Текст книги "Новый каменный век. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Лев Белин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)

Annotation

Я умер уважаемым профессором антропологии, а проснулся в теле безымянного юнца посреди тундровой степи, окружённого пещерными гиенами. Вокруг – суровый первобытный мир последнего ледникового периода. А в моей голове – вся будущая история человечества: его прорывы, его тупики.

Но какими бы знаниями я ни обладал, здесь правят копьё и инстинкт. И чтобы меня услышали, я должен сначала заслужить место у костра. И лишь тогда я смогу начать свою настоящую работу: шаг за шагом, незаметно для окружающих, изменю путь целого вида.

Новый каменный век. Том I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Новый каменный век. Том II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20Интерлюдия. Уна и Ранд

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Новый каменный век. Том I

Глава 1

Ветер с севера, зародившийся над ледяными щитами гор, катился по выжженной холодом тундростепи, неся сухой, колючий мороз в зеленые долины. Он пах пылью, старым снегом и вечной мерзлотой.

Кожу покалывало, тело так и норовило зайтись мелкой дрожью. Но двигаться было нельзя. Малейшее шевеление на этом склоне могло стать фатальным. Я прижался спиной к валуну, стараясь буквально врасти в его шершавую, покрытую серым лишайником поверхность. Камень еще хранил скудное тепло дневного солнца, но мои пальцы, сжимавшие древко дротика с костяным наконечником, оставались ледяными. В сорока метрах внизу, на самом краю каменистой осыпи у протекающей реки, патрулировал границу долины новый хозяин.

«Вот я тебя и нашел…» – подумал я, стараясь дышать мелко и бесшумно. Только глаза, ставшие за эти годы непривычно зоркими, неотрывно следовали за золотистым силуэтом.

Молодой самец пещерного льва мерно прогуливался, даже не волнуясь о скрытности. Ему не от кого было скрываться. Мало какой хищник решится сойтись с ним в битве, а если противников будет много – он отступит так стремительно, что останется лишь глотать пыль. И главное – к нему было не подобраться достаточно близко: звериные органы чувств работали великолепно. Зрение, слух, нюх – в радиусе пятидесяти метров не было ничего, что скрылось бы от него.

В косых лучах заката его шерсть казалась почти кремовой. У него не было той пышной гривы, что украшает его африканских сородичей в моем времени, – лишь короткий, плотный мех, облегающий мощный загривок и подчеркивающий колоссальную ширину черепа. Это было воплощение чистой, первобытной мощи: мускулы перекатывались под кожей, словно живые корни. На шкуре не было видно следов поражений. Он был на самом пике: сильный и безумно опасный.

«Он крупнее любого африканского льва. Костяк мощнее, лапы шире, – всплывали в памяти крупицы знаний из прошлой, уже далекой жизни. – Настоящий атлет плейстоцена, адаптированный к охоте на мегафауну. Истинный царь этого сурового мира».

И в то же время я знал, что эти звери – тяжелые, но при этом быстрые воины открытых пространств. Массивность, дававшая преимущество в схватке с бизоном на равнине, становилась обузой на пересеченной местности, среди россыпей камней и узких расщелин. И я намеревался превратить его преимущества в недостатки.

За последнюю неделю этот зверь превратил жизнь племени в кошмар: он задрал двух молодых оленей из нашего стада, причем сделал это почти у самых стоянок. Вчера мы нашли его следы у реки, в полукилометре от летних шалашей. Он не просто охотился, он осваивал территорию. Нашу территорию. И я не мог позволить ему закончить этот передел.

«Ну что ж, коллега, – мысленно произнес я, не сводя глаз с хищника. – Я понимаю твои аппетиты. Но конкуренция за ресурсы – штука беспощадная. Особенно когда на кону стоит выживание моих людей».

Сейчас казалось почти невероятным, что когда-то я был Дмитрием Васильевичем Коробовым, профессором, читавшим лекции о социальной структуре палеолитических общин. А теперь – Ивом, охотником эпохи верхнего плейстоцена, который еще несколько лет назад не умел правильно держать копье.

