержал вздох. Она выглядела ещё хуже, чем вчера. Взгляд был мутным, отрешённым.

Надо это исправлять! Она мне ещё живая нужна!

– Ив… уходи, – её голос был хриплым и тихим от недосыпа. – Проклятье Змея, оно может перекинуться на тебя. Ты же и так ранен.

– Оно не перекинется, – перебил я её мягко, но твёрдо, входя внутрь.

Она хотела возразить, но промолчала и отодвинулась, давая мне место.

Ребёнок лежал, слабо постанывая. Личико было бледным, но уже далеко не пугающим. Я осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу. Жар спал, осталась лишь лёгкая испарина. Самое главное – не было той ужасающей слабости, полного угасания. Мальчик хныкал, двигался. Жив.

– Видишь? – сказал я, поворачиваясь к Уне. – Змей отступает. Дитя борется. И скоро, очень скоро мы сможем дать ему крепкий бульон из костей. Чтобы силы вернулись. Змей почти проиграл, Уна.

Она смотрела на меня, а потом на ребёнка. И тогда по её измождённому лицу медленно, как первый луч после долгой ночи, поползла улыбка. Слабая, дрожащая, но самая искренняя улыбка, которую я видел в этом мире.

– Правда? – прошептала она.

– Правда, – кивнул я. – А теперь слушай меня внимательно. Тебе нужно отдохнуть.

Её улыбка тут же погасла, сменившись тревогой.

– Нет, я… я должна быть здесь. Я должна…

– Ты должна быть жива и сильна, чтобы помочь и другим детям, когда их настигнет Змей. – Мои слова прозвучали не как просьба. В голосе, к собственному удивлению, зазвучали нотки, знакомые мне по редким воспоминаниям об отце, когда он был непреклонен. – Ты плохо выглядишь, Уна. Ты вся измотана. Если ты упадёшь, кто поможет ему? Ита?

– Но…

– Никаких «но», – я встал, занимая более уверенную позу. – Ты сейчас же идёшь спать. Хотя бы до луны. Я здесь посижу. Позабочусь.

– А если…

– Так! Уна! Всё! Никаких «если». Ты пойдёшь спать.

– Хорошо, – сдалась она, поднимаясь.

Ноги её подкосились, и я едва успел поддержать её под локоть. Она была лёгкой, как пушинка.

– Вот… вода жизни, там, в той чаше, – она указала на мех у стены. – Чистая вода – там. Зола… как ты говорил… тут.

– Уна, – перебил я её, направляя к выходу. – Я разберусь. Иди. Спи.

Она на секунду задержалась в проёме, бросив последний, полный беспокойства взгляд на ребёнка, затем на меня. Потом кивнула и, пошатываясь, направилась прочь, будто её ноги сами несли её к долгожданному забытью.

Я остался один в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием ребёнка. Подошёл, поправил шкуру.

«Если бы я не решился тогда ночью… если бы испугался Иты, последствий… это маленькое, беззащитное существо уже было бы холодным и неподвижным».

Не было бы этого слабого дыхания, этой бьющейся жизни. Значит, как ни крути, путь, который я выбрал, – правильный. Даже если он ведёт не самой простой дорогой.

* * *

Сегодня очень постараюсь выложить ещё главы. Спасибо вам за терпение и интерес к истории.

Глава 2

Солнце, огромное и багровое, цеплялось за зубчатый гребень далёких пиков, скованных ледяным щитом, окрашивая дым очагов в кровавые оттенки.

Прошло часа четыре. Четыре часа тишины, нарушаемой лишь ровным дыханием ребёнка. Иногда я навещал волчонка, проверяя, всё ли у него хорошо. Даже покормил разок. И решил на всякий случай принести разогретых на углях камней: обложил ими его лежанку, чтобы точно не замёрз. А когда ребёнок просыпался, я осторожно поил его тёплым лёгким отваром ивы с золой и мёдом.

Его состояние оставалось стабильным, не ухудшалось. Думаю, уже можно было считать это победой. И весьма значительной: дизентерия – страшная напасть, которая не оставит попыток убивать вплоть до моего времени.

