Текст книги "Новый каменный век. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Лев Белин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц)

Рядом послышался шорох. Сови сидел у затухающего костра, сосредоточенно копаясь в своём кожаном мешке. Заметив мой взгляд, он не произнёс ни слова – лишь достал небольшую костяную лопаточку, густо обмазанную тёмной, почти чёрной субстанцией. Она была похожа на то, что я обнаружил, впервые прибыв в этот мир… эээ… точнее… время? Только запах был сильнее, насыщеннее, ощущались приятные нотки мёда. Ещё одно древнее и великое средство – от кашля и до ожогов.

– Мажь, – коротко бросил он, протягивая её мне.

Я, естественно, послушался: от такого добра грех отказываться. Пока я аккуратно втирал холодную мазь в рассечённую голову, не прекращал размышлять: «Значит, мазь у него была всё это время. И на боку вчера он обновлял повязку, скорее всего, используя её же».

Я едва заметно усмехнулся, хотя даже это движение отозвалось болью в челюсти. С какой стати он должен был делиться ценным снадобьем с чужаком? Но теперь всё изменилось. Между нами пролегла незримая черта – первая нить связи, основанная на взаимной пользе. Молчаливый союз.

Снаружи донеслись тяжёлые шаги и низкий рокот голоса Горма. Вскоре вождь показался в проёме. Его массивная фигура почти полностью перекрыла скудный утренний свет. Он окинул меня коротким изучающим взглядом, задержавшись на мази, но промолчал. Его молчание теперь не было угрожающим – скорее, это было признание факта: я выжил и иду дальше.

Когда я, пошатываясь и опираясь рукой о шершавый выступ скалы, выбрался наружу, лагерь уже был свёрнут. Перед гротом на затоптанном пятачке земли стояли волокуши Белка и тот самый единственный тюк. Горм обернулся к Белку и кивнул на меня:

– Дай ему еды и питья. Путь до костров ещё долог.

Белк, чьё лицо всё ещё «украшали» синяки после вчерашней стычки, недовольно хмыкнул, но спорить не посмел. Он достал из-за пазухи мешочек и выудил оттуда полоску вяленого мяса – тёмную, жёсткую, пахнущую дымом и потом. Я принял её как величайший дар. Зубы с трудом справлялись с волокнами, но тело моментально отозвалось приливом энергии. И что важнее – меня не вырвало!

А затем моё внимание привлёк Ранд. Охотник стоял чуть поодаль, угрюмо глядя на долину внизу. Его левая рука, раненная неандертальцем, была плотно прибинтована к груди кожаными полосами. Зато правой он, не проронив ни звука, рывком вскинул на плечо тяжеленный тюк.

Я смотрел на него и понимал: это и есть его наказание. В этом первобытном мире статус охотника – это не только привилегии, но и ответственность. Ранд облажался. Он поддался гневу, получил рану и поставил племя под удар. Теперь он не был элитным защитником в авангарде – он стал вьючным животным. Его заставили тащить груз, напоминая о том, что раненый охотник не особо полезен в бою.

Белк впрягся в волокуши, и мы начали спуск. Глядя на то, как он напрягает жилы, вытягивая груз на тропу, я не мог не почувствовать мимолётный укол радости. Впервые за всё время я шёл налегке. «Хоть последний рывок я пройду человеком, а не мулом», – пронеслось в голове.

Но горы не прощают самонадеянности.

Мы спускались по крутому склону, усыпанному мелким коварным «горохом» из обломков сланца. Голова снова закружилась, картинка перед глазами на мгновение задвоилась. Моя нога, обутая в мягкую сыромятную кожу, наступила на плоский камень. Тот предательски поехал под весом тела.

Мир качнулся. Я почувствовал, как теряю опору, как центр тяжести неумолимо тянет меня вправо, к обрыву. Сердце совершило кульбит и застряло где-то в горле. Я уже приготовился к удару, к хрусту собственных костей…

Но сильные мозолистые пальцы впились в моё плечо, рывком возвращая тело в вертикальное положение. Это был Сови. Он замыкал группу, идя по моим пятам с копьём в руке. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах на миг промелькнуло нечто похожее на иронию.

