Текст книги "Исправить (серия "Уотерсы" #2) (ЛП)"
Автор книги: Киврин Уилсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)
– «Лучше дать сбежать десяти виновным, чем засадить за решетку одного невиновного», – тут же цитирует Пейдж, потому что, конечно же, ей это известно.
Я киваю.
– Это действительно нашло во мне отклик и заставило понять, что я не хочу быть просто адвокатом. Я понял, что хочу специализироваться именно в уголовном праве.
Она смотрит на меня так, словно я совершил что-то абсолютно немыслимое.
– Ладно, – говорю я. – Почему ты так смотришь на меня?
– Ты идеалист. – В ее голосе слышится недоумение.
– Возможно, это слишком вольное толкование термина. – чувствую, как жар поднимается по моей шее. Надеюсь, на этом она успокоится.
А она – нет. Посмотрев на меня искоса, она спрашивает:
– За сколько дел на безвозмездной основе ты берешься?
– Хаммер хочет, чтобы у нас в работе постоянно было хотя бы одно. – Я намеренно уклоняюсь от прямого ответа, потому что иначе завязну надолго. Вот почему я нахожусь на работе в канун Нового года в восемь вечера.
– Хорошо, – говорит она нетерпеливо. – Но сколько их у тебя на самом деле?
– Зависит от обстоятельств.
– От чего?
– От того, сколько у меня свободного времени – Я не знаю, почему ее вопросы так меня раздражают. Я начал разговор, чтобы показать ей, что не пустышка и не нахальный бабник, которым она меня считает. Но сейчас меня это начинает злить. Как будто я не должен был составлять список своих хороших качеств, чтобы доказать, что я не самовлюбленный мудак, потому что ей не следовало навешивать на меня ярлыки с первой минуты знакомства.
– А у тебя остается время на что-нибудь еще, кроме еды, сна и работы? – ее голос становится мягче, как и взгляд, которым она одаривает меня.
Ага. Теперь я определенно стою у порога.
И это меня немного бесит.
– Я же нашел время, чтобы сходить куда-нибудь в канун Нового года, – напоминаю я ей, но она отмахивается, закатывая глаза. Что… вполне справедливо. Вероятно, ни один из нас не в состоянии осуждать другого, когда дело доходит до амбиций и одержимости работой.
– Ты все еще не собираешься поиграть со мной в слова?
– Нет. – Ее дрожащие губы и широко распахнутые глаза провоцируют меня продолжить игру.
– Ладно. – Поскольку сейчас она немного расслаблена, настало время поддать жару. – «Бойфренды».
Она, захлопав глазами, минутку колеблется. Затем, пожав плечами, говорит, как будто это самое обычное дело:
–У меня их было не так уж и много.
– Потому что все они боятся тебя.
Как и тогда, на яхте, это утверждение, а не вопрос. Потому что я до сих пор уверен, что попал в точку. И не только потому, что я слышал, как мужчины в офисе – коллеги и партнеры, восхищаясь ее внешностью, в то же время говорили, что они никогда не попытаются приударить за ней, потому что она – «ледышка», «стерва» и «вообще того не стоит».
Я помалкивал, признавая, что за их хвастливыми речами скрывается трусость. Они смотрят на нее и видят женщину, которая умнее, целеустремленнее и выносливее их, и она им не по плечу. Она угрожает их брутальности, заставляя чувствовать свое ничтожество.
Но меня она не пугает. Это по-прежнему чистая правда. Она заставляет меня чувствовать себя… воодушевленным. Интригует и притягивает.
– Нет, – протестует она, и я почти уверен, что секунду назад ее щеки не были такими розовыми. – Я просто привлекаю мужчин определенного типа.
– Каких именно? – Спрашиваю я, и пока она просто таращится на меня, вспоминаю ее разговор с Ван, и со свистом выдыхаю. – Ах, да!
Кипя от негодования, я пристально смотрю на нее и спрашиваю:
– Расскажи мне хотя бы об одном из тех немногих парней.
– Ну, – говорит она и поджимает губы, – Моим первым парнем был Трой О'Нил. Десятый класс. Мы встречались где-то около месяца, и меня угораздило втрескаться в него по самые уши. Наверное, поэтому я не обращала внимание на откровенные глупости, которые он выдавал.
– Что, например?
