Текст книги "Новый каменный век. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Лев Белин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)

– А если не заживёт? Если ты не сможешь вновь бегать?

А сейчас он отвернулся к стене из шкур. Наверное, я зря задавал вопросы, на которые знал ответы.

Но Ранд всё же ответил на вопрос.

– Он убьёт меня.

– Повезло тебе с отцом, – горько усмехнулся я.

– Что такое «отцом»?

Раньше я неверно понимал некоторые выражения. Думал, что они понимают значения: сын, брат, отец и мать. Но всё было иначе. Сложнее. А ведь, казалось бы, всё просто. Такие значимые, фундаментальные слова. Но нет, тут они имели куда меньше веса, за редкими исключениями.

– Тот, кто дал жизнь.

– Мне жизнь дал Белый Волк, – отозвался Ранд.

– Да. Теперь я понимаю.

Мы оба замолчали. И каждый думал о своём.

Но меня не покидал этот знакомый запах.

И он мне совершенно не нравился.

* * *

Извиняюсь за задержку. Следующая глава будет в срок.

Глава 16

После посещения Ранда, всё ещё преисполненный мрачными мыслями, я отправился к своей нише. Что бы ни происходило в общине, это естественный ход событий, и со многим я ничего поделать не могу. Та же болезнь Горма мне неподвластна ни в каком виде. Туберкулёз не остановить, он продолжит уничтожать кость – это лишь вопрос времени. Рано или поздно она сломается, и тогда Горм не сможет что‑либо противопоставить Ваке – ни с позиции силы, ни с позиции авторитета.

«Сломанный вождь неспособен вести людей… – думал я. – Какой бы мудрый он ни был. Всё же в этом мире главенствует сила. Люди боятся высших хищников и сами подражают им в надежде прикоснуться к их возможностям. Это естественная защита, попытка обрести более уверенную позицию. Даже их тотем – Волк, лишь отражение собственных страхов и желаний».

Но как я ни старался разобраться, что с этим делать, мысли всё сильнее концентрировались на Ите и той чёртовой корзине! Недаром она мне её показала! Словно специально!

– Но зачем? И что это было? – задавался я вопросами по пути.

Запах сельдерея и хрена… Можно было с ходу подумать, что это вёх. Это самая очевидная мысль, но, насколько я помню, у него нет запаха хрена. Да и выглядит он иначе. Вёх больше похож на укроп, чем на петрушку. У него немного другие листья. Но больше всего меня беспокоило, что это за спектакль? Зачем она пошла к Ранду? Чтобы что?

«Показать мне, что может его отравить? Не поверю. Она привязана к своему сыну. Нет, она не станет его травить, даже чтобы насолить мне. Да и если быстро вмешаться, я смогу его спасти. А свалить на меня будет не так просто: у меня просто нет причин убивать его таким образом после того, как сам же спас», – осознавал я.

И к этому моменту я уже подошёл к границе площадки Зифа. Поднял глаза и…

– Где он? – нахмурился я и тут же кинулся к нише. – Ветер!

Благо волчонок был на своём месте. Я осмотрел его – всё было нормально. Никаких признаков вреда. Следом сразу проверил траву у коз. Тоже всё нормально. Осмотрел животных – никаких проблем.

– Что происходит? – прошептал я и увидел идущего Зифа.

– Зиф! – бросил я, спеша к нему. – Куда ты уходил?

– Камень смотреть звали. Красивый, интересный, – пробубнил он, даже не замедлившись.

– Кто позвал?

– А? – повернулся он ко мне. – Охотник.

– Вака?

– Да. Чёрный‑чёрный охотник позвал, – сказал он, садясь на своё место.

«Вот урод… И эта сучка! Прости Господи! – подумал я, едва не сорвавшись на крик. – Нет‑нет‑нет! Это всё не просто так!»

– Зиф, послушай меня, – позвал я.

Тук! Ударил он отбойником по заготовке.

– Зиф!

– Что? – повернул он голову.

– Помнишь Иту? Ту, что кричала тогда, когда я принёс Ветра?

Он тут же нахмурился, кустистые брови сошлись, и это выражение сразу напоминало о его природе.

– Помню. Громкая Ита. Не нравится мне.

– Согласен, мне она тоже не нравится. И я думаю, что она хочет убить Ветра.