Рука невольно коснулась костяного клыка на шее, талисмана племени Белого Волка. Хоть мой рациональный ум и сопротивлялся суевериям, здесь, под сенью ледника, я вновь и вновь тянулся к нему за поддержкой.

«Я обязательно вернусь… обещаю», – эхом звучали в голове мои слова. Немногие в племени верили, что человек может вернуться после одиночного поединка с таким монстром. Мы пытались загнать его группой, но он был хитер и всегда уходил от прямого столкновения с толпой. Именно поэтому я решил пойти один. Я был наживкой, легкой добычей, от которой он не сможет отказаться.

Я знал, что нужно играть на его молодости и территориальной агрессии. Молодые самцы часто переоценивают свои силы, они азартны. Старый, опытный лев мог бы проигнорировать одинокого примата, зная, что человек – добыча коварная, да и мясом обделенная. Но этот был слишком горд, чтобы спустить наглость двуногому.

Скрываясь за редкими деревьями и валунами, я начал спуск. Шкуры на мне идеально сливались с охрой и серым гранитом склона. Я двигался лишь тогда, когда внимание льва отвлекал шорох ветра или крик птицы. Когда укрытий не осталось, я пополз, стараясь не поднимать пыли и игнорируя острые камни, впивающиеся в локти. Моей целью была узкая расщелина в скалах позади него.

Добравшись до позиции, я затаился. Достал атлатль – деревянную копьеметалку, мой личный «силовой множитель», увеличивающий рычаг руки. В прошлой линии мировой истории ему еще только предстояло появиться. Но я немного опередил время. Дротик, вложенный в него, был необычным: вместо наконечника на нем был туго набитый пузырь с пеплом, измельченной едкой полынью и особым ингредиентом.

Я сделал плавный, мощный взмах.

– ХА! – выдохнул я с усилием.

Оружие выстрелило с негромким свистом. Дротик летел точно в льва, но тот, как и ожидалось, отскочил в последний момент.

«Сумасшедшая скорость реакции!» – подумал я, но нисколько не расстроился.

Пузырь лопнул прямо перед носом зверя, выбросив облако пыли из пепла, полыни и, главное, порошка из корня аконита. Лев вздрогнул, оглушительно чихнул и отпрянул, выходя из облака. Его золотистые глаза, сузившись, яростно выискивали источник угрозы.

«Это тебя замедлит, но к сожалению, не убьет, – подумал я. – И на пару процентов увеличит мои шансы пережить эту битву».

Я несколько раз глубоко вздохнул и выскочил из укрытия на открытое место. Пробежал десяток метров, намеренно показывая спину. Он увидел. Его тело мгновенно напряглось, как стальная пружина. Яростный рык прорвал тишину, отозвавшись вибрацией в моих костях. Он рванул с места, набирая скорость с пугающей быстротой.

– Давай, за мной! – хрипнул я и бросился к скалам.

Я вел его по дуге, используя каждый камень. Заскакивал за валуны, нырял под навесы, заставляя его тормозить и терять инерцию на поворотах. Но на входе в узкий коридор я совершил ошибку. Мокасин соскользнул на «живом» камне, скрытом под слоем сухой хвои. Правая нога ушла в сторону, в голеностопе неприятно хрустнуло, и я со всего размаха рухнул на камни. Пыль забила рот, вышибая дыхание.

Лев не медлил. Видя, что жертва повержена, он издал торжествующий рык и совершил прыжок. Огромная тень закрыла заходящее солнце.

В этот миг мой мозг просто отключился от ужаса. Я видел летящую на меня тушу, видел каждую деталь его почти безгривой морды. Тело сработало само, на чистых рефлексах. Я не пытался встать – времени не было. Просто выставил атлатль перед собой, намертво уперев его конец в щель между валунами.

Лев врезался в эту распорку в полете. Крепкое дерево сломалось под весом туши. Обломок едва не угодил мне в глаза. Но главное – полет льва сместился в сторону.

«Еще не всё!» – закричал я про себя.