– Камни не любят тех, кто радуется раньше времени, соколёнок, – тихо произнёс он, убедившись, что я стою твёрдо.

– Спасибо, – выдохнул я, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот, а пульс в разбитом виске застучал с новой силой.

«Вот что бывает, когда начинаешь расслабляться, – напомнил я себе. – Ничего не изменилось. Я всё так же нахожусь в постоянной опасности. Нужно быть собранным, следить за окружением, за спутниками и за самим собой», – дал я себе установки.

Мы спустились в долину, и характер пути изменился. Исчезли резкие порывы горного ветра, сменившись застойным, влажным воздухом низин. Несмотря на пульсирующую боль в голове и тошноту, которая накатывала при каждом резком повороте шеи, я не мог заставить себя закрыть глаза. Это был плейстоцен – живой, дышащий, настоящий. Мечта любого палеонтолога, доставшаяся мне слишком дорогой ценой. Хотя нет, не настолько дорогой.

Флора на первый взгляд не казалась чем-то экзотическим. Если бы не осознание того, какая эпоха на дворе, я мог бы принять этот пейзаж за дикие дебри северных районов России конца двадцатого века. Но дьявол крылся в деталях и в чистоте первозданного хаоса природы.

В глубине долины почва стала пружинить, пошли влажные, местами откровенно заболоченные участки. Там, где было постылее и сырее, плотной стеной стояли угрюмые ели, чьи лапы тяжело свисали до самой земли. Ближе к предгорьям власть захватывали сосны, перемежаясь с белыми всполохами берёз и тёмной, почти чёрной корой ольхи.

«И ни одной ивы», – с иронией отметил я про себя. Словно мир специально решил меня помучить.

Зато кустарники поражали своим разнообразием. Как и положено, доминировали в основном осоки. Моё внимание привлекли белые, похожие на клочья ваты головки пушицы. Они виднелись издалека, яркими пятнами выделяясь на фоне невзрачной зелени. Мозг моментально выудил из архивов памяти нужный файл: пушица – индикатор сфагновых болот.

Меня поразило, как много бесполезной, казалось бы, информации хранится в человеческой памяти. В прошлой жизни, в уютных кабинетах Ленинградского отделения или на лекциях, я вряд ли уделил бы пушице больше секунды внимания. Но здесь, когда от знания местности могла зависеть жизнь, эти крупицы знаний всплывали сами собой, становясь жизненно важными.

«Фиксируем: доступ к источнику сфагнума. И ещё… трясина, возможно», – подумал я.

Помимо этого, вокруг было полно вечнозелёных кустарников, чьи мелкие кожистые листья блестели на солнце. Природа здесь не знала полумер: всё было либо колючим, либо жёстким, либо ядовитым.

Когда солнце поднялось в зенит, превратившись в слепящий белый диск, Горм поднял руку.

– Привал, – глухо бросил он.

Я буквально рухнул на поваленный ствол берёзы, чувствуя, как мелко дрожат колени. Сознание всё ещё было мутным, но тело, вопреки здравому смыслу, начало привыкать к бесконечной ходьбе в полумёртвом состоянии.

Ранд со стуком сбросил свой тюк на землю. Он глубоко дышал, но во взгляде, который он бросил в мою сторону, больше не было той бездумной ярости. Скорее – мрачное, тяжёлое ожидание. «Жди-жди, и ты дождёшься», – мрачно подумал я.

Белк пристроился рядом с волокушами, жадно припав к меху с водой. Сови же остался стоять, осматривая край болота, мимо которого нам предстояло идти дальше.

– Долго ещё? – спросил я, вытирая пот со лба. Голос прозвучал хрипло.

Шаман повернул голову, его лицо, покрытое морщинами и старыми шрамами, оставалось всё таким же бесстрастным.

– Солнце не успеет коснуться гор, как мы увидим дым наших костров, – ответил он. – Если духи позволят.

