Текст книги "Беспокойные герои. Иосиф Трумпельдор и Чарльз Орд Вингейт"

Автор книги: Илья Левит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 38 страниц)

Глава двадцать восьмая
Еврейское сердце дает о себе знать

По всей стране возникло брожение. И Гапон решил, что лучше часа не будет. Он был человек авантюрного склада. Ему благоприятствовало и то, что война шла уже почти год и не могла не вызвать определенных трудностей у населения. И он обратился к путиловским рабочим, среди которых был популярен. И Путиловский завод забастовал. В самом начале забастовка формально носила экономический характер. Но вообще-то остановить в разгаре войны крупнейший машиностроительный завод страны – это уже не только экономика. Впрочем, очень быстро забастовка распространилась на другие предприятия Петербурга, и экономические требования стали дополняться политическими, требованием введения Конституции. В Питере было много грамотных рабочих, знавших, что это такое, а тем, кто не знал, объяснили, что министры у царя – глупые, их надо заменить. Еще раз напоминаю: вся страна сверху донизу была потрясена падением Порт-Артура. Гапон стремительно превращался в лидера общероссийского масштаба. И вот 9 января 1905 года огромные толпы двинулись к Зимнему дворцу.

В советской литературе любили подчеркивать царские преступления.

Особо отмечали, что толпа шла с портретами царя. Портреты были, но очень часто соседствовали с политическими лозунгами против самодержавия. Как бы то ни было, кровопролитие 9 января с применением военной силы оказалось, конечно, ошибкой царя. Гапон был взбешен. Спасенный в тот день Гутенбергом, он написал огненное воззвание против царя, затем бежал за границу – тоже с помощью Рутенберга. Он вынырнул в Вене. А в России продолжал развиваться революционный кризис – настоящий подарок для Японии. В Германии и Австрии издавна (уже более полувека) прикармливали русских революционеров. Гапона встретили в Вене на ура. Он попал в центр внимания. Но там скоро разобрались, что эта птица – полета невысокого. Такие эмигранты становятся сенсацией, но скоро мода на них проходит, и их быстро забывают. Это узнал на своей шкуре Гапон. И вот, когда слава его погасла и он не знал, что делать дальше, к нему «подъехали» тайные агенты русской разведки. И предложили снова сотрудничать с ними, как когда-то, во времена Зубатова. Они брались «нелегально» переправить Гапона обратно в Россию, а уж там он должен был, используя старые связи, вступить в контакт с революционерами и выдать их властям. Гапон согласился и «нелегально» появился в Петербурге после годового отсутствия. В России революционный кризис к тому времени уже прошел свой пик. В конце 1905 года было подавлено восстание в Москве. Стали заметны признаки спада революции. Гапон встретился с Рутенбергом и предложил заработать на выдаче революционеров властям. Рутенберг ответил, что должен подумать. Новую встречу назначил в маленьком дачном поселке под Петербургом. Зимой там почти не было жителей. В пустой даче они встретились снова. Гапон повторил свое предложение. Рутенберг открыл дверь в соседнюю комнату, и оттуда вышла группа путиловских рабочих, знавших Гапона по былым временам. Через несколько дней полиция нашла труп – Гапон был повешен. Но и Рутенбергу скоро пришлось уносить ноги. Революция выдыхалась, а гибель Гапона ему, конечно, не простили бы. Он «вынырнул» в Италии. Вскоре к нему приехала жена с детьми (власти не чинили препятствий!). Сперва ему, конечно, пришлось нелегко. Выручил Горький – одолжил денег. Со временем все наладилось, и деньги Рутенберг вернул – инженер он был хороший и, соответственно, хорошо устроился на Западе. Он поддерживал связь со своими эсерами, и мало кто знал, что у него стал все больше расти интерес к еврейским делам. Вроде бы он даже официально вернулся в иудаизм, пройдя все положенные отступнику наказания. Но оставим Рутенберга до поры, мы с ним еще встретимся. Нам пора в Россию.