Хищник с грохотом рухнул на осыпь в полуметре от меня и по инерции покатился дальше по склону, обдирая шкуру о камни. Я вскочил, едва не взвыв от резкой боли в лодыжке. Нога горела. Боль импульсом расходилась вверх.

Лев уже разворачивался, его морда была перепачкана в пыли, а в глазах читалось нечто большее, чем просто голод. Стиснув зубы, я рванул прочь, игнорируя боль. Дистанция сократилась до предела, я чувствовал топот его лап затылком. Но впереди уже показалась метка из трех плоских камней, сложенных друг на друга.

Я резко развернулся на ходу, одновременно скидывая лук и вытаскивая стрелу из колчана. Быстро, почти не глядя отправил стрелу в зверя. Лев дёрнулся вбок, ударился о каменную стену ущелья. Стрела прошла мимо, но я тут же выпустил ещё, уже получив лишний миг на прицеливание. Вторая ударилась о стену, где мгновение назад был лев. Но наконечник раскололся отрикошетив в зверя. Тот рявкнул, а я рванул уже не оглядываясь.

«Урона это никакого не нанесëт, но раззадорит ещё сильнее! Нельзя, чтобы он думал! Еще немного!» – судорожно думал я.

Последние метры. Я собрал все силы, сделал отчаянный прыжок через линию камней и кубарем покатился в сторону, в подготовленную ямку.

«Давай же!» – вспыхнула мысль.

Лев, ослепленный погоней, всей мощью влетел на замаскированный настил. Раздался оглушительный треск ломающегося хвороста. Тяжелое тело с глухим стуком рухнуло вниз, и тут же долину огласил пронзительный, полный шока и боли рев.

Осторожно подполз к краю. Ловушка сработала. Обожженные колья не убили его сразу: один прошил мышцу лапы, второй вошел в брюшину. Зверь бился в тесном пространстве, а его светлая шкура быстро темнела от крови.

Опытный лев никогда бы не оказался в такой ловушке. Но этот был молод, дерзок и слишком недооценивал людей. И этот урок стоил ему жизни.

– Прости, – тихо сказал я, отдавая должное великому зверю.

Я взял тяжелое копье с широким кремневым наконечником. Подошел сбоку, туда, где он не мог меня достать. Его взгляд встретился с моим. В нем не было мудрости, только паника сильного существа, впервые столкнувшегося с коварством разума.

Я вложил в удар всё: силу плеч, знание анатомии и всю свою волю к жизни. Копье вошло точно под лопатку. Он содрогнулся один раз и затих.

Я сел на холодный камень у края ямы, чувствуя, как меня начинает бить крупная дрожь. И тут сквозь запах крови и полыни прорвалась мысль того, уже, казалось, другого человека.

«А ведь когда-то моей главной задачей было читать лекции студентам… – думал я, глядя на свои исцарапанные руки. – Стоять у доски, водить указкой по слайду с реконструкцией какой-нибудь резной Венеры. И мечтать хотя бы на миг посмотреть в глаза этому исчезнувшему миру».

Я посмотрел на огромное, еще теплое тело в яме. На заснеженные пики гор. Горькая улыбка тронула мои губы.

– Кто же знал, Дмитрий Васильевич, что даже такие мечты способны сбываться.

Глава 2

Моя рука сама потянулась к краю кафедры, отполированному до блеска поколениями таких же, как те, что сидели сейчас передо мной, студентов. Зал был полон. И это удивляло. Казалось, антропология совсем покрылась пылью и никому уже не интересна. Всюду только и трындят про роботов, программирование, нейросети.

«А эти вроде ничего, глаза сверкают, – подумал я, оглядывая студентов. – Не у всех, конечно. Ну а чего, думал, в сказку попал, Дмитрий Васильевич?»

На первых рядах сидели прилежные, с раскрытыми тетрадями. На галерке – те, кто пришел «послушать деда». Я их всех знал. Их типажи не менялись десятилетиями. Хотя они так упорно требовали, чтобы каждого считали «индивидуальностью». Куда там, уж простите.

Последний слайд – «Венера из Холе-Фельс» – замер на экране. Я выключил проектор. Наступила тишина. Такая бывает только перед тем, как «индивидуальность» начнет вырываться наружу. Особенно в желании переспорить «деда».

