Текст книги "У брата бывшего. В постели. Навсегда (СИ)"

Автор книги: Ираида Серова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Глава 93: Тень «Изумрудного льда»: Последний бой за жизнь

Однако идиллия была омрачена. Токсин «Поцелуй льда» не исчез бесследно. Несмотря на вливание спинномозговой жидкости Вани, в нервной системе Сони остались микроскопические поражения. Каждую неделю, обычно в самую холодную предрассветную пору, её тело сводила судорога ледяного озноба. Она просыпалась в холодном поту, не в силах пошевелить даже пальцем, чувствуя, как холод возвращается изнутри.

Ваня превратился в одержимого стража. Он вызвал на виллу лучших нейробиологов Европы, приказав им под страхом смерти найти окончательное решение.

– Это психосоматический триггер в сочетании с остаточной интоксикацией, – пояснял профессор Моретти, стараясь не смотреть в глаза Ивану, которые в такие моменты светились безумием. – Ей нужно тепло. Не просто обогрев, а постоянный теплообмен с живым организмом, чей код совместим с её текущим состоянием. Ей нужны вы, Иван.

С тех пор Ваня перестал отходить от неё. Он буквально жил на её коже. Если они не были в постели, он держал её за руку, прижимал к себе за столом, обнимал в саду. Он стал её персональным солнцем, её биологическим обогревателем.

– Ты не должен превращать свою жизнь в мое обслуживание, – однажды сказала Соня, когда Ваня в очередной раз среди ночи растирал её ледяные ступни своими горячими ладонями.

– Молчи, – отрезал он, и его челюсть была плотно сжата. – Ты не понимаешь. Это не ты зависишь от моего тепла. Это я завишу от твоего дыхания. Если ты снова станешь холодной, я выжгу этот мир дотла просто ради того, чтобы согреться твоим последним вздохом. Не смей говорить мне о «своей» жизни. У нас одна жизнь на двоих.

Он поднялся и притянул её к себе, усаживая к себе на колени. Его руки, покрытые шрамами, крепко обхватили её хрупкое тело. Соня чувствовала, как его бешеное сердце бьется о её спину. В этой близости было нечто первобытное, почти пугающее своей интенсивностью.

В эти моменты Соня понимала: Ваня не просто спасает её. Он пытается искупить грехи своего отца и матери, которые превратили любовь в инструмент пытки. Он хотел доказать самому себе, что его любовь может лечить, а не только разрушать.

И постепенно лед начал отступать. Кошмары стали реже. Соня начала улыбаться – не той вымученной улыбкой узницы, а искренним светом женщины, которая знает, что за её спиной стоит самый опасный человек в мире, готовый убить любого бога ради её спокойного сна.

Они проводили дни, играя с маленьким Ленинградом на лужайке. Ребенок рос точной копией отца – такой же волевой взгляд и копна темных волос. Ваня смотрел на сына с тихой гордостью, но его внимание всегда возвращалось к Соне. Она была его центром, его северной звездой.

Глава 94: Последнее эхо прошлого: Кровавая свадьба

День их свадьбы должен был стать финальным аккордом в симфонии их страданий. Ваня выбрал небольшую старинную часовню на самом краю утеса, где небо сливалось с океаном. Он не хотел пафоса Московии. Ему нужны были только Соня, священник и шум волн.

Соня выглядела божественно в платье из тончайшего кружева шантильи, которое подчеркивало её хрупкость и новую, обретенную силу. Ваня ждал её у алтаря в классическом черном костюме, который сидел на его мощной фигуре как рыцарские доспехи. Когда она вошла, он на мгновение перестал дышать.

Но прошлое Розаевых никогда не отпускает просто так.

Когда священник начал читать молитву на латыни, тишину часовни разорвал звук разбивающегося стекла. Из-за массивных дубовых дверей ворвались трое. Это были остатки наемников Игоря, те, кто сумел сбежать во время зачистки в Москве. Они жаждали не денег – они жаждали мести.