Глава двадцать девятая
Самооборона

Еврейская самооборона действовала. Не всегда, правда, хорошо, – например, в Киеве ее беспомощные выстрелы лишь злили погромщиков. Я верю книге Шульгина «Дни» и очень ее всем рекомендую. Но из этой книги видно, каково было отношение властей, – пока бушует погром, в городе почти нет войск. Но затем, когда вдруг проходит слух, что евреи готовы перейти в контрнаступление, – войска тут же появляются, даже с артиллерией! Но были места, где еврейская самооборона показала себя достойно. В Одессе погром шел пять дней и ночей. Самооборона насчитывала в Одессе две тысячи участников, и они действовали. В общем, это не так уж и много для города, где жило сто пятьдесят тысяч евреев. Но и не кишиневский позор. В большинстве городов хватало двухсот-трехсот вооруженных человек. Оружие (почти всегда пистолеты) было, конечно, проблемой. На самооборону средства собирались в России. Богатые евреи боялись давать деньги – боялись осложнений с властями. Боялись и евреев-социалистов. Говорили, что снова выручил Ротшильд (на сей раз, конечно, тайными пожертвованиями). Американские евреи тоже собирали деньги и пытались слать оружие. Власти боролись с еврейской самообороной всеми силами, то есть выставляли против нее войска. Но когда город наполнялся военными, погром обычно все-таки стихал. Бывали, правда, случаи, когда войска втягивались в погром, но не часто. (Особенно знаменитым стал такой случай летом 1906 года, в Белостоке, вызвавший, кстати, бурю в Думе.) А в общем, это было куда страшнее, чем в старые добрые времена 1881–1882 годов. Было убито не менее тысячи евреев, несколько тысяч ранено. Теперь уже нельзя было сказать, что русская общественность отмахивается от проблемы. Были антипогромные воззвания, подписанные известными писателями, крупными общественными деятелями, видными представителями православного духовенства. Но толку от этого было чуть.

Тут надо обсудить щекотливый вопрос. А что же толкало погромщиков навстречу еврейской самообороне? Она ведь была совсем не безобидна, и громилы тоже несли потери (обычно все-таки меньшие, чем евреи). Увы, вовсе не всегда антисемиты – это отребье. В данном же случае, по-видимому, большая часть была уверена, что делает патриотическое дело – защищает Царя и Отечество от жидовской «леворуции» (революции). Тут уж нечего жалеть свою голову. И тем более голову жида, даже если раньше был с ним знаком и покупал что-то в его лавке. Встречались, конечно, среди погромщиков и уголовники, и садисты. Но не они преобладали в погромной толпе, а те, кто считал себя порядочными людьми. А поведение властей, негласную поддержку которых они чувствовали, убеждало громил в собственной правоте[5]5
  Неофициальная, но вполне легальная поддержка погромщикам оказывалась. Витте, к примеру, в своих мемуарах пишет о печатавшихся в жандармском управлении погромных листовках.


[Закрыть]. И никакая еврейская самооборона их не пугала. И тут встает еще один деликатный вопрос. А выигрывала ли революция от широкого участия в ней евреев? Жаботинский сильно в этом сомневался. Ибо монархисты пользовались широким участием евреев в революционном движении, чтобы доказать, что все это еврейское дело, а не русское, не православное. (А одно поколение назад – это было дело польское, католическое, западное.) И пропаганда эта имела успех. (Очень советую прочитать фельетон Жаботинского «Еврейская крамола».)

Во всех этих грозных событиях Трумпельдор, по не зависящим от него обстоятельствам, не участвовал: он был далеко – в японском плену.

Глава тридцатая
Пролетариат

Существует легенда (на сей раз не сионистская), что рабочий класс выступал против погромщиков. Сознательные рабочие якобы защищали евреев. Я думал раньше, что это большевистское мифотворчество. Но оказалось – нет! Эта легенда родилась еще до 1917 года. И в нее верили. Совершенно непонятно, как она возникла. Я пытался исследовать вопрос о роли рабочих и вот что нашел: во-первых, в момент революционного подъема в Петербурге из самых верхов (от генерал-губернатора) раздался призыв к русским патриотам: выйти на улицы города и делом доказать свою преданность престолу и Отечеству. В ответ на это Троцкий заявил, что он выведет на улицы двенадцать тысяч организованных рабочих. И поглядим, кто кого! Погром в Питере не состоялся. Но неясно, во-первых, действительно ли власти хотели этого погрома (все-таки столица) или блефовали. Во-вторых, неясно, мог ли Троцкий вывести рабочих на улицы для защиты «жидов и студентов» или блефовал (успешно).