«Нужно обязательно заняться гигиеной. Пока всё будет оставаться так, как сейчас, Змей будет возвращаться, – понимал я. – Банальное мытьё рук кипячёной водой уже невероятно сократит смертность от инфекций. А если внедрить мыло…»

Тут я сталкивался с несколькими проблемами. Во‑первых – привычки. Людям трудно менять укоренившийся образ жизни. Им довольно легко оправдать даже очевидно глупые и нелогичные поступки данью предкам и аргументом «так всегда делали». Во‑вторых, я уже жалел, что уделял химии меньше времени, чем следовало. Благо спасало то, что я уделял много внимания реконструкциям тех или иных методов получения различных полезных вещей людьми древности.

«Ну, с мылом‑то проблем серьёзных не должно быть. Всё же зольный щёлок получить несложно, а там уже сделать омыление при помощи животного жира, – рассуждал я. – К тому же щёлок можно использовать в дублении шкур. Сейчас основной метод – дубление жиром и мозгом, затем консервация дымом. Видимо, в зависимости от наличия достаточного количества того или иного расходника. А с помощью щёлока можно будет упростить некоторые моменты. К тому же жир слишком важен, чтобы так расточительно его использовать. Можно добавить вымачивание в отваре коры дуба или ивы – танины как раз работают в этом направлении».

Удивительно, но тут, в тишине, когда угроз для жизни стало меньше, думалось куда лучше. Да и всё это так или иначе накладывалось на мою свежую идею с получением дёгтя. Помимо него, у меня будет ещё и древесный уксус, что останется после пиролиза берёзовой капы или бересты. Его также можно будет использовать для консервации и дезинфекции. И если раскручивать мысль, то уголь, что останется после безвоздушной перегонки капы, можно будет по праву считать элитным топливом. Лёгкие смолы уйдут в дёготь, а вот тяжёлые останутся, да и сама капа очень плотная, богатая углеродом. Если добавить к этому то, что летучие вещества уйдут, то такой уголь ещё и дымить будет куда меньше, а гореть – дольше и жарче.

– Для зимы это будет настоящее сокровище, – прошептал я. – Только… сначала нужно придумать, как это всё провернуть максимально эффективно.

А вот это уже было потруднее. Продумать всё нужно было как следует. Само устройство смолокурни было понятным, не зря же дёготь гнали вплоть до начала ХХ века. Но нужно было не только поддерживать стабильную температуру, но и обеспечить герметизацию. И пока я всё ещё раздумывал, как это всё будет выглядеть, оставалось очевидным одно…

– Мне нужна глина, – прошептал я, щурясь в щель жилища. – И уже сейчас. И не только для смолокурни.

Из этой щели между шкурами я наблюдал за жилищем, где лежал Ранд. Ита выходила редко. Её фигура мелькала в проёме лишь дважды: чтобы вылить что‑то из чаши и чтобы, взяв пустой мех, направиться по тропинке, ведущей к роднику за стоянкой.

Вода. Ей требовалась чистая вода. Разум тут же начал вычислять: путь туда и обратно – минут десять, не меньше. Десять минут без её бдительного ока. Это уже окно возможностей. И это окно приоткрылось сильнее с появлением Белка, правда, сам он ещё об этом не знал. И когда узнает – опять будет противиться. Но поможет, я это уже понял.

Он подошёл ко входу, и я вышел навстречу. Его лицо было привычно недовольным, но в глазах читалось усталое удовлетворение дельца.

– Договорился, – буркнул он, не глядя на меня. – Хага сказал, что сделает. Но не сразу. У него шкур ещё много.

– Ты помог мне, Белк, – сказал я искренне. – По‑настоящему.

Он фыркнул, но плечи его расслабились.

– Ещё он сказал, – добавил Белк, и в его голосе прозвучала едва уловимая издёвка, – что тот, кто делал эту пращу, словно делал её с закрытыми глазами. В темноте. Ногами.

– Всё так плохо?

– Всё так плохо, – словно бы удовлетворенно подтвердил Белк.

– Ну, эту пращу делал не самый умный человек. А уж про умелость и говорить не стоит. Зато он показал, как делать не надо, – заключил я с улыбкой. – Не знаешь, что думают Горм и Сови по поводу волчонка?

Он потупил взгляд, видимо, не понимая, что я имею в виду.

– Он… э‑э‑э… дар Белого Волка. Это же понятно.

– Я про то, как его кормить. Не боятся ли они, что он растёт в племени? – мне нужно было знать их истинное отношение.