– Например, он утверждал, что для поездки в Нью-Мексико нужен паспорт. Или, что девочке из нашего класса, чей день рождения двадцать девятого февраля, формально всего четыре года.
Пока я тихонько хихикаю, она продолжает, качая головой:
– Но, когда он попытался уверить меня в том, что я ни за что не залечу, если, занимаясь сексом, буду сверху – потому что, знаешь ли, гравитация и все дела – я больше не смогла этого выносить. Я сказала ему, что он ошибается, и объяснила почему.
О, Господи! Я пытаюсь что-то сказать, но теряю дар речи. Потому что отчетливо представляю ее себе. Я так ясно вижу, как она, обнаженная, восседает на мне. И я погружаюсь в нее снова и снова, пока ее грудь раскачивается в такт движениям.
И теперь у меня встал. Черт!
С трудом сглотнув, я пытаюсь выдавить из пересохшего горла:
– Думаю, он не был в восторге.
– Он был в ярости, – соглашается она. – И сказал мне, что ни один парень не захочет быть с девушкой, которая пытается казаться умнее его.
Я недоверчиво посмеиваюсь.
– В ответ я сказала, что не хочу казаться. Я на самом деле умнее его.
Конечно, она умнее. Я выдохнул.
– И с тех пор ты наводишь ужас на мужскую половину человечества.
Вместо того чтобы ответить на мою шутку, она прикусывает губу и выглядит мрачно, прежде чем продолжить. – Я просто отказываюсь менять что-то в себе, чтобы другие чувствовали себя лучше. Видишь ли, хоть я и продолжила встречаться с Троем, те его слова… я все равно приняла их близко к сердцу. Я подумала: а что, если он прав? Мне стало казаться, что все видят во мне заносчивую всезнайку и что я должна чувствовать вину за свои усилия и достижения.
Смутившись, она заканчивает:
– Долгое время я не была уверенна в себе.
Вау! Каково это – переступить порог? До меня доходит, что, хотя меня не пугает ее враждебность, на самом деле я не был готов к такому искреннему признанию, и это ошеломляет меня. На несколько секунд. Затем я упираюсь локтями о стол и, наклонившись к ней, доверительно шепчу:
– Дело вот в чем. Он ошибался. Умные женщины чертовски сексуальны.
Она заметно смущается и на ее щеках появляется румянец. И пытаясь скрыть это, она начинает запихивать контейнеры с едой в пластиковый пакет.
– Я могу доказать тебе это, – говорю я, неспеша помогая ей. – Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.
– Монетный Двор тратит на изготовление пенни и пятицентовиков, почти в два раза больше их номинальной стоимости, – быстро отвечает она, явно первое, что пришло ей в голову. – Налогоплательщики теряют на этом около ста миллионов долларов в год.
– На самом деле? – Спрашиваю я, ошеломленный, после небольшой паузы. – Откуда ты это знаешь?
Она пожимает плечами.
– Я люблю статистику и факты.
Ну разумеется! Я откидываюсь на спинку стула, потирая ладонью рот. Почему она так чертовски очаровательна? Как в ней с комфортом уживаются лицо и тело модели нижнего белья и мозги ботана? Я хочу проникнуть в нее – в ее тело, разум, в ее жизнь. От этого мои ноги наливаются свинцом и сжимается грудь.
– Ну, ты доказала мою точку зрения, – грубовато говорю я. – Хотя сексуальность нельзя просто так описать словами, Пейдж.
Если бы я не действовал на нее так же, как она на меня, то этим бы все и закончилось. Но она этого не делает.
– У меня есть для тебя слово, – произносит она быстро, почти в отчаянии. – «Родители».
У меня холодеет внутри и я замираю, хлопая глазами. Это отвлекающий маневр с ее стороны. Знает ли она, насколько он хорош, или ей просто улыбнулась удача?
Что ж, я затеял эту игру, и вот поплатился. Это единственное, чем я никогда до этого не делился ни с одной женщиной.
– Когда мне было восемь, мама ушла и больше не вернулась, – тихо говорю я. – Так что отец вырастил меня в одиночку.
Ее глаза широко распахиваются.
– И ты больше никогда ее не видел?
Я отрицательно качаю головой, и она хмурит брови.
– Откуда ты знаешь, что она ушла сама и с ней ничего… не случилось?