Ваня даже не изменился в лице. Он не выпустил руку Сони, лишь слегка придвинул её себе за спину. Его движения были ленивыми и смертоносными, как у сытого льва, которому помешали отдыхать.

– Соня, закрой глаза, – тихо произнес он.

В его левой руке, скрытой под складками пиджака, мгновенно оказался пистолет с глушителем.

«Пх-пх-пх». Три коротких хлопка.

Первый наемник упал, не успев даже вскинуть автомат. Второй получил пулю точно в глазное яблоко, когда пытался прицелиться в Соню. Третий, самый молодой и дерзкий, успел нажать на курок, но Ваня уже был в движении. Он закрыл Соню своим телом, приняв пулю в предплечье, и тут же вогнал нож в горло нападавшего.

В часовне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием священника, который забился под алтарь.

Ваня обернулся к Соне. На его скуле алела капля чужой крови. Он спокойно вытер её платком, а затем посмотрел на свою раненую руку, из которой на мраморный пол капала густая темная кровь.

– Ты в порядке? – спросил он, и в его голосе не было и тени волнения за себя.

Соня смотрела на него, на этого человека, который только что убил троих, не дрогнув ни единым мускулом лица. В её глазах не было ужаса. Было лишь глубокое, фаталистичное понимание.

– Да, Ваня. Я в порядке. Давай закончим это.

Священник, дрожащими руками, довел церемонию до конца. Когда Ваня надевал кольцо на её палец, его ладонь была горячей от его собственной крови, которая смешалась с белизной её кожи. Это был их истинный обряд – запечатанный не только словами, но и преданностью до последнего вздоха.

Глава 95: Эпилог: Я заберу тебя за горизонт

Спустя три года.

Частная яхта «Соня» медленно скользила по бирюзовым водам Средиземного моря, вдали от всех туристических маршрутов. Здесь, в открытом море, Ваня чувствовал себя в полной безопасности. Мир за бортом продолжал вращаться: в Москве имя Розаевых превратилось в легенду, в страшную сказку о жестоком принце, который уничтожил свою империю ради любви.

Ваня стоял на палубе, глядя на закат. За это время он стал еще суровее, в его волосах на висках появилась благородная проседь, но его тело оставалось таким же мощным и готовым к броску. На его груди теперь была новая татуировка – имя «Соня» на древнерусском, переплетенное с терновым венцом.

Соня подошла к нему, ведя за руку маленького Ивана-младшего. Мальчик уже пытался подражать походке отца, что вызывало у Вани редкую, скупую улыбку.

– Ты снова смотришь на восток, – сказала Соня, обнимая его за талию.

– Там больше ничего нет для меня, – Ваня притянул её к себе, вдыхая аромат её волос, в котором теперь чувствовались нотки жасмина и моря. – Моя империя здесь. В этом маленьком пространстве между твоим сердцем и моим.

Он подхватил сына на руки и усадил его на широкое плечо.

– Папа, а мы когда-нибудь вернемся домой? – спросил малыш.

Ваня посмотрел на Соню. В её глазах он видел мир, который он сам создал из хаоса и крови. Мир, в котором больше не было места боли, предательству и холоду.

– Мы уже дома, маленький дьявол, – ответил Ваня, и его голос был полон глубокого умиротворения. – Домой – это не место на карте. Домой – это когда тебе не нужно оглядываться, потому что за твоей спиной тишина.

Солнце медленно погружалось в океан, окрашивая воду в цвета расплавленного золота. Ваня обнимал свою семью, чувствуя, как внутри него окончательно затихает зверь, который вел его через все эти годы войны.

Он забрал свою невесту. Он забрал свою жизнь. И теперь он вел их туда, где не было границ, где существовала только их бесконечная, выстраданная свобода. В этом финале не было торжественных речей или триумфальных маршей. Была только тихая любовь двух людей, которые прошли через ад, чтобы просто иметь право смотреть на закат вместе.

И пока Атлантика качала их на своих волнах, Ваня знал: если смерть когда-нибудь снова решит прийти за Соней, ей придется сначала пройти через него. А Иван Розаев никогда не проигрывал свои битвы.