– ЧТО? – прогремел он, вставая и держа одной рукой громадный каменный нуклеус. – Убить Ветра⁈

– Подожди, Зиф, не надо, – тут же опомнился я. – Я так думаю. Но это пока неизвестно.

– Почему ты так думаешь, волчонок, что был соколом?

– Духи… они сказали мне, что она опасна для Ветра. Вака… он её мужчина, ты же это знаешь?

– Не понимаю, – махнул он головой. – Почему он её мужчина?

Точно. Как‑то не особо, верно, я выразился. Надо играть от другого.

– Зиф. Просто послушай меня. Если ты хочешь, чтобы с Ветром всё было нормально, нельзя уходить от него, когда меня нет. Даже если тебя зовёт Вака, даже если… – я хотел было сказать: «Горм», но понял, что это уже слишком. – Если нужно уйти, дождись меня или позови. И к Ветру никого не подпускай – только тогда с ним всё будет нормально.

– Я понял, Ив, – понуро сказал он, будто я его отчитал. А ведь передо мной был буквально шкаф сто семьдесят сантиметров при весе где‑то сто. И почти весь вес – мышцы. – Не буду уходить. Буду ждать.

– Это поможет, – кивнул я. И я был правда благодарен.

– Ветер мне нравится, – тихо сказал Зиф, скользнув глазами к нише.

«Ох, какое разочарование его ждёт, когда этот милый щенок превратится в сверххищника. А сколько мне придётся трудиться, чтобы держать его в узде, – подумал я. – Ему никогда не стать даже близко похожим на пса. И он никогда не станет ручным. Только подчинённым в строгой иерархии, и никак иначе».

И мне было даже немного больно думать, что, если настанет тот момент, когда он выйдет из‑под контроля, мне придётся его убить. Надеюсь, мне удастся всё сделать правильно и этого никогда не произойдёт. Всё же Лена постаралась вбить мне в голову как можно больше информации по дрессировке, даже не осознавая, что это когда‑то может мне пригодиться.

Я уселся в своей нише, чтобы покормить волчонка. Взял свой мешок. Смесь я хранил в расщелине – там она оставалась холодной. Обновлял каждый день и всегда пробовал сам. Если испортится, щенок может погибнуть. А это было бы жесточайшим ударом по мне. Я в очередной раз капнул немного на внешнюю сторону кисти и попробовал.

– Всё нормально, – шепнул я.

Были подозрения, что она могла что‑то подмешать в молоко. Но нет, всё было хорошо. В природе существует ничтожно мало ядов и токсинов, что не проявляют себя на вкус, цвет или запах. В голову приходят всего несколько – таллий, что относится к тяжёлым металлам. Но его использование в этом времени просто нереально представить, да и как бы его очистили. И ещё… рицин, если не ошибаюсь. Но и там всё нереально для этого времени. Получают его из семян клещевины, точнее – из жмыха после отжимания касторового масла. Но клещевина не растёт в этом регионе, особенно при таком климате. Это удел Африки.

– Но не могла же она просто так всё это показать? – продолжал я думать, пока кормил Ветра.

А после этого мы сходили в туалет, и я около получаса наблюдал за щенком. Никаких проявлений яда не обнаружил, и от сердца немного отлегло.

Тогда‑то я и услышал крик со стороны стоянки. Задорный, резкий и пылкий. Такой трудно было не узнать после сегодняшнего утра.

– ИВ! КОСТЁР ГОРИТ НАВЕРХУ! КАК ТЫ ДЕЛАЛ!

– Ака… – выдохнул я.

Я вылез из ниши и увидел эту задорную негритяночку. Хотя даже не знаю, можно ли использовать этот термин. Всё же даже при наличии очень тёмной кожи черты лица у неё были совсем не негроидные. Такую внешность можно встретить у жителей Эфиопского нагорья или у народа Тутси, где тёмная кожа сочетается с тонкими чертами лица.

– Иду я!

Может, мне и впрямь стоило немного разгрузить мозг. А то уже везде мерещатся заговоры. Так до реальной паранойи недалеко. Да и нужно прогуляться в бор, собрать живицы и смолы. Ожог Ранда стабилизировался, можно постепенно переходить к использованию живицы, а потом и мази. Да и я же хотел серп сделать из микролитов, а то траву мне в любом случае таскать, а руками рвать совсем не ахти. Сегодня и день солнечный, самое время. Можно как раз собрать и живицу, и сухую смолу для клея. Да и говорят, прогулки по лесу расслабляют. Хотя они не уточняли, относится ли это к лесам, где постоянно обитают волки. Но это не важно – и не к такому привыкнешь.