– Она изменяла. – глубоко вдыхаю и хватаюсь за ручку, лишь бы хоть за что-то ухватиться. – Папа узнал, и они сильно поссорились. Она ушла той же ночью. На следующий день, когда мы вернулись домой, то обнаружили, что большая часть ее вещей пропала. Любопытная соседка, старуха на пенсии, которая от безделья весь день подглядывала из-за занавесок, рассказала отцу, что видела, как мать сложила свои чемоданы в машину какого-то парня и укатила вместе с ним.
Я пытаюсь проглотить ком, застрявший в горле и не показать слез, навернувшихся на глаза. Черт! Я думал, что давно могу контролировать свои эмоции. Вот почему я никому не рассказываю об этом.
– Ничего себе, – выдыхает она. – Мне очень жаль. Должно быть, тяжело было это пережить. Вам обоим…
– Да, ну, – с легкостью отвечаю я, – Став отцом-одиночкой в одночасье, мой отец справился с этим, как чемпион.
Есть еще кое-что в этой истории, что рвется из меня наружу. Хоть я и сказал уже достаточно. Я это знаю. Но почему-то мне хочется ей об этом сказать.
– Для меня это самое важное, – признаюсь я. – Быть таким же хорошим человеком, как отец. Не подвести его. Заставить собой гордиться.
Плотно сжав губы, она понимающе кивает. В ее лице проскальзывает сочувствие. Мне кажется, хотя я определенно не пытался вызвать его у нее. И еще кое-что… Удивление. Будто она сделала открытие. Это похоже на то, как плоское изображение, в один момент, стало бы в ее глазах объемной 3D картинкой.
Встряхнув головой, она переводит взгляд на многочисленные коробки с бумагами, по-прежнему нетронутые.
– Нам пора возвращаться к работе.
Я молча соглашаюсь, вытаскивая следующую папку. Несмотря на крохотный шанс отыскать в ней записку, мне сейчас труднее, чем раньше лгать и недоговаривать. Наверное, это потому, что я по ту сторону порога. Тем не менее, я не готов ей все рассказать. Пока не время.
Минуты тянутся, и я начинаю представлять себя на вечеринке у Ника. С пивом в руке, в окружении подвыпивших и флиртующих женщин, я бы попытался догнать друзей, которых знаю еще со школы. Звучит чертовски веселее, чем перебирать кучу бумаг.
Если бы не Пейдж Уотерс.
Я совершенно уверен, что не хочу знать, на что я готов пойти, чтобы только побыть с ней рядом.
Наконец, взглянув на часы, висящие на стене у двери, я замечаю, что уже половина двенадцатого и теряю терпение.
– Уже почти полночь, – говорю я. – Мы должны подняться на крышу и посмотреть фейерверк.
Она качает головой, лишь на секунду поднимая глаза.
– Мне нужно найти этот документ.
Ну хорошо. Пришло время вытащить туз из рукава. Я поднимаюсь и подхожу к штабелю коробок, расставленных по датам. Сделав несколько быстрых вычислений, я отодвигаю в сторону пару коробок, беру искомую и несу ее к столу. Вижу, как она хмуро смотрит на меня, пока я срываю крышку и начинаю рыться в папках, выискиваю и просматриваю бумаги. Я вытаскиваю те, которые кажутся мне похожими, затем запихиваю их обратно и перехожу к следующей папке, и снова промах. Несколько минут таких неудач… а потом джекпот! Записка от Рона Джейкобсона для Андреа Харрис. Разговор о том, чтобы лишить сотрудников сверхурочной оплаты.
Не говоря ни слова, я протягиваю ей документ иронично приподнимая бровь.
Она открывает папку. Читает первую страницу, хмурясь все сильнее. Потом, разинув рот, переворачивает вторую, третью и четвертую страницы.
– Как тебе это удалось?
Я избегаю ее взгляда, потому что знаю, что это расплата за мое эгоистичное желание провести с ней время. Закрываю коробку и отношу ее к остальным. Так я занимаю себя, будто от этого она перестанет злиться.
– Ты серьезно? – выпаливает она.
Слегка поморщившись, я поворачиваюсь к ней и засовываю руки в карманы брюк.