КОНЕЦ

Глава 96: Нежность на ледяном троне

Московская зима в этом году казалась вечной тюрьмой. За огромными панорамными окнами завывала метель, тяжелые хлопья снега с глухим стуком бились о бронированное стекло, словно неприкаянные души, молящие о входе. Но внутри главной спальни поместья Лебедевых царила иная стихия. В массивном камине из темного мрамора яростно плясали языки пламени, жадно слизывая сухие поленья и наполняя комнату удушливым, почти осязаемым жаром.

Ваня сидел в глубоком кресле из темно-золотого бархата. Его торс был обнажен, демонстрируя рельефную мускулатуру, достойную древнегреческого титана. В колеблющемся свете огня его кожа отливала медью, а кубики пресса едва заметно вздрагивали при каждом тяжелом вдохе. Самым пугающим и в то же время притягательным были свежие бинты, туго перетягивающие его мощную грудь и плечи. Кое-где сквозь марлю проступали свежие пятна крови, похожие на лепестки диких роз. Шрам на его скуле, оставленный недавним пламенем, в тенях казался зловещим клеймом – печатью самой Смерти, которую он сумел обмануть.

– Подойди ближе, Соня, – его голос был подобен рокоту надвигающейся бури, низкий, хриплый и наполненный такой властью, что воздух вокруг, казалось, задрожал. Его янтарные глаза, как у голодного хищника, впились в фигуру женщины у двери.

Соня глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие обжигает аромат дорогого табака и мужского пота. Она сделала шаг, и её босые ступни утонули в невероятно мягком ворсе персидского ковра. На ней была лишь тончайшая шелковая сорочка нежно-фиолетового цвета. Тонкие бретельки едва удерживались на её фарфоровых плечах, а ткань при каждом движении соблазнительно обрисовывала линии её бедер, то прилипая к коже, то дразняще взлетая. Она несла фарфоровую чашу с лекарством, но в этот момент чувствовала себя не спасительницей, а жертвой, идущей в логово зверя.

– Врачи настаивают на полном покое, Ваня. Ты не должен был кричать на тех чиновников по телефону. Ты еще слишком слаб, – она подошла вплотную, собираясь поставить чашу на столик, но её запястье мгновенно оказалось в плену его огромной, горячей ладони.

Одним резким движением Ваня дернул её на себя. Соня вскрикнула, потеряв равновесие, и рухнула прямо в его стальные объятия. Чаша опрокинулась, и теплая жидкость брызнула на его обнаженную грудь, медленно стекая по глубокой ложбинке между грудными мышцами, исчезая за поясом его домашних брюк.

– Пока я дышу, в этом городе нет иного закона, кроме моей воли и моего настроения, – прорычал Ваня прямо ей в ухо, обжигая нежную кожу дыханием. Его рука по-хозяйски легла на её затылок, заставляя Соню уткнуться лицом в его шею. Он жадно вдыхал её запах – смесь детской присыпки, сливок и того самого ледяного парфюма, который сводил его с ума. – А моё настроение, Соня, зависит только от того, находишься ли ты в пределах моей досягаемости.

Соня чувствовала, как её собственное сердце бьется о его ребра, словно пойманная птица. Его пальцы начали медленно блуждать по её спине, там, где шелк сорочки встречался с её разгоряченной кожей. Грубая кожа его мозолей оставляла на её теле невидимые следы, вызывая волны неконтролируемой дрожи.

– Ваня... твои швы... они разойдутся, – прошептала она, пытаясь отстраниться, но он лишь сильнее сжал объятия.

Он поднял её лицо за подбородок, заставляя смотреть в самую бездну его глаз:

– Пусть расходятся. Мне плевать на физическую боль. Единственная агония, которую я не в силах вынести – это знать, что ты не со мной. Ты моя, Соня. Даже если я умру, твоё имя будет высечено на моем надгробии раньше моего собственного.

Он накрыл её губы своими в яростном, собственническом поцелуе, в котором вкус горечи лекарств смешался со сладостью её испуганного выдоха. Это был поцелуй-клеймо, не оставляющий места для сомнений.