Понятно, что волчонок – символ. Только я уверен, что они понимают, какую опасность он несёт в себе. Волки, что живут в бору, уже знают об ограничениях и границах владений. Любой пересекающий допустимый предел тут же убивается. Чёрный Волк, так сказать. А тут волк уже в пределах стоянки и будет тут расти. И он уже не будет бояться людей. Да и выпустить его не выйдет – он, скорее всего, не выживет. И ему нужно молоко. А молоко можно получить у козы или овцы, за которыми придётся не просто охотиться, а брать живьём.

– Не знаю… – протянул он. – Ты же вроде кормишь.

– Нет, такой смесью долго кормить нельзя, – покачал я головой. – Нам нужна живая коза или овца, которая даёт молоко.

И опять потупившийся взгляд. Ну да, брать живьём – это не про каменный век. Разве что для жертвоприношений. Хотя вышел бы неплохой «живой сухпаёк», как делали в военных походах прошлого. Но тут такой необходимости нет, а мороки куча.

– И этим нужно заняться как можно скорее, – прошептал я. Хуже всего было то, что сам я пока на охоте вряд ли был бы полезен. Да ещё и рана.

– И как? Руками хватать? Ты когда‑нибудь рогом получал?

– Так недавно же охотники приносили, – напомнил я.

– Та ранена была, ногу дротиком пробили. А тебе, – он прищурился, – похоже, такая не подойдёт.

– Не подойдёт… – недовольно пробубнил я.

Надо как‑то поймать, не причиняя вреда. Силки тут не помогут – какова вероятность поймать именно лактирующую особь? Да и в лесу они толком не водятся, разве что на солонец придут. Но на это рассчитывать – сразу поставить крест на Ветре. Нужно что‑то более активное, что можно использовать при активной охоте.

Я начал вспоминать: а как вообще ловили люди прошлого (или будущего, смотря с какой стороны посмотреть)? Ловчие ямы с покатыми стенками – но это трудоёмко, да и загонять придётся. Нет. По той же причине и загонный вариант проблематичен. Аркан? Ха! На обучение владению лассо или ургай уйдёт куча времени, да и без лошади всё ещё хуже. Нужно что‑то простое и эффективное, не требующее долгого обучения и высокой квалификации.

– Болас! – вырвалось у меня. – И как я сразу не понял!

И тут ребёнок вздрогнул, захныкал.

– Тише ты, – шикнул на меня Белк.

Я пошёл к ребёнку, успокоил и дал ещё отвара. Он довольно быстро притих.

– Опять что‑то соколиное? – спросил Белк, когда я вернулся.

– Да, можно и так сказать.

«Интересно, как со временем им будет представляться племя Сокола? Я всё нагромождаю и нагромождаю… как бы Волки не обиделись на такой технологический отрыв. Нужно будет побыстрее переводить всё в якобы локальные разработки. А ещё лучше – подводить людей из племени к инновациям. А то кто знает, как отреагируют, – подумал я. – А так – старый дурак, забыл о боласе! И при том, что лично видел, как анчин подобным пользовался. В Монголии он, вроде, назывался… тарбаган. Да, но это уже не важно».

– Кто из племени сможет выследить козу или овцу? – спросил я прямо.

– Вака или Ранд, – тут же ответил он. – Правда, Ранда можно уже не звать. Они лучше всех видят следы, чуют животных, чувствуют их дух. Даже Горм так не умеет.

– Вака, значит, – шепнул я. Не лучший кандидат в помощники. – А если ты с ним на охоту пойдёшь?

– Вака не будет слушать меня, – покачал головой Белк. – Вака почти никого не слушает. А сейчас совсем…

– И почему всё так проблематично?

– Ха… – выдохнул Белк и уже даже не пытался узнать, что я за слово сказал.

– Значит, придётся придумать, как заставить самого Ваку притащить на стоянку живую козу.

Белк сглотнул, проморгался и решил не напоминать мне, кто такой Вака и как он ко мне относится. К тому же я всё и так понимал. И у меня уже появилась идея. Правда, придётся использовать Сови. И я уж не знаю, как он отреагирует. Шаман точно поймёт, что я пытаюсь манипулировать им, и всё будет зависеть от его желания – пойти навстречу или нет.

– Белк, а можешь ты…

Он резко повернул голову, и в его взгляде вспыхнуло знакомое «опять⁈».

– Опять?

– Ну да, – вздохнул я, не отводя глаз. – Мне нужно, чтобы ты задержал Иту.