«Ох уж эти духи. Капризные такие. Главное, чтобы на моей стороне были, а остальное неважно», – усмехнулся я. Ну не мог я относиться к этому иначе. Но признавал эффективность подобных средств. И более того – не осуждал. Особенно когда они несколько раз уберегали меня от беды.

Я закрыл глаза, стараясь унять пульсацию в висках. Дым костров. Это означало начало новой, куда более сложной главы – жизни внутри племени. На привале стало окончательно ясно, насколько коварна природа плейстоцена. В горах мы дрожали от пронизывающего ветра, но здесь, в защищённой от ветров долине, было нестерпимо жарко. По команде Горма все начали стягивать лишние слои одежд.

Я сидел чуть в отдалении, стараясь лишний раз не тревожить гудящую голову. Сняв верхнюю тяжёлую шкуру и оставшись в подобии безрукавки, я подставил лицо слабому дуновению воздуха. Я так погрузился в свои ощущения, что не заметил, как ко мне подошёл Горм. Его массивная тень накрыла меня раньше, чем я услышал шаги.

– Соколёнок, ты поступил мудро, – глухо произнёс вождь, глядя куда-то вдаль, на изгиб реки. – Я запомнил это.

Я поднял на него взгляд, щурясь от света.

– Я сделал это для того, чтобы остаться в живых, Горм, – честно ответил я. Скрывать мотивы перед этим человеком казалось бессмысленным. Наоборот, я почему-то думал, что именно честность является ключом к нему.

Вождь едва заметно кивнул, и в этом жесте было больше веса, чем в любой похвале.

– Ты выбрал верный путь. Я видел уйму смельчаков, сильных охотников, могучих людей. И самые сильные из них всегда находят свою смерть слишком рано. Честь не заключена в безрассудстве. У мертвеца нет чести – его дух просто уходит к предкам.

Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде единственного глаза, я увидел такую глубину, какую лишь несколько раз встречал в своей прошлой жизни.

– Ценность духа заключена лишь в том, как много людей человек вёл за собой. Скольким помог пережить невзгоды. Скольких оставил после себя. В этом сила вождя, а не в умении махать копьём по любому поводу.

«Он поразительно умён», – подумал я. Горм не просто управлял племенем силой, он понимал саму суть социального выживания. Но при этом я видел, как он тяжело переносит вес своего тела на одну ногу. Годы переходов, охоты и травмы давали о себе знать.

– Я мог бы помочь с травами, – негромко сказал я. – Я в них разбираюсь.

Горм посмотрел на меня проницательно, словно пытаясь заглянуть под черепную коробку.

– Это всё? – коротко спросил он.

Я нахмурился, понимая, что он проверяет мою полезность.

– Нет. Я могу делать всё, чему меня обучат.

Я понимал, что в ближайшее время нельзя вываливать доступные мне знания – они просто не готовы, а у меня нет практических навыков, чтобы реализовать их в полной мере. Да и политическая ситуация в племени была не слишком стабильной. Тут шаг вправо, шаг влево – и копьё под ребро.

– Хороший ответ, – заключил Горм. – Я не слышу духов, как Сови, но знаю одно: тебя ждёт тяжёлое будущее. Оно будет полно испытаний, боли и страданий. Готов ли ты к ним?

Я едва сдержал кривую ухмылку. После всего, через что я уже прошёл, этот вопрос казался риторическим.

– Ты и так знаешь ответ, Горм.

Вождь впервые за долгое время улыбнулся – коротко, одними уголками губ.

– Сови рассказал мне о твоей просьбе. Моя дочь Уна умна, но её наставница Ита… она никогда не примет того, кто хотя бы каплей виновен в гибели её сына.

Я медленно поднялся в полный рост, превозмогая головокружение, и прямо посмотрел вождю в глаза.

– А что скажет сама Уна?

Горм перевёл взгляд на небо, словно ища там подтверждение своим словам.

– Уна дарована мне самими небесами. Она не судит по тому, что говорят другие – только по тому, что видит сама. Она уже превзошла Иту, пусть в племени это мало кто признаёт.

Он снова посмотрел на меня, теперь уже с вызовом.

– Если соколёнок сможет дать ей новые знания, научить новым травам… она не отвернётся. А с ней, возможно, и другие со временем откроют глаза.