В тот момент, когда страсть в комнате достигла своего апогея, в тяжелую дубовую дверь снаружи резко постучали. Голос Михаила, обычно бесстрастный, на этот раз вибрировал от плохо скрываемого напряжения:

– Босс, мы взяли его. Тот снайпер, что стрелял в вас на свадьбе... Перед тем как подохнуть, он назвал имя. Имя человека, которому вы восемь лет назад поклялись в верности.

Глава 97: Кровавая правда и привкус предательства

Сырой воздух подвала поместья Лебедевых был пропитан запахом старой плесени, жженого пороха и тем самым металлическим привкусом свежей крови, который невозможно ни с чем спутать. Здесь, внизу, не было места роскоши верхних этажей – только голый бетон, ржавые цепи и ледяное дыхание смерти.

Ваня сменил окровавленные бинты и теперь выглядел как истинный владыка теней. На нем была рубашка из темно-зеленого тяжелого шелка, пуговицы которой он намеренно оставил расстегнутыми до самой середины живота, обнажая рельефные мышцы пресса и край свежей повязки. Рукава были небрежно закатаны, открывая мощные предплечья с выступающими синими венами. Он сидел в тяжелом металлическом кресле, лениво перекатывая в пальцах дорогую кубинскую сигару. Огонек на её кончике вспыхивал в полумраке, словно глаз демона, подчеркивая глубокий шрам на его лице.

Соня настояла на том, чтобы спуститься. Она стояла в тени колонны, кутаясь в его огромное кашемировое пальто, наброшенное поверх той самой фиолетовой сорочки. Пальто было ей настолько велико, что подол волочился по грязному полу, делая её похожей на испуганного ребенка, по ошибке зашедшего в камеру пыток.

– Говори. Мое терпение заканчивается так же быстро, как и запас моей крови, – голос Вани прозвучал пугающе спокойно, но в этом спокойствии таилась мощь гильотины.

Человек, подвешенный к потолку на тяжелых цепях, издал хриплый, булькающий смешок. Его лицо превратилось в сплошную кровавую маску, но глаза лихорадочно блестели.

– Ваня... ты думаешь, что твои нынешние подвиги сотрут прошлое? Ты спроси свою красавицу Соню... Помнишь ли ты, дорогая, тот день восемь лет назад? Когда семья Петрова упаковала тебя, как ненужный мусор, и продала Виктору? Кто, по-твоему, поставил последнюю подпись на этом контракте?

Мир вокруг Сони мгновенно замер. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, а воздух в подвале превращается в жидкий азот, сковывающий легкие. Она медленно повернула голову и посмотрела на Ваню.

– Ваня... он ведь лжет? – её голос сорвался на шепот. – Ты говорил, что тебя не было в Москве. Ты клялся, что не знал о деталях сделки...

Рука Вани, державшая сигару, замерла в воздухе. В следующую секунду он медленно встал. Каждое его движение было исполнено такой тяжелой грации, что Соня невольно отступила. Он подошел к пленнику и, не говоря ни слова, с силой вдавил горящую сигару прямо в открытую рану на его плече.

Подвал наполнился истошным воплем, от которого заложило уши, но Ваня даже не моргнул. Он резко развернулся и в один шаг оказался рядом с Соней. Его ладони, пахнущие табаком и кровью, мертвой хваткой вцепились в её плечи, прижимая её к холодной каменной стене.

– Смотри на меня, Соня! – прорычал он, и в его янтарных глазах она увидела безумную смесь ярости и вековой боли. – Тогда я был всего лишь цепным псом в клане Лебедевых! У меня не было выбора! Если бы я не подписал те бумаги, Виктор изнасиловал бы тебя прямо там, на моих глазах, а потом пустил бы тебе пулю в затылок! Я спасал твою жизнь!

– Значит... подпись действительно твоя? – Соня горько рассмеялась, и по её щекам покатились жгучие слезы. – Мои восемь лет в аду с этим чудовищем Виктором... Ты тоже приложил к этому руку? Ваня, ты вызываешь у меня отвращение.