Белк замер, будто не расслышал. А может, резкая смена темы так отразилась на его лице. С боласом я уже примерно придумал, как буду действовать, а прямо сейчас нужно было разобраться с Рандом.

– Что? – осторожно спросил он.

– Когда Ита в следующий раз пойдёт к ручью за водой – задержи её там. Чем угодно. Заговори. Спроси совета о… о чём‑нибудь. Сделай вид, что повредил ногу. Чем дольше, тем лучше.

– Твой разум чёрный дух пожрал? – прошипел он. – Она меня…

– Она тебя не тронет, а если проклянёт – что‑нибудь придумаем. Да и ты просто поговоришь с ней немного, – перебил я. – Но если Ранд умрёт или навсегда останется калекой, потому что его кость срослась криво… Белк, это будет хуже. Для всех. И виноватым окажусь я. А я, на минуту, сейчас нахожусь под твоей… протекцией, что ли. Неудобно выйдет.

– Проте… что?

– Ты следишь за мной. На тебе ответ за меня. Я не прав?

«Нет, ну может, я преувеличил. Ведь прямо никто не говорил. Но всё выглядело именно так. Он носит мне еду, следит за мной, да и по пути помогал. Даже если я об этом не думал, но, похоже, либо Горм, либо Сови попросили его в добровольно‑принудительном порядке уделить мне своё внимание», – подумал я.

Он молчал, сжав челюсти. Его взгляд метался от меня к жилищу Иты, потом к главному очагу. Он взвешивал: риск против возможной пользы; личную неприязнь к моим просьбам против холодного расчёта охотника, понимающего цену сильному собрату.

– Ох и гиена же ты… – выдохнул он наконец. – Ладно. Но это в последний раз. Правда, в последний.

– Перед духом Белого Волка, – сказал я с наигранной торжественностью, но в глазах держал всю серьёзность.

Белк лишь мотнул головой и растворился в сгущающихся сумерках, заняв позицию где‑то в тени у начала тропы.

А теперь каждая минута тянулась как живица по стволу сосны. И вот когда солнце почти ушло за горный хребет, из жилища вышла Ита с пустым мехом. Она бросила привычный колючий взгляд в мою сторону и зашагала к тропе. Когда она углубилась дальше, из тени вынырнул Белк и последовал за ней.

Я сорвался с места, как тот камень из пращи. За несколько секунд пересёк площадку и юркнул в полумрак жилища, отодвинув тяжёлую шкуру. Меня точно видели другие обитатели, но даже если Ита всё поймёт, нужно было что‑то делать.

Воздух внутри был спёртым, пахло травами и потом. Ранд лежал на боку, его лицо, осунувшееся от боли, исказилось удивлением, когда он увидел меня.

«Значит, она всё сняла… – раздражённо думал я, видя голую ногу Ранда. – Не зря я это всё затеял».

И куда хуже было с ожогом. Как я и предполагал, он был замотан плотной шкурой. Рядом стояла костяшка с мазью из земли – и она же, скорее всего, была на ране. Никакого дренажа, абсорбирующих повязок не было видно.

– Ты?.. – его голос был хриплым и слабым.

– Слушай, и слушай внимательно, – заговорил я быстро, низко, не давая ему опомниться. – Твоя мать – лучшая травница. Это я знаю, все знают. Но кости она лечить не умеет. Никто в племени не умеет. Видишь эти деревяшки? – я ткнул пальцем в груду лоскутов кожи и палок, что я наспех накладывал в лесу. – Без них кость срастётся криво, и ты никогда больше не побежишь за оленем. Не встанешь на ногу как следует. Посмотри внимательно в мои глаза и скажи, что я вру.

Я твёрдо всмотрелся в глаза молодого волка. Он смотрел на меня, и в его взгляде плескалась смесь боли, злости и животного страха. Но где‑то за всем этим – понимание, что я не лгу. Он уже видел, что мои советы помогали ребёнку. Он лично наблюдал, как я, раненный, шёл по долине, и сам же предрекал мне смерть. Но я жив и почти здоров. Это просто не могло остаться незамеченным.

– Что ты… что ты хочешь? – проскрипел он.

– Ты должен потребовать, чтобы тебя лечила Уна. Только она. Скажи матери, что духи во сне сказали тебе так, придумай что угодно. Но Ита не должна больше прикасаться к твоей ноге. Если хочешь ходить – сделаешь как я говорю.