– Эти придурки из «Сэнфорд и Лопес» любят прятать то, что ты ищешь, где-то посередине. Таким образом, даже если вы начнете с самых новых или самых старых файлов, вам потребуется некоторое время, чтобы найти их.
– Мы сидим здесь уже почти четыре часа. – она пронзает меня недоверчивым взглядом. – И все это время ты знал, где искать?
Я не хочу извиняться, потому что ничуть не сожалею о содеянном, поэтому просто пожимаю плечами.
– Ты невероятен, – говорит она, медленно качая головой.
– Ты сказала, что тебе не хочется принимать мою помощь, – замечаю я. – Давай признаем, я ведь мог сразу уйти, и тогда ты бы просидела здесь до самого утра. Так что… насчет крыши? И фейерверка?
Она продолжает недоверчиво смотреть на меня, и я улыбаюсь ей обезоруживающей улыбкой.
После еще несколько секунд пристальных взглядов, она, наконец, фыркает и говорит:
– Хорошо!
Мы быстро прибираемся, она засовывает папку с запиской в портфель и натягивает черное зимнее пальто, пока я надеваю пиджак.
Дверь на короткий лестничный пролет, ведущий прямо на крышу, всего в нескольких футах вниз по коридору. Я придерживаю дверь и смотрю Пейдж прямо в глаза, пока она входит. Мы поднимаемся в тишине, и я стараюсь держаться на шаг впереди, чтобы первым добраться до двери, ведущей наружу. На этот раз, открывая перед ней дверь, я медленно отступаю назад и освобождаю ей место. Она останавливается посреди дверного проема.
– Если тебе не нравится, что я сама открываю двери, МакКинли, то я определенно не та, кто тебе нужен.
– Нет, – я придвигаюсь ближе, вторгаясь в ее личное пространство. – Я уже все понял, помнишь? Весь день ты воюешь против всего мира, один на один. Так что, в конце концов, тебе не помешает парень, который откроет перед тобой двери.
Кажется, она пытается посмотреть на меня, как на полное дерьмо, но в глубине ее глаз что-то мелькает. Намек на… удивление? Неуверенность? Что бы это ни было, оно согревает меня и заставляет ухмыльнуться.
Она молча выходит на свежий зимний воздух, направляясь к краю крыши, и я неторопливо следую за ней, позволяя тяжелой двери пожарного хода захлопнуться за мной. Она прислоняет свою сумку к бетонной стене, я делаю то же самое с портфелем.
Город раскинулся перед нами до самого горизонта покрывалом мерцающих огней. Отели и небоскребы сияют ярче всего, и мост Коронадо, с точками огней, похожими на натянутую нитку жемчуга, легко заметить. Я также узнаю по рождественским украшениям парк Бальбоа и могу точно определить местоположение квартала газовых фонарей. Потому что это мой город. Место, где я вырос и куда вернулся после колледжа. Я хотел быть поближе к отцу, и именно поэтому был так рад получить столь желанную работу в такой престижной фирме.
Посмотрев на меня искоса, Пейдж вдруг произносит:
– Надеюсь, ты не заблуждаешься в том, почему я пришла сюда с тобой. Это для того, чтобы ты сказал мне, что, по-твоему, должно произойти, а я бы тебе отказала.
Я внезапно начинаю хохотать. У меня покалывает в шее, и я глупо улыбаюсь ей. Она пытается смутить меня, бросая в лицо мои же собственные слова? Вот незадача.
Хотя следовало бы догадаться, слишком уж легко она согласилась подняться сюда. Учитывая, что я заставил ее просматривать файлы на несколько часов дольше, чем это было необходимо.
Что ж, единственный способ ответить – это перейти в наступление.
Придвинувшись к ней поближе, я кладу руку на металлические перила, рядом с ней и тихо говорю: – Мне кажется, ты считаешь, что мы здесь на равных. Ты, похоже, так и не поняла, что, когда я чего-то хочу, я это получаю.
Она смотрит на меня горящими глазами и усмехается.
– Объясни мне тогда еще раз, почему же ты обиделся на то, что я назвала тебя нахальным?
Я поворачиваюсь, и она оказывается лицом ко мне. Это позволяет сократить пространство между нами, даже не прикоснувшись к ней.
– Говорить тебе, что ты будешь моей, слишком нахально, если это неправда.