Она с силой оттолкнула его, сбрасывая его пальто со своих плеч, и бросилась к выходу, не разбирая дороги из-за застилавших глаза слез.

Ваня уже собирался броситься за ней, его сердце бешено колотилось в груди, угрожая разорвать швы. Но в этот момент в подвал ворвался Михаил. Его лицо было мертвенно-бледным, а руки дрожали, когда он протягивал Ване планшет с записями с камер наблюдения:

– Босс, забудьте о погоне! Взгляните сюда! Остатки клана Петровых и наемники Александра объединились... Они только что атаковали секретный детский сад. Маленького Ленинграда больше нет в здании. Его похитили.

Глава 98: Охота в снежном вихре

– Ленинград! Мой мальчик! Мой сын!

Крик Сони, раздирающий душу, эхом пронесся по длинным коридорам второго этажа поместья Лебедевых. Она рухнула на колени прямо посреди коридора, её тело содрогалось от рыданий, похожих на предсмертные хрипы раненого зверя. Она пыталась доползти до двери, вырваться наружу, в эту ледяную тьму, чтобы найти своего ребенка, но сильные руки Вани обхватили её за талию, намертво пригвождая к себе.

– Отпусти меня! Убийца! Это ты виноват! Верни мне моего сына! – Соня билась в его объятиях с неистовой силой, её ногти впивались в его новую шелковую рубашку, разрывая ткань и оставляя глубокие кровавые борозды на его шее и плечах.

– Слушай меня! Это мой сын! И я клянусь своей душой, что он вернется домой живым! – глаза Вани налились кровью, в его голосе звучала такая жуткая решимость, что Соня на секунду замерла, подавленная этой волной первобытной ярости.

В этот самый миг тишину усадьбы разорвал визг тормозов десятков машин. Ослепительно-белые лучи мощных прожекторов ворвались в окна, разрезая ночную метель. Снаружи послышались первые хлопки выстрелов, быстро переросшие в непрерывный рокот автоматического оружия. Гордость поместья – пуленепробиваемые стекла – покрылись сетью трещин от массированного огня, а огромная хрустальная люстра в главном холле с оглушительным звоном рухнула на пол, рассыпавшись миллионами сверкающих осколков.

– Они пришли, – боевой инстинкт Вани сработал мгновенно, вытесняя боль и усталость.

Он рывком прижал Соню к полу, накрывая её своим широким телом, и выхватил из-за спины тяжелую штурмовую винтовку черного матового цвета. Его спина, на которой под тонкой тканью перекатывались мощные узлы мышц, теперь была её единственным щитом. Бинты под рубашкой снова начали темнеть от крови, но он, казалось, перестал чувствовать боль.

– Соня, ни на шаг не отходи от меня. Если хочешь ненавидеть – ненавидь, но сначала я вырву нашего сына из их глоток. А потом я сам отдам тебе свою жизнь, – он обернулся и запечатлел на её лбу короткий, обжигающий поцелуй, пахнущий порохом и металлом.

Ваня первым ворвался в огненный ад коридора. Он нажимал на спуск с ледяным спокойствием профессионального палача. Пули, выпущенные им, находили цели с пугающей точностью, сея смерть среди нападавших. Каждая отдача винтовки заставляла его раненые мышцы сокращаться, подчеркивая смертоносную грацию этого человека-оружия.

Соня бежала следом, видя, как в его спину впиваются щепки и осколки, как новые пятна крови расцветают на его одежде, но он не замедлял шаг. Он был её богом войны, её единственной надеждой в этом рушащемся мире.

Когда они уже были в шаге от секретного выхода к вертолетной площадке, из снежной пелены выступил высокий силуэт. Человек держал в одной руке пистолет, а в другой – маленькую детскую люльку, которая опасно раскачивалась над самым краем обрыва. Лицо незнакомца, освещенное вспышками выстрелов, исказилось в жуткой усмешке:

– Ваня, мой дорогой брат. Ты защищал её восемь лет, но забыл самое главное правило нашей семьи. Ты забыл про игру «Выбор». Либо твой наследник летит в пропасть, либо эта женщина прямо сейчас всадит тебе пулю в сердце.