– Ив! Ив! Ив! – прыгала Ака у площадки, но не переступала. Вот это дисциплина у Зифа построена, что даже девушка с явным синдромом дефицита внимания и гиперактивности не решается войти. – Мне сегодня кормить, когда новь придёт! Нужна та трава! Трава‑а‑а!

– Да‑уж, тут мне понадобится весь мой педагогический опыт…

И поднявшись, я всё же решил напомнить Зифу:

– Зиф, ты помнишь, что я говорил?

Неандерталец сидел на своём месте, сжимая в руках нуклеус, и смотрел на меня исподлобья. В его взгляде читалось что‑то среднее между обидой и решимостью.

– Помню. Не уходить. Ждать тебя. Никого не подпускать к Ветру.

– Хороший Зиф, – кивнул я и, поймав себя на том, что говорю с ним как с ребёнком, мысленно усмехнулся. Но он, кажется, даже не заметил – или не придал значения.

Я выбрался с площадки и зашагал через стоянку. Ака прыгала рядом, как мячик: то забегая вперёд, то отставая, и всё это время не закрывала рта.

– Ив! А долго идти? А там много травы? А её все есть могут? А если я сорву не ту? А ты покажешь, какую рвать? А ты мне дашь попробовать? А…

– Ака! – я поднял руку, останавливая этот словесный поток. – Всё покажу. Всё расскажу. Но дай мне сначала дойти до ручья, хорошо?

Она закивала и прикусила губу. Хватило её ровно на десять шагов.

– А почему ты такой грустный сегодня? – спросила она, заглядывая мне в лицо. – Ты вчера весельчак был. У костра. А сегодня – нет.

Я промолчал. Не объяснять же ей про Горма, про болезнь, про то, что вождь скоро умрёт, а Вака скорее всего убьёт меня и ещё пару неудобных людей. Представляю её реакцию. Хотя нет, не представляю.

На полпути к ручью я увидел Горма. Но уже другого, не того, что был тогда в пещере. Как будто два разных человека.

Он стоял у одного из шалашей, разговаривая с мужчиной, который раскладывал на жердях свежие шкуры. Обычный разговор, обычные жесты. Но я смотрел на его спину и видел то, чего не видели другие.

Он стоял прямо.

Слишком прямо. Неестественно прямо. Так стоят люди, у которых каждый мускул спины напряжён до предела, чтобы удержать позвоночник от малейшего движения. Так стоят те, кто терпит боль – каждую секунду, каждый вдох, каждое мгновение жизни.

«Как он это выдерживает? – подумал я с невольным восхищением. – Там же адская боль. Туберкулёзный спондилит – это не просто какая‑то боль. Это разрушение костной ткани, микротрещины, воспаление. А он стоит, говорит, даже не морщится».

И тут меня осенила одна мысль.

Корсет.

Ну конечно! Ортопедический пояс, корсет для спины – грубый, примитивный, но он может снять нагрузку с позвоночника, перераспределить вес, дать мышцам хоть немного отдыха. Из толстой кожи, с широкими лямками, с жёсткими вставками.

Вылечить? Нет. Но облегчить муки – да. Дать ему возможность ходить, стоять, хотя бы немного облегчить его страдания.

«Надо рассказать Уне. Дать ей хоть что‑то, чем она сможет помочь отцу», – подумал я.

Но её было не видно на стоянке. А в её «приёмном» шалаше была откинута шкура для проветривания. Может, у ручья?

– Ив! – Ака дёрнула меня за шкуру. – Ты куда смотришь? Трава там, в другой стороне! Ты же сказал!

Я отвёл взгляд от Горма и кивнул.

– Идём.

Мы свернули к ручью. Уны и тут не оказалось. Поэтому я выдохнул и повёл Аку к месту, где рос тимьян. Это место было куда ниже, там, где вода разбегалась на мелкие протоки, образуя сырые луговины. По пути я подробно рассказывал, как готовил. Было непросто в принципе объяснить все ходы, да к тому же, когда тебя перебивают каждую минуту. Пришлось пригрозить, что ничего не расскажу. Тогда Ака помалкивала целых три минуты.