Она открывает рот, чтобы, конечно же, произнести очередную колкость, но ее прерывает яркая вспышка, которая освещает небо, сопровождаемая оглушительным грохотом. В воздухе расцветает огненный шар, стреляя искрами, прежде чем исчезнуть в темноте ночи. Вскоре взрывается еще один светящийся фейерверк, затем еще один, а затем целая серия светящихся огоньков, похожая на сияющий и переливающийся водопад. Пока мы любуемся ими, фейерверки, продолжая взрываться, освещают и раскрашивают городской пейзаж.
Я пользуюсь кратковременным затишьем, чтобы наклониться к ней и прошептать:
– С Новым годом, Пейдж Уотерс!
Она поворачивается ко мне с жестким и безжалостным выражением на лице. – Только попытайся меня поцеловать и я отшлепаю тебя.
– Спасибо за предупреждение. – Улыбаюсь и, наклонив голову тянусь к ней. Она тут же поднимает руку, чтобы залепить мне пощечину, но я рефлекторно перехватываю ее запястье. Она сердито вздыхает от злости и вот уже второй рукой пытается ударить меня, но я тут же сжимаю и ее.
Сердце начинает бешено колотиться, пока мы стоим, вперившись друг в друга, и чего-то ждем, просто ждем… Но что же дальше? Она не дергает руками, не предпринимает никаких действий, чтобы вырваться из моей хватки, и когда фейерверк начинается снова, раскат за раскатом, отражаясь в холодном ночном воздухе, я задерживаю дыхание, ожидая требования отпустить.
Если она так поступит, я отпущу. В этом нет никаких сомнений, никаких неясностей. Да, я давил снова и снова, но только потому, что сигналы тела, которые исходили от нее с того момента, как мы впервые встретились глазами, противоречат словам. Даже сейчас она смотрит на меня отнюдь не равнодушно. С самого первого дня ее рот извергал враждебность, а глаза умоляли меня прикоснуться.
Но все это не имеет значения, если она сейчас скажет «нет». Просто я не из таких. Но она молчит, не сопротивляется, не спорит. Просто смотрит на меня блестящими глазами, раскрасневшись и приоткрыв губы.
– О, черт, – медленно шепчу я, когда осознание скручивается в животе. —Тебе это нравится, не так ли?
Она сжимает губы, ноздри раздуваются.
– Это, – я дергаю ее за запястья – тебя заводит?
Она резко выдыхает, но все так же молчит. Ее неподвижное тело прижимается к моему. Черт возьми! Пейдж, Пейдж… Я опять ее недооценил. Горячий укол возбуждения пронзил пах – вся кровь отхлынула от мозга прямо к члену, делая его твердым, до такой степени, что кружится голова.
– Неудивительно, что парни боятся тебя, – выдавливаю я, хриплым от возбуждения голосом.
– ЕБАТЬ ТЕБЯ! – рявкает она в ярости под очередной залп фейерверка.
Я ухмыляюсь.
– Так и случится. Рано или поздно. И это будет охрененно потрясающе.
Затем я дергаю ее руки вниз, за спину, наслаждаясь резким вздохом, прижимаю к себе, наклоняюсь и захватываю ее губы в поцелуе.
Наконец-то… наконец, я целую Пейдж Уотерс, и первое же прикосновение к ее мягким губам заставляет вздрогнуть. Из ее груди вырывается полу стон – полу вздох, и этот тихий звук, подливает масла в огонь. Как горючая смесь, начинающая реакцию при взаимодействии. Я готов взорваться.
Она такая чертовски сладкая на вкус, и когда расслабляется, прильнув ко мне и откидывает голову назад, издавая хриплый стон, я почти теряю рассудок. Я становлюсь жадным и требовательным. Своим языком я ласкаю ее рот, зубами покусываю нижнюю губу. И она не просто целует меня в ответ. Она изо всех сил прижимается ко мне, и я чувствую, как грудью, через одежду, мягко прижимается к моей груди, а ее бедра прижимаются к моим. Придвинувшись ближе, она поднимает колено, толкая мою эрекцию и делает это чуть сильнее, чем нужно. Кряхтя от удовольствия и боли, я отрываюсь и подтягиваю ее руки к груди, создавая пространство между нами. Какого черта? Что она делает? Чего она хочет?