Глава 99: Запретное пламя в объятиях Смерти

В секретном бункере поместья Лебедевых царил полумрак, изредка прорезаемый тревожным пульсирующим светом аварийных ламп. Красные блики ложились на сырые каменные стены, превращая тени в причудливых чудовищ. Воздух был настолько густым от гари и запаха старой крови, что казалось, его можно было резать ножом.

Ваня тяжело прислонился к холодному бетону, его дыхание было прерывистым и свистящим – каждое движение отдавалось в легких огнем. Его правая штанина из дорогого черного шелка пропиталась кровью, которая мерно, в такт биению сердца, капала на каменный пол: кап-кап. На его лице, перепачканном пороховой гарью и пылью, застыла хищная, предсмертная усмешка. Даже сейчас, на грани истощения, он не выглядел как проигравший – он был подобен раненому богу войны, который заберет с собой в могилу целый мир.

Соня сидела рядом, её пальцы дрожали, когда она пыталась оторвать полоску от своей шелковой сорочки. Её глаза, полные невыплаканных слез, светились в темноте, как два чистых сапфира посреди ада. Она видела каждую новую рану на его теле, и каждая из них отзывалась в её собственной душе невыносимой агонией.

– Прости... я не должна была сомневаться в тебе, – прошептала она, её голос дрожал от рыданий, когда она коснулась его пылающей кожи.

Ваня резко перехватил её руку. Его ладонь была горячей, как расплавленный свинец, а хватка – всё такой же властной. Он впился в неё взглядом своих янтарных глаз, в которых сейчас плескалась последняя, самая отчаянная нежность.

– Соня... Александр больше не человек. Он превратил себя в биомеханического монстра. В нем не осталось ничего от моего брата, только жажда крови и мести.

Он вытащил из кармана небольшой пульт с единственной красной кнопкой и вложил его в её маленькую, холодную ладонь.

– Слушай меня внимательно. Если я не смогу пробить нам путь к вертолету... если я упаду... нажми на это. Под этим домом заложено столько взрывчатки, что мы мгновенно станем пеплом. Обещай мне... Пообещай, что даже в ад ты отправишься вместе со мной. Я не оставлю тебя ему. Никогда.

В этот момент он резко прижал её к стене. Тяжелый, мускулистый торс Вани придавил её, лишая возможности вздохнуть. От него пахло дымом, дождем и той самой первобытной мужской силой, которая всегда пугала и манила её одновременно.

– Посмотри на меня, – прохрипел он, приподнимая её подбородок испачканным в крови пальцем. Его взгляд обжигал, заставляя Соню забыть о грохоте взрывов наверху. – Если это наши последние минуты... скажи мне. Ты всё еще ненавидишь меня за ту подпись? Или ты... ты всё еще любишь своего монстра?

Соня смотрела на его бледное, измученное, но невероятно прекрасное лицо. В этот миг в ней что-то окончательно надломилось. Вся обида, вся многолетняя боль сгорели в пламени этого безумного взгляда. Она не ответила словами – она просто обхватила его шею руками и впилась в его губы в отчаянном, греховном поцелуе.

Это был вкус конца света – соленый от слез и металлический от крови. Ваня ответил с утробным рыком, его огромные руки сомкнулись на её талии, притягивая её так близко, будто он хотел врасти в неё, спрятать её внутри своего израненного тела. В этом тесном, темном пространстве их страсть была единственной живой силой, противопоставленной надвигающейся смерти.

Посреди этого безумного поцелуя по потолку бункера внезапно прокатился тяжелый, размеренный металлический стук. Словно кто-то огромный шел прямо над их головами. Голос Александра, искаженный синтезатором и усиленный динамиками, просочился сквозь щели в камне, ледяной и бездушный:

– Обратный отсчет начался, Ваня. Я слышу, как ваши сердца бьются в унисон в этой крысиной норе... Тридцать секунд до того, как я вскрою твой кокон. Тридцать... двадцать девять... двадцать восемь...