Мне в любом случае нужна такая, как Ака. Дело даже не в том, что хотелось бы есть вкусную еду. Я мог заложить в неё главные принципы санитарии, вписать их в рельеф духов и таким обрядом улучшить общую гигиену в общине.

«Очевидно, если у неё будет вкусная еда, остальные будут стараться перенять то, как она всё делает. И таким нехитрым образом можно сподвигнуть всех делать как нужно мне…» – думал я и сам поразился, как это звучит. «Как нужно мне». Нет‑нет, это всё только ради племени.

Но сразу же вспыхнули слова Горма о том, что, когда Вака станет во главе общины, мне придётся бежать. А он точно когда‑то станет главой. Хотя есть мизерный шанс, что Горм продержится достаточно долго и каким‑то неведомым образом сможет удержать этого зверя на поводке. Во что верится с трудом. Но если так случится, я должен буду иметь очень жёсткое и крепкое положение в общине, чтобы даже он не мог меня изгнать.

«Изгнать? – усмехнулся я про себя. – Да о чём я вообще? Зачем Ваке меня изгонять, когда он сможет просто прирезать меня на какой‑нибудь охоте. Кто скажет ему слово против? Нет… как ни глянь, всё плохо».

Когда мы добрались до нужного участка, я опустился на колени и провёл рукой по мягкому пахучему ковру.

– Вот. Видишь? Это называется тимьян. Та самая трава, что я клал в мясо.

Ака взвизгнула и тут же плюхнулась рядом, запустила пальцы в зелень, понюхала, смяла мельчайший листик и сунула в рот. И у неё стало такое выражение, будто она сомелье из Пьемонта, а не кроманьонка из пещеры. Хотя примерно в этом регионе должен располагаться Больцано. Может, даже в этой же долине…

– О‑о‑о! – глаза её расширились. – Вкусно! Странно! Как мясо пахло!

Она принялась рвать тимьян горстями, складывая в подол своей шкуры, и при этом безостановочно говорила, комментируя каждое движение.

– А этот? А этот можно? А этот?

Я отвечал, показывал, объяснял, как рвать и почему нельзя делать так, как делает она. И вдруг поймал себя на мысли, что мне это нравится. Её непосредственность, её искренний восторг, её жадное желание узнать что‑то новое. Так не хватало этого в племени.

– Ака, – спросил я, когда она немного угомонилась, – ты очень уж рада этому. Остальные в племени так не реагировали. Даже на само мясо, а тут просто трава.

Она подняла на меня глаза, всё ещё жуя листик тимьяна.

– А они не знают, где вкусно, а где нет, – сказала она так серьёзно, что я невольно улыбнулся. – Они не понимают, что, когда вкусно – значит, духи рады. А когда нет – значит, ты сделал что‑то плохое.

Я задумался. А ведь в таком странном разделении на «хорошее» и «плохое» был смысл. Глубинный, уходящий корнями в те времена, когда вкус еды был показателем её безопасности. Горькое – ядовито. Прокисшее – опасно. Вкусное – съедобно, полезно, жизнь. И если привязать это к духам, к их расположению или гневу…

– У тебя дар был ОЧЕНЬ ВКУСНЫЙ! – перебила мои мысли Ака, сияя. – Значит, духи были очень рады! Ты им нравишься! И теперь мне нравишься!

– А раньше? – спросил я осторожно.

Она сморщила нос, размышляя.

– Раньше – нет. Ты странный был. Чужой. Кто знает, что у тебя за дух. Но если бы ты и впрямь был от Чёрного Волка, как Ита говорит, – она понизила голос до шёпота, – не готовил бы так вкусно. Чёрный Волк ест гнилое мясо и пьёт кровь мёртвых.

Я напрягся.

– Ита продолжает говорить, что я от Чёрного Волка?

Ака кивнула, всё с той же наивной улыбкой.

– Ага. Но она тоже странная стала.

– Почему?

– Да она… – Ака замялась, будто решая, говорить или нет. – Она сегодня злую траву принесла.

И для меня словно мир перевернулся. Это оно!

– Что? – я схватил её за плечи. – Ты про ту, что в корзине была⁈ Ты знаешь, что это такое⁈

Ака отскочила, испуганно глядя на меня.