Потом – Полтава. Рабочие там действительно давали понять, что они против погрома. Но это случай исключительный. В Полтаве жил Короленко – наш старый знакомый. В Полтаве он пользовался огромным авторитетом во всех слоях общества (и у рабочих тоже) и использовал этот авторитет для борьбы с погромными настроениями, проявляя при этом личную храбрость. Но мало на земле таких людей.

Далее, Ревель (Таллинн). Там была организована рабочая дружина для борьбы с возможным погромом. Случай абсолютно не типичный, ибо создана она была властями. Официально ведь не было приказа «бить жидов». И тамошний губернатор, человек достойный, принял меры к сохранению спокойствия в городе. Такое редко, но бывало.

И наконец, Луганск. Об этом случае сам Владимир Ильич Ленин однажды сказать изволил! Но, увы, кроме самых общих фраз, что рабочие прогнали погромных агитаторов, ничего об этом событии я не нашел, хотя его поминали в книгах против сионистов, ссылаясь на Ленина, а книг этих в СССР после Шестидневной войны более чем хватало. Предположим, все так и было, честь и слава тогдашним луганским рабочим. Но, увы, они были исключением, которое не опровергает правила. А горькая истина состоит в том, что неизмеримо чаще рабочая масса активно участвовала в то время в погромах. Предположим, что был еще какой-то случай, который я проморгал. Картины это не меняет. Правда, надо сказать, что в отрядах еврейской самообороны сражалось какое-то количество русских людей, были среди них и рабочие. Честь им и слава. Но во-первых, таких героев было мало, во-вторых, рабочие и там большинства, кажется, не составляли. (Статистики, разумеется, нет.)

Тогда же на всю Россию стало известно имя русского студента Блинова. Он погиб, сражаясь в рядах еврейской самообороны в Житомире. Были и другие герои. Но еще раз подчеркиваю: массовым это явление не было. Христиане-добровольцы, выходцы из всех слоев общества (были даже из дворян), вступали в еврейские отряды по личной инициативе. Но мало их было, и не делали они погоды.

В конце 1906 года революция пошла на спад, и погромная волна – тоже.

Глава тридцать первая
Дела польские

Теперь пора ввести в наш рассказ еще один персонаж. Это не еврей, а поляк. С конца XVIII века борьба Польши за свободу представляла собой картину величественную. Там не было недостатка в отваге, но наблюдался явный недостаток рационального мышления. В войнах XIX века все враги России, от Наполеона до Шамиля, имели поляков в своих рядах. Но удачный момент всегда упускался, никогда не умели рассчитать время, не умели организоваться, да и обстановка не благоприятствовала. Не было у поляков тыла – Пруссия (Германия) и Австрия (Австро-Венгрия) тоже отхватили куски Польши и помогали России против поляков, а сочувствовавшие Франция и Англия были далеко. «Самозабвенные польские восстания» (выражение Солженицына) терпели неудачи, и на поляков обрушивались репрессии, но несокрушим был их дух. «Еще Польша не погибла, коль живы мы сами!» (Сравните: «И пока жив еще хоть один еврей – жива будет наша надежда», – это строки из сионистского гимна «Надежда» – «А-Тиква».) И поляки, проиграв очередное восстание, уже думали о следующем.

У начала той борьбы стоял Т. Костюшко. Памятник ему стоит в Вашингтоне. Ибо прежде, чем стать польским героем, он сражался за независимость США. Это был человек редких моральных качеств. В Польше он оставил добрую память у евреев (в его армии был даже еврейский полк). В Америке он оставил добрую память у негров. Ибо все свое американское имущество (а его хорошо наградили за участие в Войне за независимость) он завещал на выкуп негритянских детей из рабства и на их профессиональное обучение. И умеренные, прагматичные негритянские лидеры конца XIX века брали его за образец. За образец его брали и в Польше, но его благородства, увы, не унаследовали. Плохо относились поляки к евреям, и чем дальше – тем хуже. Были исключения, но они не опровергали правила. «Я всю жизнь старалась достичь дружбы между вашим народом и моим, да так и не преуспела», – сказала уже пожилая польская писательница Ожешко молодому Жаботинскому.