Тяжело дыша, мы смотрим друг другу в глаза, и ее горящий взгляд обжигает меня, в то время как фейерверки взрываются вокруг нас без остановки.
Черт возьми. Ни за что и никогда не мог и подумать, что она решится на такое. Я и мысли не допускал, что она может применить силу и потерять контроль от чего-то еще, кроме бешенства. Я что, неправильно ее понял? Вроде нет. Я удерживаю ее… и ей это чертовски нравится.
– Беру свои слова обратно – наконец выдает она. – Ты действительно пугаешь меня.
– Почему? – Я отдергиваю руки, словно меня бьет током. Неужели я все-таки неправильно ее понял? Черт, это все равно что получить удар под дых. И самое ужасное, что я готов исполнить любое ее желание. Она поставила меня на колени. Я могу быть с ней нежным или грубым и готов на все, что она только захочет.
Она вдыхает полной грудью, будто набираясь храбрости.
– Ты не входишь в мои планы.
– У тебя есть план? – Я щурюсь на нее, застигнутый врасплох. – И он где-то записан?
Она отступает назад, потирая запястья.
Дерьмо!
– И какая его часть относится ко мне? – с опаской спрашиваю я.
Она пожимает плечами.
– Никаких серьезных отношений, пока мне не исполнится двадцать семь.
Она что – серьезно?
Ну, конечно же, серьезно. И я с отвращением возвращаюсь с небес на землю.
– Выйти замуж в двадцать девять, чтобы к тридцати пяти завести двоих детей, рожденных с идеальным промежутком времени? – спрашиваю я с кислой миной.
Она, крепко зажмурившись, качает головой. Фейерверк закончился, и тишина, словно вакуум, окутывает нас.
– Я почти уверена, что могла бы влюбиться в тебя, – признается она почти шепотом. – И не думаю, что это хорошо.
– Пейдж…
Ее имя, словно стон срывается с моих губ. Гнев тает, как кубик льда, брошенный в горячую воду. Мне не хватает воздуха, возбуждение захлестывает, и я чувствую, как теряю голову.
Внутри все поет и пляшет, сжимается и подпрыгивает.
Она может в меня влюбиться?
Полдела сделано.
– Это замечательно, – утверждаю я, снова придвигаясь к ней и наклоняясь так, что наши лбы и носы соприкоснулись. – Это прекрасно. Не бойся, моя хорошая.
А потом снова ее целую.
Потому что, что мне еще остается?
Глава 9
Пейдж
Наши дни
– И это ты называешь весельем? – спрашивает брат, с грохотом роняя ведро. – Мы так развлекаемся?
Присев на корточки, я срываю с кустика крупную клубнику, и запрокидываю голову, чтобы посмотреть на Кэма из-под полей бейсболки.
– Не думаю, что суть в этом.
– О, спасибо! – отвечает он. – Потому что я попробовал, и мне кажется, это отстой.
Закатив глаза, качаю головой. Сорвав еще одну ягоду, я бросаю ее в ведро. Мы с детьми приехали сюда позавчера, чтобы провести следующую неделю в доме моих родителей в Грин-Хиллз, пригороде Сан-Франциско. Там, где прошло мое детство. Это больше, чем простая семейная встреча. Так мы прощаемся с Мией и Джеем, которые уезжают в Африку, чтобы присоединиться к дяде Джея в гуманитарной организации Relief International. Их поездка может затянуться на год, а то и дольше, так что это довольно серьезный повод.
– Хватит ныть. Ты взрослый мужчина, – бормочет мама.
Из-за огромной шляпы я не вижу ее лица.
Кэмерон хмуро смотрит на нее, уперев руки в бока. В свои двадцать четыре брат определенно должен повзрослеть. Он выглядит на свои годы. При росте метр восемьдесят пять, у него спортивная фигура, коротко стриженные светло-русые волосы и он отдает предпочтение спортивной одежде зеленого цвета или цвета хаки.
Он только получил степень магистра информатики в Стэнфорде и должен начать подыскивать себе работу. Хотя сейчас, его больше заботит успех мобильного приложения, которое он разрабатывал с другом последние пару лет.