– Ты чего⁈

– Ох, – выдохнул я, заставляя себя разжать пальцы. – Я не хотел, Ака. Не хотел напугать. Но это очень важно. Что за трава? Ты знаешь?

Она смотрела на меня настороженно, но любопытство в её глазах явно перевешивало страх.

– Расскажу, – сказала она медленно. – Если ты ещё раз покажешь, как делал мясо. Вместе со мной.

– Покажу! – выпалил я. – Обещаю! Что за трава⁈

– Я не знаю, как она называется, – Ака пожала плечами. – Но когда мы с Анкой ходим за травами и корнями, она говорит: эту траву брать нельзя. Никогда.

– Почему?

– Анка говорила: много зим назад, когда племя шло по долине, одна женщина взяла эту траву. Поела. И вскоре ушла на Ту сторону.

Яд. Точно яд.

– Но у неё цветы красивые, – добавила Ака мечтательно.

– Красивые?

– Да. Вот такого цвета, – она показала на тимьян, – только ярче. И большие. И много.

«Лиловый, фиолетовый? – задумался я, и меня резко осенило. – И ты называешь себя профессором⁈ Идиот! Это аконит! – рассердился я сам на себя. – Как я мог не понять сразу! Запах хрена и сельдерея! Точно же!»

И внутри сразу похолодело, перебивая пыл гнева и раздражения. Я знал о нём много, как и любой, кто изучает древний мир. И я не смог его определить. Это легендарный органический яд. Каждая часть растения чрезвычайно ядовита. И более того, он не просто так носит такие названия, как «волчий корень» или «волкобой». И зовётся он так за исключительную ядовитость и за то, что с его помощью боролись с волками. И самое отвратительное: высушенный и измельчённый корень не имеет запаха, но с исчезновением запаха яд никуда не уходит. Это коварный и жестокий яд – нескольких граммов достаточно, чтобы убить человека.

Я уже не слушал, что говорит Ака. Тело рвануло вперёд раньше, чем мозг успел отдать приказ.

Я бежал.

Ветки хлестали по лицу, ручей остался позади, стоянка приближалась с каждой секундой. В голове пульсировала одна мысль:

«Она специально показывала мне его. Проверяла, знаю ли я. И в то же время предупреждала – у неё есть это оружие. Она может пустить его в ход. В любой момент. Против кого угодно. И я собираюсь показать ей, что со мной это не сработает!» – и я понимал, что это может стоить мне жизни.

Я влетел на стоянку, едва не сбив какого‑то ребёнка. Люди оборачивались, что‑то кричали вслед – я не слышал. Я искал глазами Иту. Но не найдя, отправился сначала в жилище к Ранду. Залетел туда и, не слушая его, схватил мех с отваром ивы, что мы используем для промывания. И тут же отправился к её жилищу.

«Она думает, что я буду подчиняться? Что я испугаюсь? Нет! Не позволю мною помыкать! – вопил мальчишка внутри меня, но профессор кричал о другом: – Это совершенно безумный план! Да и не план вовсе! Я же умру!»

И я даже не помнил, как оказался внутри, только то, что мех бросил у входа.

– Что ты тут… – развернулась Ита.

Сейчас ты узнаешь, что я тут делаю.

Глава 17

– Что ты тут делаешь⁈ – голос Иты был резким, но в нём проскользнула нотка, которой я раньше не слышал.

Это страх?

А моя грудь, тем временем, ходила ходуном, сердце колотилось где‑то в горле, но голос звучал до жуткого ровно. Слишком ровно. Будто совсем чужой.

– Я пришёл поговорить, Ита, – сказал я, медленно обводя взглядом её жилище. Травы, коренья, пучки сухих стеблей, подобие ступы в углу. И корзина. Та самая корзина с аконитом. – Об этой траве, что ты так хотела мне показать.

Она дёрнулась, но взяла себя в руки. Выпрямилась, вскинула подбородок.

– Не твоего ума дело, что я собираю.

– Ошибаешься, – я шагнул ближе. – Это моё дело. Потому что эта трава – смерть. И ты носила её по стоянке. Показывала мне. Ты знаешь, что она делает.

Она усмехнулась – криво, злобно.

– Даже если ты понял, что ты сделаешь? Кто тебе поверит? Чужаку?

– Горм и Сови уже знают, что это за растение, – соврал я, глядя ей прямо в глаза. – И знают, кто будет виновен, если с даром Белого Волка что‑то случится.