«И-итак… – я представил барабанную дробь. – Поехали!»

– Ну вот, коллеги, – начал я, и мой голос, к моему собственному удовлетворению, прозвучал твердо и ясно, без старческого дребезжания, заполнив зал без помощи микрофона. – Мы пробежали по последнему в современной истории ледниковому периоду. Было холодно, сухо и весьма интересно. Антракт для вопросов открыт. Готов поспорить, в головах зреют идеи куда интереснее моих схем, – бросил я «кость».

«Так, кто же будет первым?» – мои глаза блуждали по юным лицам, пока не остановились на одном.

Как я и ожидал, взметнулась рука Сергея Беликова с первого ряда. По нему было видно – не дурак, но слишком в себе уверен. Про таких обычно говорят: умный, но учиться не хочет. Ну ничего, такое мы любим!

– Дмитрий Васильевич, – начал он с театральной паузой, – вот вы все время подчеркиваете их когнитивное равенство с нами. Гипотетически: если вырастить ребенка из палеолита в современной, условно, интеллигентной семье… Он бы освоил высшую математику? Или его нейроструктуры все же были настроены на примитив?

«Примитив», – пронеслось у меня в голове, и тут же где-то внутри зародилась усмешка. – «Я, пожалуй, тоже своего рода примитив».

– Ах, Сергей, – сказал я расслабленно. – Вечный соблазн устроить предку ЕГЭ, ОГЭ и сессию. – Этот вопрос был в «топе» моих любимых. – С биологической точки зрения – никаких препон.

Брови некоторых поползли вверх, заставляя мозг работать. «Нейроконструкты» мы знаем, а «препон» – это вам уже другой конструкт.

– А какие факты? Имеются ли веские доказательства? – настаивал Сергей.

– В нашем мире без доказательств никуда. Да даже с ними не везде пропустят, ха-ха, – посмеялся я и приступил к делу: – Более того, их мозг в среднем был даже больше, чем у современного человека! – Я не стал говорить, что мы тупеем, но оставил этот факт висеть в воздухе. – Так же у них был тот же ген FOXP2, отвечающий за речь, что и у нас.

С другой стороны, меня все еще коробило, когда приходилось сравнивать два вида, которые никогда не были «двумя видами».

– Кроманьонец верхнего плейстоцена с точки зрения когнитивных способностей ничем не уступал нам, – немного усмехнулся я самыми уголками губ. – Примера ради: дети из самых отсталых, изолированных племен, усыновленные в современное общество, успешно осваивают язык, науки и технологии. Их предки десять тысяч лет жили в каменном веке, многие и по сей день, но их мозг без проблем позволял им адаптироваться.

Но Сергей не намеревался сдаваться:

– Но почему каменный век длился десятки тысяч лет? Что мешало им освоить земледелие, животноводство? Создать письменность, металлургию, промышленность?

Так и хотелось сказать: «И швец, и жнец, и на дуде игрец» или «Своя ноша не тянет». Но современные дети куда лучше понимают язык науки.

– Ничего, – пожал я плечами. – А зачем? – спросил я, как руководитель пресс-службы «АвтоВАЗа».

– Ну…

Тут я решил немного помочь:

– Представьте, что вы берете идеальный, мощнейший процессор и ставите на него операционную систему, написанную для распознавания следов на влажной глине и предсказания путей миграции табуна лошадей, бизонов или северных оленей. Он будет работать?

– Эм… Да, – неуверенно ответил Сергей, словно ища подвох.

– Вот именно! – воскликнул я и тут же постарался взять себя в руки. – Он будет работать. Более того, он будет справляться с этой задачей блестяще. Потому что он для этого и создавался, вернее, «настраивался» поколениями.

Я подошел к доске и нарисовал простую схему.

– Вот мозг кроманьонца. Он не пуст. Он уже заполнен до предела. – Я разделил круг на сегменты и начал делать пометки. – Пища. Охота. Лекарства. Времена года. Навигация. Технологии. И прочее.