После этого вступления я представляю нового персонажа, Юзефа (Иосефа) Пилсудского. Он потребуется нам и для этой сказки, и для следующей. Он был одним из самых знаменитых людей первой половины XX века. Выходец из знатной, но небогатой польско-литовской семьи. До девятнадцати лет мы не находим в его биографии ничего примечательного. Кончил гимназию в Вильно, поступил в Харьковский университет на медицинский факультет. Проучился один год. И вдруг все рухнуло. Его старший брат, Бронислав Пилсудский, был схвачен за участие в подготовке покушения на Александра III. По тому же делу был схвачен Александр Ульянов – старший брат Ленина. Пройдет тридцать три года, и пути младших братьев разойдутся. Именно Юзеф Пилсудский перечеркнет мечты Ленина о мировой революции. Но это будет потом – в 1920 году. А пока – Юзефа тоже схватили, он что-то перевез по просьбе старшего брата. Вроде и сам не знал, что везет. Брониславу дали пятнадцать лет каторги. Сперва хотели даже казнить. (Александра Ульянова, как известно, казнили.) А Юзефа даже не судили. В административном порядке сослали на пять лет в Сибирь. Через пять лет из Сибири вернулся готовый революционер. Он тогда был весьма заражен марксизмом, к религии же оставался равнодушен – перешел из католичества в протестантизм, чтобы жениться. (Как тут не вспомнить Рутенберга. Им всем тогда на религию было плевать.) Потом об этом неудобном для польского лидера факте старались не вспоминать, хотя он и вернулся вновь в католичество (опять же как Рутенберг).

Юзеф стал видным польским социалистом. Выпускал нелегальную газету «Работник», держал связь с русскими товарищами. И мало кто понимал, что все это для него – продолжение старой польской политики: против русского царя хоть с самим дьяволом. Пока что других союзников, кроме революционеров, видно не было. Таким же прагматичным было и его отношение к евреям. Он нас не любил, но и не травил (уже хорошо!). Раз уж есть евреи, пусть будет от них благо, а не вред Польше. Нечего евреев превращать во врагов. Во врагах у Польши недостатка не отмечается. (А его дочери со временем покажут в еврейском вопросе примеры благородства.) В самом начале XX века (начало 1900 года) его и жену взяли с «поличным» – власти накрыли подпольную типографию «Работник». За него теперь уж взялись по-настоящему (жену скоро отпустили). Сидел он в 10-м павильоне Варшавской цитадели. Место это памятно поколениям польских революционеров. Побег оттуда считался невозможным. Обычно делали так: старались добиться перевода в больницу, а уж оттуда бежать. Прием этот использовали часто и до, и после Пилсудского. Пилсудский симулировал помешательство (была в начале века у революционеров такая мода). Своего он добился – отправили на экспертизу в Петербург. Конечно, в закрытое отделение, но все-таки это был не 10-й павильон Варшавской цитадели. Там нашелся и врач-поляк. Он принес одежду, и в один прекрасный день переодевшийся в гражданский костюм Пилсудский покинул больницу под видом уходящего посетителя. А уж дальше его опекали петербургские товарищи, с которыми он был знаком по революционному подполью. В конце концов он сумел уехать в Лондон.

Меж тем на горизонте появился новый возможный союзник, то есть новый враг России – Япония. Пилсудский вступает в контакт в японской разведкой и мечтает о создании польской национальной части из военнопленных-поляков в составе японской армии. До этого дело тогда не дошло, но денежную помощь японцы ему оказали. Они не прогадали. Разгоравшийся в Российской империи в 1905 году революционный кризис был им очень на руку. В революции 1905–1907 годов Пилсудский участвовал активно. Он возглавлял наиболее радикальное крыло польских социалистов. Самым громким его делом стал успешный, но кровавый налет возглавляемого им небольшого отряда на поезд, перевозивший деньги. Сегодня сказали бы – терроризм.

Пока что все типично – человек, сделавший ненависть к России своей судьбой и профессией. Бесспорно, смелый. Их много было среди поляков. Но этот был еще и умный. Поражение первой русской революции заставило его начать поиски новых союзников. И не традиционных. До сих пор в лице Германии и Австро-Венгрии видели польские националисты врагов – участников раздела Польши. Но в начале XX века отношения этих стран с Россией стали уже достаточно плохими. Австро-Германский союз противостоял Франко-Российскому (чуть позже – Англо-Франко-Российскому). И все больше пахло большой войной в Европе. Тут и мог возникнуть шанс для Польши. Австро-Венгрия нравилась Пилсудскому больше Германии. Во-первых, католическая страна (а он уже начал понимать, что это важно для поляков). Во-вторых и главных, в Вене уже отказались от планов «онемечить» восточные окраины. Так что поляки в австрийской Галиции (Львов и Краков) чувствовали себя относительно свободно. Официально у них не было той широкой автономии, что была у венгров. Но фактически – она существовала. Итак, Пилсудский решил попытать счастья в Австро-Венгрии, и расчет на сей раз оказался верным. Я уже писал, что в немецких столицах издавна привечали русских революционеров На сей раз прикормили польского. И уж он-то был не Гапон! Оставим его пока в Австро-Венгрии. Мы его еще встретим.