Она побледнела. Совсем чуть‑чуть, но я заметил.

– Никто не знает, на что способна эта трава, – прошипела она. – Никто, кроме меня.

– О, – я позволил себе холодную улыбку, – в этом ты уже ошиблась.

Она отступила на шаг. Рука её метнулась к корзине, но она сдержалась, не взяла.

– Ты всё равно чужак, – выплюнула она. – Кто бы что ни говорил, ты чужой. И когда Вака станет Гормом, никто не вспомнит твоих слов. Никто не посмеет причинить мне вред. Я берегла их много зим! А ты никто!

– Но сейчас Вака не Горм, – отрезал я. – И никогда им не станет, пока Горм жив.

– А долго ли он проживёт? – она прищурилась, и в её глазах мелькнуло торжество. – Я вижу, соколёнок. Я всё вижу. Я боролась с проклятьями задолго до того, как ты увидел свет. Я знаю, что с Гормом. И знаю, что скоро он уйдёт на Ту сторону. И Вака тоже знает.

Я молчал. Она попала в точку. Но я не дал даже мускулу дрогнуть на лице, чтобы она утвердилась в своём знании.

– И что ты планировала? – спросил я тихо. – Отравить меня? Ветра? Моих большерогов?

Она засмеялась. Истерично. Неприятно.

– Я не собираюсь отвечать чёрному духу, что обманул мою плоть. Что обманул всех, – шипела она. – Только я вижу правду! Только я!

– Значит, эта трава, – я кивнул на корзину, – способна убить даже чёрного духа?

Она оскалилась.

– Она убьёт самого Белого Волка, если тот её поест.

И тут я ухмыльнулся, хотя внутри всё стянуло спазмом страха.

Я шагнул к корзине.

Она не успела ничего сделать. Моя рука уже сжимала стебель – тонкий, сочный, с крупными листьями, пахнущий хреном и сельдереем. Сжимала один из страшнейших ядов, существующих в природе.

«Что ты творишь! – закричало всё внутри меня. – Это смертельный яд! Нужно было всё продумать! Так нельзя!»

Но рука уже оторвала лист. Поднесла к подбородку.

– Кто же тогда я, – спросил я голосом, в котором не было ни единой дрожи, – если эта трава меня не убьёт?

Глаза Иты расширились. Лицо её побледнело. Она не верила, не понимала того, что происходило перед ней. И боялась, что я это сделаю. И умру здесь, в её жилище.

– Ты… – прошептала она. – Ты умрёшь… Никто… никто не может выжить! Я видела! Я знаю!

Я медленно, глядя ей прямо в глаза, поднёс лист ко рту.

«Так… всё или ничего. После этого придётся действовать так быстро, как только можно, – прокручивал я в голове. – Любое промедление – и я умру. Идиот! Это безумие какое‑то!»

И я сам не заметил, как лист оказался во рту. И я тут же его проглотил. Жевать было нельзя ни в коем случае. И тут же начался отсчёт до того, как я окажусь перед гранью. Этой и Той стороны.

– Запомни этот момент, Ита, – сказал я, чувствуя, как внутри бушует страх, животный ужас от осознанного и бесконечно неестественного решения. – Нет яда, что может убить меня.

Она отшатнулась, вжавшись спиной в стену жилища.

– Но есть огромное множество тех, что убьют тебя, – продолжал я, делая шаг к ней. – И никто, никогда не узнает, почему ты умерла.

А затем я развернулся и вышел.

И в тот же миг схватил мех и бросился к ручью.

«Бежать! К ручью! Срочно!» – кричал я про себя.

Первые пять минут самые важные! Это те главные мгновения, когда алкалоиды начинают всасываться. И делают они это с безумной скоростью. Слюна и ферменты начинают растворять клетки растения. Аконитин начинает всасываться уже через слизистую оболочку рта и пищевода, минуя желудок.

Я рванул через стоянку, не разбирая дороги. Ноги несли сами, тело работало на автомате, а в голове билась одна мысль:

«Скоро аконитин начнёт блокировать натриевые каналы, а дальше паралич дыхания, остановка сердца, – вопили мысли. – Даже кусочка этого листа было достаточно! Это уже смертельная доза! А я проглотил лист, целый лист!»

Я полетел вниз, дальше основного места, где пользуются ручьём. Это было очень важно. Ите нельзя знать, что происходило дальше. Даже если я теряю мгновения, что могут стоить жизни.