Так я наглядно показывал, что кроманьонец, да и даже неандерталец, не были столь узколобыми. Их, как правило, представляли мычащими и с дубиной. И мне было необходимо срочно развеять этот миф.

– В его операционной системе записаны: таксономия из двухсот видов растений с пометками «съедобно», «лекарство», «яд» и «волокно для веревки». Повадки и миграционные пути дюжины видов животных. Технология обработки десяти типов камня и кости. Карта местности радиусом в сотни километров с точностью до родника. И главное – сложнейший социальный кодекс из тридцати сородичей, где каждый жест, интонация и взгляд несут смысл. Запустите его в наш мир – и он сойдет с ума от информационного шума. Но в своем мире он – гений.

Я решил не уточнять, что мы в их мире считались бы одним из трех вариантов: «сумасшедший», «бесполезный» или «идиот». Сергей внимательно слушал, а за ним и вся группа.

– Они не были тупее. Они были специализированнее. Их интеллект был идеально отточен для конкретной экологической ниши – жизни охотников-собирателей в эпоху плейстоцена. Земледелие – это не просто «взять и посадить семя». Это сперва идея, что это вообще нужно.

Я сделал паузу, ожидая версий, но если бы продолжил ждать – тут бы и помер. На восьмом десятке это уже не кажется шуткой.

– А зачем? Зачем копать землю и ждать месяцы, когда можно пойти и собрать? Зачем пасти и охранять стадо, которое можно просто загнать в ловушку раз в сезон и вдоволь запастись мясом? – Я решил быстренько свернуть, дабы не рассказывать обо всех методах консервации продуктов в палеолите. – Это кажется нам очевидным только потому, что мы живем по ту сторону «неолитической революции». – А вот это, возможно, пробудит у некоторых интерес. – Для них это был бы нелепый и крайне рискованный проект.

Я сделал паузу, дав мыслям улечься.

– Смена парадигмы происходит не тогда, когда появляется «умный» человек, а когда рушится старый мир. Да и появиться он же не мог из ниоткуда, верно?

Витя с задней парты активно записывал, изображая бурный интерес.

– Когда климат становится стабильнее, когда крупная дичь уходит, когда популяция растет, а ресурсы – нет. Тогда находится тот, кто посмотрит на брошенное зерно, проросшее у стойбища, и задаст себе не вопрос «как?» – его мозг и руки знали «как» уже тысячи лет, – а вопрос «а что, если?..». Вот тут я начал сдвигать уже их парадигму. – И это будет уже другой тип мышления. Мышление не охотника, следующего за природой, а хозяина, пытающегося ее предугадать и подчинить. Но до этого «что, если?» нужно было дожить. И их мозг, их идеальная «операционная система», позволяла им делать это десятки тысяч лет.

Я увидел, как мысль, словно искра, пробежала по рядам. Хорошо. Такое меня устраивает. Преподавать я любил, а для того даже сподобился изучить каверзный язык молодежи. Ну, насколько мог. Ну а кто, если не я?

И тут с самого заднего ряда от Ани Зайцевой, чьи два серебряных кольца в брови, одно в носу и еще одно в губе всегда блестели под люминесцентными лампами, пришел ответный удар. Ну как удар, так – замашка ребенка.

– Простите, Дмитрий Васильевич, но если они были такими адаптированными и успешными, почему у них была чудовищная детская смертность? И жили они, простите, как собаки? Разве это не признак эволюционного провала вида?

Слова «как собаки» повисли в воздухе, резанув мне ухо. В них была вся бездна между их теплым, безопасным миром и тем, о котором я рассказывал. Я почувствовал, как мобилизуется каждая клетка мозга. Такое пренебрежение было не по мне, но я понимал: она не со зла, а по незнанию.

Я прошелся вдоль кафедры, положил ладони на прохладное дерево, ища точные слова.