«Вот как… Выгодный союз. Он тоже хочет использовать меня в своих интересах. Точнее, в интересах дочери. Вероятно, его сильно волнует её положение в племени после того, как Ранд решится на полноценное свержение власти, – размышлял я. – Ну, меня такой союз более чем устраивает!»

В этот момент Сови окликнул вождя. Пора было двигаться дальше.

– Благодарю тебя, Горм, – сказал я, чувствуя, как внутри затеплилась надежда.

Вождь уже развернулся, чтобы уйти, но остановился и бросил через плечо:

– Это не значит, что ты не возьмёшь в руки копье. Пока рана не зажила, я позволю тебе есть то, что принесли другие. Но когда ты встанешь на ноги – должен будешь вернуть племени всё, что съел в долг. До последнего куска.

Я напрягся. В этом мире не было пособий по безработице. Но я кивнул.

– Справедливо.

Горм ушёл вперёд, возглавив колонну. Мы снова двинулись в путь, и хотя голова всё ещё болела, шаг мой стал немного твёрже. Постепенно долина начала сужаться, словно сжимая нас в своих ладонях, и становилось ещё теплее. Воздух сделался почти неподвижным и густым. Мы вышли к предгорью, двигаясь мимо боров, которые тянулись вдоль подножия склонов.

Теперь я всё чаще замечал лещину: её кусты густо разрослись на опушках, образуя непролазный подлесок. А выше, там, где скалы обнажали рваные разрезы почвы, мне почудились знакомые очертания – кажется, это был горный вяз, настоящий реликт, чудом зацепившийся за эти суровые камни. Под ногами то и дело попадалась жимолость, сочные вайи папоротников и странные кустарники, о которых я, признаться, не имел ни малейшего представления. На самом деле за всё время пути я встретил десятки растений, которых никогда не видел вживую. Плейстоценовая флора была куда богаче и причудливее, чем могли передать сухие строчки исследований.

Однако мысли мои постепенно ушли от ботаники. Я снова и снова прокручивал в голове слова Горма об охоте. Рано или поздно мне придётся взять в руки оружие. И я понимал: здесь не «проканают» хитрые ловушки или попытки выдать пассивный промысел за доблесть. Чтобы стать своим, я обязан доказать, что я полноценный охотник. А это значит – копьё, дротик и прямой контакт со зверем.

«Ладно… – вздохнул я про себя. – Посмотрим, на что способно это тело».

Мысли невольно повернули в другом, но близком направлении. Насколько я уже рассудил по вооружению, копьеметалку здесь ещё не изобрели. А ведь это гениальное в своей простоте устройство: всего лишь палка с упором, которая удлиняет рычаг руки. Местным она не должна показаться каким-то жульничеством – просто инструмент, рычаг. Но они и представить не могут, насколько эффективнее станет бросок дротика. Этой технологией люди будут пользоваться тысячи лет, пока её окончательно не вытеснит лук. Хотя… кто мешает мне зайти так далеко и предложить им лук?

И тут меня накрыло привычное беспокойство хронофантаста: как мои решения, мои знания и поступки повлияют на реальную историю? Не станет ли этот крохотный «технологический рывок» тем самым камнем, который вызовет лавину, изменив облик будущего? Станет ли моё племя доминирующим видом или я просто ускорю их гибель в столкновении с теми, кто ещё не готов к таким переменам?

Но закончить мысль я не успел.

Поднявшись на очередной пологий гребень, я замер. Далеко впереди, на фоне темнеющего леса, в небо поднималась тонкая, едва заметная серая струйка. Дым.

Сердце пропустило удар, а затем забилось ровно и тяжело. Это был дым их костров. Путь, казавшийся бесконечным, подходил к концу. Я почти на месте.

Я глубоко выдохнул, чувствуя, как остатки адреналина покидают кровь, оставляя лишь усталость. Нужно идти. Будет что будет. Моя новая жизнь начиналась прямо сейчас, за этой полосой дыма.

* * *

Как и обещал, за 1000 лайков – дополнительная глава. Приятного чтения!