И я начал ощущать сильное жжение и покалывание во рту. Язык начинал онемевать, словно после действия лидокаина.

– Давай! – крикнул я сам себе.

И влетел в ручей. Рухнул в ледяную воду, зачерпнул пригоршню, сунул пальцы в рот, уже полный слюны, – ещё один симптом. И тут же надавил на корень языка. Рвотный рефлекс сработал почти сразу, подталкиваемый естественной реакцией организма на токсин. Желудок выворачивало наизнанку, вода смешивалась с желчью, с горечью аконита. Я блевал снова и снова, пока не начало казаться, что внутренности выходят наружу. Я уложился в минуты две. Самые важные две минуты за две жизни.

– Ещё не всё… – прохрипел я и начал заливать в себя отвар ивы.

Отвар должен был дополнительно промыть пищевод и желудок от яда. Но главное – танины из ивы свяжут те микродозы яда, которые могли остаться на стенках желудка или в складках слизистой.

И следом новые рвотные позывы. И после всего я просто сидел в ручье, по пояс в ледяной воде, и смотрел на своё отражение. Бледное, мокрое, с безумными глазами и перевозбуждённым лицом.

«Ты идиот, а не профессор… – сказал я себе. – Полный, законченный идиот. Ты мог умереть. Ты до сих пор можешь умереть, если часть алкалоидов уже всосалась».

Я снова зачерпнул воду, прополоскал рот. Выплюнул. Ещё раз. Затем закрыл глаза. Ледяная вода обжигала кожу, но внутри было горячо. Живот сводило судорогой, но сердце билось ровно.

Я всё ещё жив.

– Дурак, – прошептал я одними губами, открыв глаза. – Старый дурак.

Из‑за поворота тропы показалась Ака. Она бежала, запыхавшаяся, с подолом, полным тимьяна.

– Ив! Ты чего в воде⁈ – закричала она, подбегая. – Ты мясо решил мыть? А где мясо? А почему ты сидишь? Холодно же!

Я посмотрел на неё и вдруг рассмеялся. Громко, истерично, не в силах остановиться.

– Ив? – Ака испуганно замерла. – Ты чего?

– Ничего, – выдохнул я, вылезая из воды. Зубы выбивали дробь. – Просто… понял одну важную вещь.

– Какую?

– Что жить иногда полезно, – сказал я и, обняв её за плечи одной рукой, опираясь, повёл обратно к стоянке.

– Ты странный, – констатировала Ака. – Но мясо у тебя вкусное. Так что, наверное, духи любят странных.

– Наверное, – согласился я.

В ближайший час остатки аконитина будут разноситься по телу с кровью. И мне нужно быть в нише. Начнёт нарастать слабость. Затем печень начнёт атаковать алкалоиды. И ей придётся работать на пределе, чтобы расщепить аконитин на более безопасные метаболиты. И мне станет ещё хуже. А затем несколько суток придётся почкам выводить эту дрянь из меня.

Но я это сделал. Я показал этой сте… женщине, что не собираюсь подчиняться. И что я не боюсь. Лучшая защита, как говорится, это нападение. И готов поспорить, что ей сейчас очень страшно. Если я умру, то все видели, что я был у неё в жилище. А если выживу… А я выживу! – то она будет знать, что даже такой яд не способен меня убить. Думаю, что даже её дурная голова должна понять: наверное, с этим странным юнцом не стоит связываться. И очень хотелось, чтобы она передала это и Ваке.

«Ничего! Мы ещё побарахтаемся!» – думал я про себя. Унывать – это не про меня. Только вперёд, только победа!

– Ив! Что случилось? – услышал я голос Уны, поднял голову и увидел её.

Она быстро шла к нам. Глаза красные, заплаканные.

– Да я вот решил искупаться, – улыбнулся я.

А она молча закинула мою руку на свою тонкую шею. И вот так вот вышло, что две девушки тащили меня на себе. Как‑то не очень мужественно. Ну и ладно. Я же не терминатор.

– Слушай, – шепнул я на ухо Уне, – у меня есть идея, чтобы помочь Горму немного.

– Да? Что? – тут же обрадовалась она, во взгляд вернулась жизнь.

– А? О чём вы там говорите? – тут же отреагировала Ака. – Говорите‑говорите! И без меня!