– «Как собаки»… – повторил я за ней, заставив голос звучать задумчиво, а не осуждающе. – Интересная, хотя и антропоцентричная проекция. Уважаемая Анна, эволюции безразличен комфорт и продолжительность отпуска. Ее единственный KPI – эффективная передача генов. – Я намеренно ввернул это модное словечко, увидел, как оно режет некоторым слух. – Их стратегия была блестящей для своей экологической ниши: выжил до половозрелости – уже эволюционный чемпион, срочно оставляй потомство, пока тебя не придавило веткой или не съел пещерный лев. Те, кто доживал, часто достигали весьма приличного возраста. А те, кто не доживал… они были тем самым жестким, но эффективным фильтром.

Слова гулко отлетали от стен аудитории.

– Жестоко? С нашей гуманистической колокольни – несомненно. С точки зрения стратегии завоевания планеты – гениально. Они не провалились. Они выиграли свою олимпиаду на выживание. И их золотой медалью… стали мы с вами.

Я взглянул на Аню. Она не сдалась, но в ее глазах погас вызов, уступив место работе мысли. Так-то. И тогда зал взорвался. Руки, голоса, вопросы, накладывающиеся друг на друга:

– А они РАЗГОВАРИВАЛИ? Или это были одни гортанные звуки и жесты?

– Зачем они рисовали в абсолютной темноте пещер, куда никто не заглядывал? От нечего делать?

– У них уже были гендерные роли? Мужики – на мамонтов, бабы – у костра с детенышами?

Я отбивался как мог, наслаждаясь этой словесной схваткой. Такие лекции даже во мне зажигали тот самый забытый огонек. Рассказал про подъязычную кость, идентичную нашей. Про то, что без сложного синтаксиса не объяснишь технологию изготовления копьеметалки или лука.

– Они не мычали, – сказал я. – Они, уверен, сплетничали и перемывали кости соседней группе ничуть не меньше вас, – даже умудрялся шутить, но и не забывал уточнять, где именно была шутка. – Не забывайте, что плотность населения была в сотни раз меньше нынешней. Так что, скорее всего, кости они перемывали друг другу с друг другом.

Про пещеры объяснил, что это была не галерея, а сакральное пространство: смесь молельного дома, учебного пособия и социальной сети.

– У них не было времени на скуку. Каждое их действие прежде всего имело практическое предназначение, даже если относилось к сакральным материям или искусству.

Насчет гендера и вовсе не смог сдержать легкой усмешки, развенчивая миф с явным удовольствием:

– Археология знает женские погребения с полным охотничьим набором. А собирательство, между прочим, обеспечивало до семидесяти процентов рациона – это была задача стратегической важности.

И когда шум стал стихать, наступила та самая хрустальная тишина, которую я всегда ждал и немного побаивался. И с последней парты от тихого Ильи Сомова, который за весь семестр, кажется, не произнес ни слова, прозвучал вопрос:

– Дмитрий Васильевич… а они были… счастливее нас?

Весь предыдущий гам, все споры разом испарились. Вопрос повис в густом воздухе аудитории – неподъемный, не по чину нам, ученым, копающимся в костях и артефактах. Он был не про анатомию. Он был про душу. А чем мы, палеоантропологи, измеряем душу? Спектральным анализом охры?

Я откинулся на спинку стула. Старая травма в боку, полученная много лет назад при неловком падении на раскопе в Мальте, ноюще напомнила о себе. Но внутри, поверх физической усталости, возникла странная, почти болезненная ясность.

Я заговорил медленно, подбирая слова не из лекционного запаса, а откуда-то из глубин памяти, где хранились впечатления от тысяч костров в поле, от тишины ночных стойбищ, от ощущения необъятности степи. Из тех времен, когда я и сам, подобно им, был тем еще «идиотом». В хорошем смысле, конечно.

– Счастье… – начал я, и слово прозвучало непривычно громко в наступившей тишине. – Это чувство, которое не оставляет изотопных маркеров в зубной эмали.

Я сделал паузу, встретившись взглядом с Ильей, с Аней, с Сергеем, даже с Витей.

– Но, судя по косвенным признакам… у них было колоссальное, нам почти недоступное чувство принадлежности. Быть не песчинкой в мегаполисе, а неотъемлемой, значимой частью маленькой группы. Где твое выживание в прямом смысле в руках других, а их – в твоих.