– Я… я не могу… Ита…

– Ты можешь! – я впился в него взглядом, вкладывая в слова всю силу убеждения, на какую был способен. – Или ты будешь охотником, или будешь ползать как червь, пока тебя не прогонят, или, что хуже, станут считать обузой. Выбирай.

Мгновение он смотрел на меня с ненавистью. Потом его взгляд упал на свою искалеченную ногу, и в нём что‑то надломилось. Он стиснул зубы, кивнул. Один раз. Коротко и резко.

– Хорошо, – выдавил он.

Больше мне здесь делать было нечего. Я выскользнул наружу так же стремительно, как и появился. Сердце колотилось где‑то в горле. Я вернулся к своему месту, стараясь дышать ровно. Через пару минут увидел, как Ита с полным мехом и лицом, потемневшим от ярости, почти бежит обратно к жилищу.

Тишина продержалась недолго.

Первый крик был приглушённым, удивлённым. Потом – громче, пронзительнее. Голос Иты, срывающийся от негодования. Я не различал слов, но интонация была яснее ясного: ярость, предательство, шок. Потом всё стихло. Наступила зловещая, давящая тишина, длившаяся несколько минут.

И тогда шкура у входа в её жилище откинулась. Она вышла. Не побежала, пошла медленно – так, будто в этот раз уже ничто не могло её остановить. Её глаза в полутьме казались двумя горящими углями. Она шла прямо на меня. Мимо очага, мимо притихших женщин, мимо замершего в работе Хаги. Весь воздух стоянки сгустился, замер в ожидании.

Она остановилась в двух шагах. Запах сухих трав, гнева и чего‑то кислого, животного, ударил мне в нос. Её губы не дрогнули, но слова, когда они наконец сорвались, были тихими, отточенными и страшными в своей холодной ярости:

– Ты… ты хуже Змея… ты проклятье чёрных духов… Чёрный Волк во плоти…

– Твой ребёнок будет жить. И будет охотиться. Но тебе не под силу сделать его кость прежней. И ты это знаешь, – медленно проговаривал я, не отводя глаз, не отступая, но и не нападая.

Стоянка внимательно следила за нами. Краем глаза я увидел, как из пещеры, из тамбура, появился Горм, за ним Сови и Вака. И они не спешили к нам.

– Уна помогла тому, которому ты предрекала смерть. Уна видит то, чего уже не можешь увидеть ты, – мне было тяжело это говорить.

Как бы она ни относилась ко мне, Ита была человеком, который заботился о племени многие годы до моего прихода, и теперь всё стремительно менялось. Ей, наверное, казалось, что её жизнь рушится. И рушится по моей вине. И хуже всего, что отчасти это было так.

Она молчала. Глубоко дышала. Сжимала кулаки добела. Из пещеры появилась Уна. И в тот момент, когда вся стоянка замерла, она побежала. Рванула к нам. И вскоре…

– Нет! – крикнула она, загораживая меня. – Ита! Не надо!

– Ита! – теперь уже бросил Горм, шагая к нам.

– Ты… тебя я не прощу, – сказала она не мне, а Уне. – Если он уйдёт на Ту сторону, вы тоже уйдёте за ним, – прошипела она так, что по спине пробежали мурашки.

И ничего. Она отвернулась и пошла в сторону выхода со стоянки, в сторону бора.

– Ита, куда ты? Уже темнеет! – крикнул Вака, спеша за ней. Он даже не глянул на нас, пробегая мимо.

И я только сейчас заметил, как у Уны дрожат плечи. Как ей страшно. Я мягко коснулся их ладонями и прошептал:

– Всё будет хорошо.

Она ничего не сказала, а я уже убрал ладони. К нам подошли Горм и Сови, за ними я видел Азу и других стариков. Они все были в пещере очень долго.

– Ив, Уна, – позвал Горм. – Идите в пещеру. Шако и Гант – скажите всем идти в пещеру. Будем говорить. Скоро переход. Больше тянуть нельзя.

– Да, – бросил Шако, глядя на меня с опаской, и отправился созывать всех.

– Белк, иди за Итой и Вакой – они тоже нужны, – приказал Горм, уже разворачиваясь.

Вся стоянка зашевелилась, сбрасывая остолбенение, и многие, судя по лицам, расстроились, что всё закончилось слишком быстро. Да ещё и так просто. Зрелища любят во все времена. Но не сегодня, спасибо духам!