Глава 11

О том, что стоянка уже близко, сообщал не только тянущийся к небесам дым. Постепенно, чем выше мы поднимались, тем больше я ощущал присутствие человека в этой местности: бросая взгляды на оборванные кусты перезимовавших ягод, на взбученную подстилку из хвои и мелких ветвей, на пролегающие между деревьев тропы. Всё это были мелкие, но отчетливые детали. Иногда на глаза попадались едва заметные силки, мастерски расставленные в определённых местах – перед кустами папоротников, ягодниками, и самое главное…

– Это же лебеда… – прошептал я, плетясь за волокушами с запряжённым Белком.

Изучая древних людей, любой антрополог по своему желанию или нет вынужден изучать многие смежные аспекты. Флора и фауна, окружавшая кроманьонцев и неандертальцев, просто неотделима от них самих. Она служила индикатором, помощником, спасением. Так и я сейчас, подобно истинному кроманьонцу, заметил такой индикатор.

«Лебеда раскидистая очень любит засоленные почвы. А они довольно редки в такой местности. Потому неудивительно, что именно тут расположили силки, – Растительный рацион травоядных крайне скуп на натрий. А ведь он невероятно важен для полноценного функционирования организма. Поэтому у многих животных нет выбора: даже заприметив что-то неладное в окружении, они, скорее всего, решатся на риск, дабы восполнить дефицит. Такая вот дилемма».

А ещё это означало, что недалеко от лагеря есть возможность получить соль. Не самым простым способом, но всё же у этого минерала невероятный спектр применения. А когда мне придётся восполнять всё то, что я съем за время выздоровления, она мне очень понадобится. Как и потом, когда я заработаю себе место у костра. А я его заработаю!

Но я понимал, что до этого ещё очень далеко. И дело не только в ране. Если сейчас середина-конец весны, значит, наступает момент «перехода». Племя пережило зиму, запасы истощились, а животные как раз мигрируют выше, к теплу, к альпийским лугам. Лето для древних людей в такой местности всегда проходит не в низине долины, а далеко наверху. И только осенью, когда животные наберут жирок, когда во влажной долине созреют ягоды и пойдут грибы, племя вновь двинется вниз. Чтобы подготовиться к зиме и вновь вернуться на главную – зимнюю стоянку.

Многие, когда слышат, что первобытные люди были охотниками-собирателями и, соответственно, кочевниками, предполагают, что их жизнь была бесконечной дорогой. Неверно. Дорог у них ещё не было. Скорее тропа, только далеко не прямая, а круговая. Кроманьонец не дурак, зачем ему идти «не знаю куда», чтобы «не знаю что»? Нет. Они были кочевниками, но редко выбирались за пределы понятной им территории. А вот уж тут неискушённый человек вдруг начинает представлять, будто их территория была радиусом десять, двадцать, пятьдесят километров. Ха-ха! Как же! Сотни километров! Ими проходились огромные расстояния вслед за миграцией северных оленей и обратно. Большие загонные охоты. Вылазки на равнине в ритуальной охоте на мегафауну.

Может показаться, что их жизнь была подчинена хаотичным правилам, но всё было как раз наоборот. Они точно знали, зачем и куда идут. И их стоянки были не просто временным лагерем, это были точки – пункты на их пути сквозь естественный жизненный цикл. Зима в предгорьях под защитой пещер; весна – время пробуждения, подготовки, начало охоты на мелкую дичь: косуль, зайцев; лето – время забраться выше, на луга, обильно залитые скупым солнечным светом и дающие пропитание хищникам, травоядным и всеядным; а осень – подготовка, время отправиться в новый путь, собрать силы и энергию для суровой зимы. И каждое племя поколениями искало свой уникальный и эффективный метод сосуществования с этим суровым миром ледникового периода.

– И теперь мне предстоит научиться жить как они, – пробубнил я, тихо глядя, как Ранд вытаскивает далеко впереди зайца из силка. – Научиться всему, что умеют они, – и увидел, как он одним движением сломал зайцу шею и подвесил за лоскут на поясе. – А может, и самому научить их чему-нибудь.