– Потом расскажу, – сказал я Уне.

– Хорошо, – согласилась она.

– Почему пото‑ом? Ив! Расскажи!

И я понял, что не стоит при Аке говорить хоть что‑то, что способно её заинтересовать. И тут же понял, что заинтересовать её способно всё что угодно.

– Всё, отпускайте, – сказал я перед поворотом на стоянку.

– Но ты же еле идёшь, – сказала Уна.

– Да! Совсем слабый! – вторила ей Ака.

– Мне надо самому. Думаю, следующие два дня я побуду у себя. Уна, сможем поговорить вечером, – сказал я и явно мыслил излишне позитивно.

– А я когда⁈ – влезла Ака.

– Как рак на горе свистнет, – ответил я и заковылял через стоянку.

– Что? Рак? Свистнет? Это как? – слышалось за спиной.

– Я не знаю, – ответила ей Уна.

– Ты знаешь! Вы постоянно говорите! Расскажи! – завелась Ака.

Прости, Уна. Но пока она на тебе. А мне нужно отдохнуть.

* * *

Вы невероятны! Почти 250 комментариев за один день. Просто невероятно. Очень интересно читать ваши комментарии и предположения. Они позволяют мне взглянуть на историю под новым ракурсом, и не скрою – дают действительно интересные идеи.

И раз уже всё известно, то можно сказать, что если бы Ита использовала вёх – Ив не смог пережить этого, и сюжет точно развивался бы иначе. Но вёх куда менее распространён в Альпах (но встречается), его среда обитания – равнины, холмистые влажные места. Но высоту он не любит. А вот аконит растет практически повсеместно в горах на средних и высоких высотах. И он очень любит высокотравные альпийские луга, опушки хвойных лесов, тенистые ущелья и берега ручьёв, кустарниковые заросли выше границы леса. Именно поэтому он оказался у Иты, а не вёх.

Глава 18

Следующие три дня я занимался тем, что обычно называют «откисанием». И за этим увлекательным занятием почти не покидал своей ниши. Состояние было прескверное, в первый же день поднялась температура, нервная система и сердце сходили с ума. А я вместе с ними. Благо Уна была рядом. Она‑то и носила мне кипячёную воду и отвар из почек берёзы – хорошее мочегонное. Собственно, благодаря ему я быстро вывел последние токсины из тела.

«Повезло, что тушка у меня молодая. Уж дури достаточно в юнце, а про иммунитет и говорить нечего», – думал я, перевязывая кожаным шнуром моё новое творение.

Даже в таком состоянии я никак не мог сидеть без дела. И поэтому занялся серпом. И помогла мне в этом первая торговая операция с помощью глины. Правда, я думал, что это произойдёт как‑то иначе, но всё вышло как вышло. Единственным достаточно заинтересованным лицом оказалась Ака. Да ещё и сделка на сырую глину, а не запечённую. Она‑то и отправилась в бор за живицей и смолой. И первую я оставил для медицинских целей, а вот вторую – старую, пустил на клей.

И данная сделка была не единственным прорывом. Я стал первым, кто использовал керамику для производства чего‑либо. Почти промышленность! Ха‑ха! На самом деле я просто взял тот черепок, что представлял собой угол на куске мяса. Он был больше всего похож на эдакую корявую и несуразную миску. Вот её‑то я и использовал для плавки смолы. Разбил её на мелкие кусочки с помощью шкуры и незатейливого инструмента, что зовётся камнем, и приступил к плавке на водяной бане. Прямо рядом с нишей развёл костерок. С помощью Канка, что попал в мою ловушку, придя узнать, чего я не пришёл на тренировку, выкопал яму. Её устелил шкурой и заполнил водой. А камней уж здесь вдоволь.

И вскоре из кости, микролитов и смолы получился недурной серп. Хотя по форме он был не сильно изогнут, да и кромка получилась «зубастой». Но главное, свою функцию он выполнял. И вот, завязав последний узелок, я улыбнулся этому кривому и неумелому инструменту. Но это был мой инструмент!

«Даже на глаза не показывается, – думал я, глядя на стоянку. – Интересно, рассказала ли она Ваке про то, что произошло. Хотя тот не выказывал какого‑то особого внимания к моей персоне эти дни».

– Зиф, – бросил я.

Неандерталец обернулся, глянул на меня недовольно.