И тут будто щелкнул тумблер в голове.

– Не было экзистенциального одиночества. Не было паралича бесконечного выбора. Был ясный враг – холод. Ясная цель – пища. Ясный и узкий круг – свои. В этом есть своя… пугающая для нас, но, возможно, невероятно глубокая гармония. Испытывали ли они благоговение, глядя на Млечный Путь, не засвеченный огнями городов? Безусловно. Знали ли они ежедневный страх голода и насильственной смерти? Без сомнения. Их счастье… было иным. Как и их мир.

Я довольно посмотрел на свои старые механические часы с растянутым ремешком. Время вышло.

– Уф, – сказал я, с некоторым усилием поднимаясь на ноги. – Кажется, мы не просто превышили лимит, а устроили полноценный симпозиум. Спасибо. Вы задали вопросы не мне. Вы задали их тем, чьи следы мы ищем в культурном слое.

Я сделал последнюю паузу, обводя взглядом зал, выхватывая знакомые лица.

– И знаете, что я думаю? Мне кажется, они бы вами гордились.

Это была та точка, что должна была не только оставить след в их памяти, но и в сердце. Как бы сентиментально это ни звучало. Но именно эту цель я преследовал.

Я кивнул и повернулся, чтобы собрать свои потрепанные папки. И тогда зал взорвался. Не просто аплодисментами. Громом, треском, искренней бурей, которая обрушилась на меня сзади. Я не обернулся, только отмахнулся рукой, уже стоя в дверном проеме, – жестом, в котором было и смущение, и самоирония, и глубокая, никому не видимая благодарность.

В коридоре было тихо, прохладно и пахло мастикой для полов. Я шел медленно, прислушиваясь к отзвукам шагов. Двери аудитории распахнулись, выпуская поток молодости, смеха, взволнованных обрывков фраз.

Я же стоял у окна, чувствуя под лбом приятную прохладу стекла. Внизу, в осеннем дворе, они рассыпались яркими, несуразными пятнами: алые, синие, кислотно-желтые куртки. Размашистые жесты, взрывы смеха, споры – их энергия была такой плотной, что, казалось, вот-вот растопит первый хрупкий ледок в лужах. Уголки губ сами потянулись вверх. Они несли теперь в себе мои мысли, выданные им как бы в долг, и в этом был странный, тихий триумф. Единственно возможный для меня.

– Стареешь, Коробов. Размяк, – сказал я сам себе. – Хотя куда уже стареть. Трухлявый пень, ха-ха.

Я вернулся в аудиторию и сел на свой старый скрипучий стул.

«Эх! Хотел бы я… – мысль пришла сама собой, тихая и ясная. Хоть и совершенно бессмысленная, как те мечты перед сном. – Хотел бы я не через слои грунта, не по обломкам костей и спекшемуся углю… а своими глазами. Хотя бы на миг. Увидеть, как тот самый снег скрипит под ногой, обутой в сыромятную кожу. Услышать не реконструкцию, а настоящий звук их голоса. Понять, чем пахнет дым их очага. Узнать, какого на самом деле цвета бывает закат над тундростепью, когда в воздухе нет ни одной частицы нашей цивилизации».

Я вытер глаза тыльной стороной ладони. Попало что-то.

«Интересно, сколько бы я там протянул? В молодости ведь крепкий был, да и дрался хорошо. Неделю?» – и тут же обломал сам себя: – «Куда там! Три дня – красная цена!»

С окончанием этой странной, совсем наивной мысли откуда-то из самой глубины, из-под ребер, пришел резкий, обжигающий укол.

– Аа-ах…!

Я ахнул, судорожно рванув воздух. Перед глазами поплыли темные пульсирующие круги. И тогда жизнь пронеслась перед глазами, хоть я никогда в это не верил. И не как линейная пленка, а как огромная, невероятно подробная карта, которую я сам же, того не ведая, и составлял все эти годы.