Деревья редели, постепенно влажность ощущалась не так сильно, воздух становился теплее. Мы вновь поднимались всё выше и выше. Но если в прошлый раз мы выбрали весьма крутой, резкий склон, то тут он был очень пологим, до такой степени, что едва ощущалась смена наклона почвы. Но законы долин были неоспоримы: путь вёл нас вверх, туда, где должен был находиться лагерь.

«Интересно, как же он выглядит, – думал я, стараясь сдержать возбуждение. Наверное, мне стоило скорее волноваться о собственной жизни после встречи с отцом и матерью Руша, но я просто не мог не думать о том, что же меня ждёт. – Как они распределяли задачи? Каким образом находились „цеха“? Кто занимался дублением, а кто обрабатывал камень?» На все эти вопросы у меня были теоретические ответы, зачастую подкреплённые вескими доказательствами, но это не меняло того, что всё это всё ещё теории.

Хоть мы всё сильнее удалялись от реки, земля периодами становилась довольно влажной. Тогда мы сворачивали, обходя сомнительные участки. Сейчас было время, когда реки наполнялись, таяли массивы горных снегов и вся эта влага спускалась вниз с гор. Болота также набирали силу и разрастались. И я старательно продолжал выискивать нужное дерево. Хоть шансы уменьшались, но где-нибудь во влажном овраге или низине близ болот я вполне мог его встретить – всё же оно не самое прихотливое растение. Но удача пока всё ещё стояла ко мне спиной, сверкая задницей.

– А что это? – спросил я, когда увидел, как Сови остановился у берёзы и достал каменный нож. На стволе рос довольно большой… гриб, судя по всему, скорее похожий на опухоль, чёрный, бугристый.

– Чёрный гриб, – ответил шаман. В памяти что-то заворочалось, но я никак не мог ухватить эту информацию. – Если высушить, будет хорошо гореть.

– Понял, – кивнул я, делая пометку.

А шаман повернулся ко мне и посмотрел с интересом.

– Как же соколёнок не знает этого? Умеет пользоваться нитью паука, веткой синеягоды, но не знает, как использовать чёрный гриб?

– Я… – тут я внезапно запнулся. Зачем я спросил? Очевидно, что такие базовые, необходимые знания я должен иметь с куда большей вероятностью, чем умение применять травы. – Моя матушка… – начал я, стараясь придать лицу озабоченный вид. Может, свалить всё на удар по башке?

– Сови! – бросил Горм, заметив, что мы остановились.

Шаман махнул рукой, засовывая гриб за пазуху.

– Скажи мне, соколёнок, сколько правды ты сказал, а сколько оставил при себе? – спросил он, зашагав вперёд.

– Мне нечего скрывать, Сови, – серьёзно сказал я.

– Ты говоришь как старик, совсем не по холке, – ответил он не поворачиваясь. – Кто-то может подумать, что ты позволяешь себе больше, чем можешь позволить.

– Я понял, благодарю тебя, – уклонился я от ответа. Это был совет. И я его принял, не мог не принять – ведь он был прав.

Я чужак. Дитя. Соколёнок. Я не должен знать больше, чем взрослые мужчины и женщины. Не больше, чем любой волчонок. Мне нужно более осторожно распоряжаться знаниями. Если они почувствуют угрозу, давление или превосходство – они начнут нападать сильнее. И уже не из неприязни, а из страха.

– Сови, а отец Ранда… как он отреагирует на моё появление? – спросил я прямо. На самом деле я просто таил крохотную надежду, что он окажется более разумным, чем его сын.

– Если не убьёт сразу, то хорошо, – ответил шаман без паузы, без тени сомнений, словно говорил о чём-то будничном.

– Вот как, очень обнадеживающе… – И тут он дёрнулся и резко повернулся ко мне.

– Что ты сказал? – спросил он.

– А? В смысле? – не понял я. – Я сказал…

И тут я осознал, что «обнадеживающе» сказал совсем не на их языке. А на чистейшем русском, мать его!

– Я имел в виду, это даёт шанс, – попытался оправдаться я. – А то слово… как-то наше племя встретилось с племенем…

Так! Каким племенем⁈ Срочно! С которым они точно не встречались, но о котором могут иметь представление!