К счастью, он нашел время, чтобы присоединиться к семье на этой неделе, хотя и уже пожалел об этом после того, как мама объявила о сегодняшней поездке на ферму. Конечно же, достопочтенная Гвендолин Уотерс – судья Верховного суда и грозный матриарх нашего семейства —сделала участие обязательным.
Мы собрались все, кроме двух персон. Бабушки, матери нашего отца, которой нам очень не хватает. Она скончалась почти два года назад от рака поджелудочной железы, и оставила после себя зияющую брешь, которую невозможно ничем заполнить. Семейные сборища перестали быть настолько оживленными без ее красноречивых и чересчур прямолинейных высказываний.
Второй человек, которого здесь нет – Логан. От этой мысли мне становится больно в груди, и я не могу понять почему. Неужели мне его не хватает? Неужели без него наша семья кажется неполной? Конечно же, его отсутствие заметно. В течение семи с лишним лет в кругу семьи он неизменно обменивался поддразниваниями и саркастическими шуточках с Мией и Кэмом. Мама была ласкова с ним, а отец расспрашивал, как ему удается помочь преступникам избежать тюрьмы.
Наверное однажды, никто не обратит внимание на то, что его здесь нет. Может, это станет привычным. Честно говоря, меня это не слишком радует. Удивится ли он, узнав об этом? Я имею в виду, он должен знать, что я предпочла жить своей жизнью до того, как наш брак распался, и это был мой выбор, а не то, что он позволил мне сделать.
Но я на самом деле не скучаю по мужчине, которым он стал в последний год перед нашей разлукой. Я устала жить, как на иголках, ожидая в любой момент словесного удара под дых. Связь между нами пропала внезапно, навсегда разрушив доверие.
Он все время доводил меня до слез. Я плакала в ванной, где у меня были всегда припасены салфетки, и я могла дать боли вырваться наружу. Я мыла посуду и плакала, сдерживая рыдания. И с каждым движение губки я чувствовала, как боль заполняет меня. И я могла поплакать в машине, пока везла детей в школу. Солнцезащитные очки скрывали слезы, а любимая музыка девочек заглушали всхлипывания.
И все потому, что мой любимый Доктор Джекил продолжал превращаться в мистера Хайда.
– Что плохого в том, чтобы просто пойти на фермерский рынок? – ворчит мой младший брат, опускается на колени, начинает рвать ягоды и бросать их в ведро.
– Так дешевле, и совместная работа сплачивает семью. Кроме того, дети от этого в восторге.
Мама наклоняется вперед, чтобы посмотреть на ряды земляничных кустов за моей спиной, где дети копошатся в окружении моего отца, Мии и ее мужа.
Проследив за нашими взглядами, Кэм фыркает.
– Детям весело, потому что все, что от них требуется – это есть ягоды и выглядеть мило на фотографиях.
– В то время как тебе приходится не только мило выглядеть, но и пахать, как рабу на плантации? – Сухо спрашиваю я.
Указывая на меня двумя указательными пальцами, он подмигивает и прищелкивает языком, ухмыляясь. Затем поднимается и объявляет:
– Пора на горшок!
Когда он уходит, я обмениваюсь раздраженным взглядом с мамой. Моего брата тяжело любить за то, какой он есть.
Я наблюдаю за своими детьми. Со стороны они выглядят так, будто им весело. Эллиот, в клетчатых шортиках, рубашке с Человеком-Пауком и крошечных сандалиях, сидя на корточках, продолжает запихивать клубнику в рот. Фрейя, как всегда, ни на шаг не отстает от Джея. Своей нескончаемой болтовней, она сводит усилия по сбору ягод к минимуму. А Эбигейл танцует, поет и кружится в своем красивом желтом платьице, словно вездесущий солнечный лучик, скачет между рядами, не забывая есть клубнику.
Папа, как и я, никогда ничего не делает наполовину, умудряется наполнить ведро, между делом поддерживая разговоры со всеми, а Мия порхает туда-сюда, щелкая телефоном. Она делает фото на память. Я усмехаюсь и задумчиво вздыхаю, когда она направляет камеру на Джея, который говорит что-то, что вызывает у нее смех. Она наклоняется к нему и запечатлевает на губах долгий поцелуй – что заставляет моих девочек закрывать глаза и стонать с драматическим отвращением.