Глава тридцать вторая
Социалистический сионизм

Вернемся к нашим еврейским делам. Теперь время поговорить о сионистах-социалистах. Смерть Герцля в 1904 году означала для них падение всяческих преград. Тогдашние социалисты мечтали перестроить мир и тишину презирали. «Так молния, словно пылающий меч, проходит тропою грома!» Тогдашних левых мещанин, мирный обыватель, пугался. Тут любопытно вот что: в начале, когда социалистический сионизм только появился, Вейцман считал его «чумой». И это несмотря на то, что социалисты разделяли его антирелигиозные взгляды. Но с годами, после смерти Герцля, Вейцман сбавил тон. Потихоньку-помаленьку, несмотря на все яростные столкновения, он начал сближаться с социалистами-сионистами. К 30-м годам он, тогда очень видная фигура, уже разделял многие их воззрения, хотя настоящим социалистом все-таки не стал.

Эволюция Жаботинского была прямо противоположной. В начале XX века он защищал «Поалей-Цион» от «мещанских элементов в сионистском движении» – выражение Жаботинского. Указывал, что это большой успех, что еврейский пролетариат, который был раньше против еврейского государства, теперь становится частью сионистского движения, что пролетариат нужно всячески поддерживать. А в 20-е годы его назовут «врагом рабочих», ибо он будет против диктатуры пролетариата в Земле Израильской. Но все это далеко впереди, за хронологическими рамками биографии Трумпельдора. Трумпельдор погиб в 1920 году.

Я не случайно рассказал о Пилсудском. И не случайно сходство отдельных фактов в биографиях его и Рутенберга – оно прослеживается и дальше. Ибо, конечно, угнетенные нации давали относительно больше людей в революционные партии. Революционеры хотели перевернуть мир. «Кто был ничем, тот станет всем». Для угнетенных наций, которые были «ничем», это безоговорочно подходило. Где у этих людей кончались благородные интернациональные мечты и начинался циничный националистический расчет (который и привел их к успеху)? Я думаю, люди типа Пилсудского и Рутенберга сами не всегда это понимали. Одно в другое могло переходить плавно, могло и скачком (как у Бернарда Лазара – см. гл. 10). Для меня сейчас важно, что в социалисты тогда шли люди незаурядные, с горячим сердцем. Такова была «маска времени». Потому из них и состоял какое-то время авангард сионизма. В. И. Ленин в те годы жаловался, что марксизм стал столь модным, что проникает и в движения, по сути своей антимарксистские. В сионизм марксизм действительно проник. Что ж, евреи болеют всеми человеческими болезнями. Но тут надо сказать, касаемо нашего сходства с другими, еще вот что. Всякое глобальное движение, распространяясь, теряет свой единый характер (христианство, марксизм). Его формально воспринимают очень многие, но начинают переделывать на свой лад, приспосабливая к условиям и потребностям своей группы или нации. Явление это до Первой мировой войны получило название «австромарксизм», ибо широко проявилось в многонациональной Австро-Венгрии. (В 1899 году австро-венгерская социал-демократическая партия распалась на шесть независимых национальных социал-демократических партий. С тех пор слово «австромарксизм» стало нарицательным для обозначения «немонолитных» общественных движений.) Люди далеко не всегда понимают только что изложенную истину. Им очень часто кажется, что только их направление в марксизме (или христианстве) истинно, остальное – искажение. Когда ленинский вариант марксизма, «большевизм», или «коммунизм», победил на время и широко распространился, с ним случилось то же самое – распад на течения. Коммунизм советский, китайский, югославский, еврокоммунизм. Но мы говорим сейчас о сионизме, где, по мере роста «вширь», стали возникать фракции. Это было неизбежно. Социалисты-сионисты считали свое направление единственно верным. И не только они.