– Племенем Клыкастой Кошки! – выкрикнул я громче, чем следовало. Естественно, в этом языке не было понятия о видах и слова «кошка», но подходящее слово нашлось – противоположное волку. Похоже, они уже понимали, что поведение и внешний вид кошачьих слишком сильно отличаются от волчьих, чтобы использовать общее слово. – Он научил меня. Несколько слов.

Шаман ничего не сказал. Молча повернулся и пошёл. Не знаю, был ли он удовлетворён ответом или нет, но вот ударить себя пару раз по губам стоило. То, что я говорил на их языке, означало, что я был из какой-то родственной, может и далёкой, группы. Это хотя бы немного, но сближало нас. Если буду говорить на другом языке, ничего хорошего не произойдёт, уж точно.

А ещё я вспомнил, что в этом промежутке верхнего плейстоцена, скорее всего, всё ещё не вымерли саблезубые кошки – гомотерии. Аж вспомнился эпизод, когда я, уже в довольно зрелом возрасте, назвал смилодона саблезубым тигром. Ох и наслушался я тогда. Так вбили в голову, что тигр и смилодон не имеют ничего общего, кроме того, что оба относятся к кошачьим, и что вообще-то правильно будет – саблезубый махайрод, что вовек не забуду. Хотя и тот же гомотерий – довольно дальний родственник смилодонов. Примерно двоюродный брат. Вот и слава богу. Не хотел бы я, чтобы ещё и этот монстр был где-то в этих горах помимо своего «братца». И даже так поводов для расслабления было ненамного больше. Гомотерии всё ещё оставались размером с африканского льва, благо больше предпочитали мегафауну.

Деревья начали сдаваться. Стволы становились ниже, кривее, словно какая-то сила пригибала их к земле, а подлесок и вовсе исчез, открывая путь ледяному дыханию ледника. Я вновь ощутил, в какой эпохе оказался. Пришлось стащить снятые шкуры с волокуш и укутаться. Правда, остальных словно ничего и не беспокоило.

Подъём стал круче. Теперь это был не плавный уклон, а полноценный подъём в гору. Мои ноги, и без того ватные, то и дело проскальзывали на опавшей хвое. К физической усталости добавился «привет» от сотрясения: горизонт качнулся, как палуба корабля в шторм, а деревья начали двоиться. Тошнота подступила к горлу, но рвать было особо нечем, поэтому я сумел подавить позыв.

Рядом послышалось тяжелое дыхание. Белк поравнялся со мной, заглядывая в лицо своими щелочками.

– Как ты, соколёнок? – В его голосе не было жалости, только сухой практический интерес: дойду я сам или стану обузой.

В голове промелькнуло короткое и сочное: «Дерьмово!» На мгновение я даже представил, как пытаюсь объяснить кроманьонцу семантику этого слова, но вовремя прикусил язык. Местные вряд ли оценили бы тонкость выражения исключительного недовольства состоянием через описание продуктов жизнедеятельности. Хотя… они тоже были весьма креативны.

– Плохо, – выдохнул я, стараясь не смотреть под ноги, чтобы не спровоцировать новый приступ головокружения.

– До стоянки ещë немного. Солнце коснется горизонта, мы уже пройдем меж деревьев, – Белк едва заметно кивнул в сторону перевала. – Там станет легче. Терпи.

Интересно, может, у него биполярное расстройство? Отчего такая резкая смена отношения?

«Ага, легче… – скептически подумал я. – Встреча с разъярённым папашей Руша – это именно то облегчение, о котором я мечтал весь день».

Вдруг Горм, шедший впереди, резко остановился. Он замер, как гончая, почуявшая след, и уставился куда-то вбок, сквозь редкие, изломанные ветром сосны. Его ноздри хищно раздулись.

– Поворачиваем, – бросил вождь коротким, не терпящим возражений тоном.

На лице Белка отразилось искреннее недоумение. Ранд тоже затормозил, нахмурившись так, что его брови сошлись в одну линию.