Миа – практикующая медсестра, которая в прошлом году получила сертификат акушерки, а Джей – врач, только что закончивший ординатуру по неотложной медицине. Мысль о том, что я не увижу их несколько лет, не укладывается у меня в голове. Нам всем будет их не хватать. И мы так чертовски гордимся, даже папа, который строит кислую мину каждый раз, когда речь заходит об этом. Наверное, потому что каждая новость о погибших работниках гуманитарных миссий причиняет ему страдания. Что касается меня, то я стараюсь не сильно задумываться об этом. Большую часть времени…
Я снова сосредотачиваюсь на сборе клубники. Сегодня на улице так хорошо. Ни жарко, ни холодно, и я даже не против повозиться в земле. Присев на корточки, я кладу в рот маленькую темно-красную ягодку, жую и наслаждаюсь взрывом сочной сладости на языке. Дама на входе подтвердила заверения мамы, что мы можем спокойно есть ягоды во время сбора. Иначе мои дети превратили поездку в кошмар.
– Эллиот сейчас лопнет от ягод, – раздается веселый голос Мии, приближающейся ко мне с ведром и телефоном.
– Да, он их обожает. – Я наклоняюсь к маме, улыбаюсь и принимаю позу, пока сестра фотографирует нас.
Опустившись на колени, Мия начинает собирать ягоды с другой стороны нашего ряда. Когда мы приехали, родители начали с противоположных концов грядки, чтобы встретиться посередине. Бросив взгляд на поле, я замечаю, что мужчины прекрасно приглядывают за детьми и небрежно говорю сестре:
– Джей с отцом, похоже, ладят все лучше.
– Они стараются. – Обернувшись в их сторону, младшая сестра быстро качает головой. – Это показывает, как сильно они меня любят, верно?
– До тех пор, пока речь идет о медицине? – спрашиваю я с тихим смешком.
– Ага, – она сморит на меня с ехидцей. – Или о бейсболе.
Мой отец может быть немного… напорист. Вместо того чтобы приветствовать зятьев с распростертыми объятиями, он склонен вести себя так, будто они должны доказать, что достойны его дочерей.
Логан всегда относился к папе спокойно, просто потому что он такой, мой невозмутимый муж. Но с Джеем напряжение росло. Сначала они обменялись парой оскорблений. Разозлились друг на друга. Потом были принесены извинения, но я сомневаюсь, что они когда-нибудь станут лучшими друзьями. Мой папа громкий, властный и напористый. Джей тихий, сдержанный и немного отрешенный. Я почти уверен, что они не понимают друг друга от слова совсем.
Поняв, что собрала все спелые ягоды в пределах досягаемости, я встаю и спускаюсь вниз, прихватив с собой ведро.
– Эти ягоды так хороши, – говорит Миа. —Думаю, завтра я испеку чизкейк с клубникой по рецепту бабушки.
Проходя мимо меня в поисках более спелых ягод, мама комментирует:
– Она бы еще испекла потрясающий пирог с клубникой и ревенем.
– Это напомнило мне, как я проводила летние каникулы в ее доме. – в словах моей сестры появляется грусть.
– А жареный сыр и арбуз на обед, – с улыбкой добавляю я. – И игры с разбрызгивателями на лужайке.
Миа тяжело вздыхает, но тут наши воспоминания прерывает Кэмерон.
– Серьезно, – говорит он, раздраженно хватаясь за ведро. – Мы скоро закончим? У меня сегодня вечеринка.
– Я думала, ты проведешь с нами всю неделю. – обрывает мама, садясь на пятки и хмуро глядит на него.
– Мы с Басом устраиваем вечеринку в честь предзапуска нашего приложения, – отвечает он, пожимая плечами. – Мы запланировали ее задолго до того, как объявили о «неделе в кругу семьи».
– Вечеринка в честь предзапуска? – спрашиваю я, прищурившись. Он и Бастьен Хант были неразлучны со средней школы. Их связывала взаимная любовь к компьютерам и музыке. Кэм был гитаристом, а Бас – барабанщиком. Когда они вдвоем поступили в Стэнфорд, родителей, наших и Баса, беспокоило, что они потратят свое время на всякую ерунду, а не на учебу. Однако, парни не теряли времени зря и вместе создали приложение. Однажды я поинтересовалась, как оно работает. Кэм потратил пять минут на объяснение, но я так и не поняла, о чем он говорил.