– Что произошло? Почему Ита пришла к тебе? – спросила Уна.

Она выглядела заспанной. Её, похоже, только‑только разбудили.

– Теперь ты будешь лечить Ранда, – улыбнулся я.

– Я? Но я… я не знаю…

– А я буду помогать.

Она замолчала и просто кивнула.

– Волчонок, – бросил Сови. – В пещеру! – дёрнул он посохом. На лице старого лиса виднелось торжество, его явно забавляло то, что происходило.

– Иду, – ответил я и повернулся к Уне. – Размотай повязки Ранда, убери шкуры. Промой «водой жизни» рану, чтобы вся мазь сошла. И намажь тонко мёдом, и сразу иди в пещеру. Только постарайся не двигать ногу.

– Поняла, – быстро ответила она и пошла к жилищу, где лежал Ранд.

А я повернулся к пещере. С самого появления на стоянке я безумно хотел увидеть, что же там.

И вот, наконец‑то, увижу.

Глава 3

Сразу после входа в тамбур из шкур, навешанных на жерди, был ещё один – низкий, завешенный плотной шкурой. Я пригнулся, отодвинул её, и воздух ударил мне в лицо. Тёплый, влажный, насыщенный тысячами прожитых здесь жизней. И тут же новый запах. Это был душок горячего жира и тлеющего мха.

– Невероятно… – прошептал я, затаив дыхание.

Передо мной открывался обширный скальный проход, уходящий куда‑то вглубь и расходящийся несколькими коридорами. Свет исходил от каменных «светильников» – плоских плит с углублениями, где лежали утрамбованные кучки мха, пропитанные жиром и, судя по запаху, пчелиным воском. Оранжевые неровные язычки пламени размером с ноготь мерцали, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я прошёл дальше с открытым ртом. Стены – все они были изрисованы. И я понимал, что это не просто рисунки. Через искусство рассказывалась история: предки передавали свои знания, учили потомков. Охрой, углём, белой глиной, чёрной землёй изображали они животных и людей, образы и даже какие‑то абстрактные, сложные для понимания символы.

Я застыл на месте, забыв обо всём. Профессор Коробов, видевший Альтамиру, Ласко и Шове в стерильных репликах и на страницах учебников, растворился. Казалось, остался только Ив, человек плейстоцена, чьи глаза видели больше, чем образованный учёный.

Вот гигантский олень. Его грудь, бёдра и холка были отмечены точками. «Места, куда бить, – пронеслось у меня в голове. – Чтобы дротик вошёл в сердце или перебил аорту. Чтобы зверь умер или хотя бы упал быстро, не уходя далеко».

Это уже была инструкция. Такой вот первобытный учебник охоты. Можно даже считать это начальным пониманием анатомии – ведь точки располагались не просто так, а со знанием дела.

Чуть дальше изображалось стадо оленей, и каждый отдельный зверь был выведен одной непрерывной линией. Они будто неслись по стене, и стремительность их бега передавалась с изрядным мастерством – манипуляцией толщиной и насыщенностью штриха. А рядом, среди них – человеческие фигурки с копьями и дротиками. Но не как охотники, а как часть этого бега, этого великого круговорота «преследующий – преследуемый».

И тут я увидел то, что заставило моё сердце ёкнуть с новой силой. Не просто сцены. Знаки. Засечки, кресты, волнистые линии, спирали, ряды точек. Раньше, в моём прошлом, я ломал над ними голову, выстраивая теории. Теперь же, глядя на них при свете жировых ламп, я чётко видел карту. Некоторые из этих символов и пометок уже были в моей голове, а «прошивка» позволяла сопоставить их с удивительной скоростью.

Вот этот большой полукруг с точкой внутри – это зимняя стоянка и пещера. От неё идёт рваная линия, которая затем встречается с другой, волнистой, – похоже на путь к реке и саму реку. Рядом – группы коротких чёрточек, изображавших сосновый бор. Дальше другой полукруг, поменьше, но уже с засечками, похожими на лучи, – летняя стоянка, куда мы должны двинуться. А вот эти пересекающиеся линии похожи на тропы миграции стад. Крестики – места удачных засад. Круги, испещрённые точками… возможно ли? Солонцы? Места, где эффективнее всего ставить силки, ведь туда неизменно будут идти звери лизать соль.