– Что там, Горм? – Сови подошел к вождю.

– Там, – Горм указал рукой в сторону затенённой низины, – мне кажется, я видел «каменное дерево».

Атмосфера мгновенно изменилась. Шаман заметно оживился, в его выцветших глазах вспыхнул фанатичный блеск. Даже Ранд, до этого всем своим видом выражавший презрение к задержкам, начал пристально вглядываться в указанную точку.

– Нет там ничего, – через минуту отрезал Ранд, сплюнув на землю. – Я ходил там прошлой весной. Камни и мох. Пустое место.

Горм медленно покачал головой, не отрывая взгляда от низины.

– Духи не всегда открывают глаза молодым, – спокойно сказал Сови. – Идём, раз нас ведёт воля избранника Белого Волка.

Они только собрались сделать шаг, как Ранд рявкнул:

– Горм! – Ранд шагнул к вождю. – Если мы свернём, то придём на стоянку в темноте.

– Мы идём. Вернёмся мы на сумерках или ночью – не столь важно, – отрезал вождь, уже делая первый шаг в сторону от набитой тропы.

Ранду пришлось нехотя подчиниться. А я подметил, что его покорности хватило ненадолго. Я уж думал, что он притихнет на неделю-другую. Ага, куда там. Но и выступить активнее он не мог – он сейчас ранен и вряд ли управится с Гормом. А прибавить к этому то, что в нашей компании никто не поддерживал его желания занять каменный трон – даже он не стал бы действовать настолько безрассудно.

Я едва передвигал ноги, следуя за ними, и в моей голове, одурманенной болью, бился вопрос:

«Каменное дерево? Что это, черт возьми, такое? Петрофиты? Какое-то особое месторождение кремня?» Ответов в архиве юнца не было, и сам я не мог понять. Это была другая проблема образного мышления – это могло быть что угодно. Но было ясно, что оно имеет отношение к твёрдости камня и… форме? Другим характеристикам дерева? Или просто какой-то вид дерева?

Что бы это ни было, ради этой находки суровый вождь был готов рискнуть безопасностью отряда и нарушить собственный график. А значит, это что-то особенное.

Мы миновали плотную завесу кустарников и оказались на краю естественной чаши. Это была глубокая низменность, с ветреной стороны защищённая колоссальной каменной осыпью, сошедшей с предгорий.

«Рефугиум», – вспыхнул в голове термин. Укрытый от ледяных ветров и напитанный влагой из подземных ключей, этот клочок земли сохранил свой микроклимат. И там, внизу, вопреки законам высокогорья, стояли они. Около десятка стройных, крепких деревьев с характерной серой корой и сложными листьями, которые только-только начинали проклевываться из почек.

– Ясени? – вырвалось у меня.

Так вот что они имели в виду под «каменным деревом». Я лихорадочно начал перебирать в памяти всё, что знал об их характеристиках. Помнил, что это не самое редкое дерево, но не в таких условиях. Он любит тепло, где-нибудь на Апеннинах, безусловно, его наличие было бы оправданно. А вот тут – чистой воды удача. Но в нашем мире возможно и такое. А затем вспомнил разговоры с коллегами, чья направленность была в большей степени про более поздние периоды истории: в мезолите и неолите, в легионах Рима и даже позже ясень считался эталоном. Тяжелый, невероятно упругий, способный гасить отдачу при ударе – идеальный материал для копий.

Но в учебниках по каменному веку всё было иначе. Из-за сурового климата ледника ясеней в этих широтах почти не оставалось. Археологи находили сохранившиеся экземпляры: Шёнингенские копья на территории Германии возрастом в триста тысяч лет, сделанные из пихты, или неандертальское копьё из Лерингена, вытесанное из ели и, вроде, сосны. Мы привыкли думать, что они использовали то, что было под рукой: сосну, ель, можжевельник.

Но сейчас, глядя на Горма, я понял, как глубоко мы заблуждались в своих оценках.

Вождь подошел к ближайшему стволу и, склонив голову, отвесил дереву глубокий, почтительный поклон.

– Что это за дерево, Сови? – шепотом спросил я шамана.