Вот он, я – мальчишка с сачком для бабочек на крымском раскопе с отцом, и первый в моей жизни кремневый отщеп. Вот армия, выстрелы, команды. Боксерский ринг мелкого регионального турнира. Университет, лекции, профессора. Вот лицо Лены, еще молодой, смеющейся в золотистой пыли алтайского ветра. Вот поколения студентов – такие же, но другие: в дурацких свитерах девяностых, в косухах двухтысячных. Вот ледяное дыхание Диринг-Юряха, хруст мерзлоты под ногами, от которого сводит скулы. Вот ночная тишина лаборатории, нарушаемая только тихим щелчком микроскопа. Сотни лиц, тысячи находок, бесконечные горизонты – все это спрессовалось в один миг, в один невесомый и невероятно плотный сгусток.

– Ну… хоть лекцию закончил… – выдавил я. – А ведь… не такая плохая у меня была жизнь…

Страха не было. Было лишь всепоглощающее тихое любопытство. И усталость. Такая глубокая, что она сама по себе казалась покоем. Я перестал сопротивляться и позволил векам сомкнуться.

Тишина. Абсолютная.

Глава 3

Запах пришел первым, еще до того, как я смог его осознать. Он уже был повсюду. И это было то еще амбре: терпкая вонь звериного жира, сладковатый дух гниющей печенки, едкий дым чадящего костра и поверх всего – медово-трупный, густой запах крови.

Моей? Чужой? Я не знал. Не понимал. Вообще ничего!

И холод. Не осенний озноб, а всепроникающий, лютый мороз, пробирающий до самых костей. Совсем не типичный для начала осени.

«Я в морге, что ли?» – пришла первая мысль. Я четко помнил, что мгновение назад думал, будто все кончено.

Но следом обрушились звуки. Не привычный слуху гул города или тишина кабинета. Это был рев. Низкий, протяжный вой ветра в бескрайней степи, от которого сжимались внутренности. Я лежал на чем-то твердом и холодном.

«Где я? Что происходит?» – пролетали банальные мысли. Я попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, будто примерзшими.

– Хаа-аа…! – вырвался из меня болезненный стон наперебой с хрипом.

Над головой были не светильники аудитории, не больничный потолок, а низкое свинцовое небо, почти касавшееся вершин темных конических шалашей из шкур. Таких шалашей, которые я знал наизусть. Только… по реконструкциям.

– Где… я… – вновь выдавил я, будто кто-то мог ответить.

Попытался приподняться на локтях, и тело отозвалось незнакомой, хрупкой слабостью. Руки, упершиеся в замерзшую землю, были тонкими, жилистыми. Кожа – в ссадинах и синяках, покрытая тонким узором из грязи и чего-то липкого.

Это были не мои руки. Не руки старика.

С трудом повернув голову, я увидел картину, которую до этого знал лишь по аккуратным схемам в учебниках. Тела. Взрослые, могучие тела, вмерзшие в позы последней схватки. Мужчина с копьем в окоченевшей руке. Рядом женщина, прикрывшая собой ребенка. Дальше еще несколько тел. И чудовищные твари – массивные, с косматыми загривками и мощными челюстями.

Гиены.

«Пещерные гиены… – понял я. – Но это же невозможно. Они вымерли больше десяти тысяч лет назад…» – Но мой мозг продолжал анализировать. Произошла битва. Вероятно, нападение на стоянку. Все погибли.

И тут в боку полыхнуло. Я сразу понял, что ранен. Почувствовал, как кровь стекает по бедру, как пульсирует рана. Присмотрелся слезящимися от ветра глазами, прикоснулся дрожащей рукой к боку под шкурами. В нем, чуть ниже ребер, торчал короткий, толстый заостренный обломок кости. Похожий на костяной наконечник дротика. Он вошел глубоко, почти насквозь. В панике ночного боя, в хаосе и неразберихе.

Свой сородич, метнувший наугад? Чужой охотник из враждебной группы? Или я просто оказался на линии броска, пытаясь что-то сделать, схватить, помочь – и получил эту кость в живот?

А пока осматривал себя, понял: я был не охотником. Не воином. Я был мальчишкой. Тринадцать лет от силы. Тело жилистое, но явно куда меньше взрослых. Ладони маленькие, шрамов почти нет.