Текст книги "Беспокойные герои. Иосиф Трумпельдор и Чарльз Орд Вингейт"

Автор книги: Илья Левит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 38 страниц)

Глава десятая
Все об этом кое-что слышали

Итак, «дело Дрейфуса». Что-нибудь о нем слышал почти каждый еврей. (Поэтому я до предела сокращаю детективную часть.) А вот все ли понимают, почему они знают о Дрейфусе? Ведь много с тех пор прошло над нами бед, куда более страшных. Но есть события, которые остаются в коллективной памяти. Это – осталось, потому что было переломным моментом. Чтобы было яснее, приведу пример. Лет за десять-одиннадцать до «дела Дрейфуса» шумело на всю Европу «Тис-Эсларское дело». Кто помнит о нем теперь? Тис-Эслар – маленький городок в Венгрии, на Дунае, забытый Богом и людьми, но однажды вошедший в историю. А случилось вот что… Пошла одна девочка лет пятнадцати по указу матери в лавку – купить, что надо по хозяйству. В лавку к еврею она пришла, что нужно – купила, а домой не вернулась. Конечно, подумали на евреев – им для мацы кровь нужна. Схватили нескольких. Люди все были простые: синагогальный служка, плотогоны (одна из традиционных еврейских профессий на Дунае). У синагогального служки нашелся сын-подросток. Он сперва все отрицал, но его посадили в подвал с крысами на ночь. (Разумеется, посторонним об этом не рассказывали, это уже потом выяснилось.) Удовольствие это было, видимо, маленькое, ибо он сломался и дал показания: «Я посмотрел в замочную скважину, увидел, как папа несет блюдечко с кровью». Потом, когда все стало раскручиваться обратно, в эту скважину посмотрели и убедились, что при всем желании ничего увидеть нельзя. Но это будет позже, а пока дело разгоралось. Гаденыш вошел во вкус. Он был в центре внимания, ему слали подарки. И он нес то, что от него хотели услышать. Так что был у нас свой Павлик Морозов. И вдруг вышла осечка. В Дунае обнаружили женский труп. Он пробыл в воде довольно долго, лицо было трудно узнать, но по одежде установили тело исчезнувшей девочки, еще сжимавшей в руке узелок с покупками. Видимо, на берегу Дуная плохо стало бедняжке, она упала в воду и захлебнулась. Несчастный случай. Но местные антисемиты не хотели отступать. Медики обследовали труп и заключили, что это труп другой женщины. Нашли, что нежная кожа на руках, – руки непривычны к физической работе, а девочка была из простых, работала, что труп принадлежит женщине, больной анемией, а девочка была здорова и т. д. и т. п. И было объявлено, что евреи подбросили труп другой женщины, обрядив его в одежду покойной девочки и снабдив узелком с покупками. Венгрия закипела, начались погромы. Было это вскоре после русской погромной волны 1881–1882 годов. Еврейское население Австро-Венгрии обладало равноправием уже лет пятнадцать, но равноправие равноправием, а погромы начались. Это, оказывается, может сочетаться. Но и евреи не сидели сложа руки. Из Вены прибыл профессор судебной медицины. Он заново освидетельствовал труп, нашел, что это труп девочки, дав научное объяснение всем произошедшим изменениям. Колесо завертелось в обратную сторону. Гаденыш покаялся во лжи. Евреи были оправданы. Все вздохнули с облегчением. Антисемитизм в Венгрии поутих. Все хорошо, что хорошо кончается.

Почему это, очень громкое в свое время дело быстро забыли? (Единственным его долговременным последствием стало то, что в университетскую программу обучения врачей ввели обязательный курс судебной медицины.) Евреи считали, что это рецидив средневекового мракобесия. Сцена была подходящая – захолустье. Евреи подходящие – малообразованные, местечковые. И сам ритуальный мотив попахивал средневековьем. И наконец, какой блестящий пример победы науки над средневековым мракобесием! Как тут не поверить в силу просвещения. И действительно, после этого дела получше стало евреям в Венгрии. А меж тем, не все тут было так хорошо. Ведь не к одному только средневековому невежеству все сводилось. Ведь был же и допрос с пристрастием – вспомните подвал с крысами! Но на этот раз – сорвалось. А улучшение отношения к евреям имело другую причину. Не только и не столько совесть тут была, но и расчет. В конце XIX века венгры, получившие очень широкую автономию в рамках Австро-Венгрии, вдруг заметили, что евреи им нужны. Венгрия тогда была примерно в 3 раза больше, чем теперь. Включала Словакию, Закарпатье, Трансильванию. На этой территории венгры не составляли большинства. Только вместе с евреями их получалось чуть больше 50 % (в тогдашних границах Венгрии). При этом евреи были удобны – не могли задумать территориального отделения. Вот и провозгласили евреев, к их радости, «венграми Моисеева вероисповедания». Но этими объяснениями евреи не забивали себе головы, предпочитая оптимистично смотреть на вещи, верить в силу разума, в науку и прогресс.

И тут грянуло «дело Дрейфуса». И казалось бы, это было куда менее страшно, чем «Тис-Эсларское дело». Обвиняли ведь не в ритуальном убийстве, а в шпионаже в пользу иностранной державы. Тут вроде бы ничего специфически еврейского. А потрясло куда сильнее. Совсем незадолго до «дела Дрейфуса» евреи Франции отпраздновали 100-летие со дня предоставления им равноправия. (Впервые в истории, во всяком случае, в Европе.) Вышел по этому поводу сборник статей, где признавали, что антисемитизм во Франции еще есть, но высказывалась уверенность, что если евреи будут «хорошими», то он исчезнет. Проводилась даже мысль об особой роли Франции в деле еврейского равноправия – мол, что если евреи пользуются где-либо благами равноправия, то обязаны этим Франции. У каждого еврея, имеющего гражданские права, две родины: во-первых, Франция, а во-вторых, страна, где он живет. Тем горше было прозрение евреев. Не только французских – всех западных и многих русских, тех, что не очнулись раньше. В Австро-Венгрии времен «Тис-Эсларского дела» равноправие евреев было еще делом новым. Во Франции евреи имели его уже поколениями. Париж уж точно был не Тис-Эслар. Но главное, сам Дрейфус уж очень отличался от тис-эсларских евреев. Примерно сто тридцать лет «маскилим» говорили евреям – станьте такими (как Дрейфус), и антисемитизм сам исчезнет. Столичный житель, образцовый кадровый офицер-артиллерист, человек не бедный. А оказалось все не так. Да, трудно было представить, что такой человек потребляет кровь христианских младенцев. Но ему зато можно было приписать иное, в чем не обвинишь тис-эсларских евреев. Новое время – новые песни. А бьет, как выяснилось, столь же метко. В Алжире, тогда французском, в Нанте, в Бордо дело дошло до погромов. В Париже погромов не учинили, но было к тому очень близко. Ротшильд (тот, который спас еврейские поселения в Земле Израильской) не осмелился даже слова сказать в защиту Дрейфуса, даже когда истина стала выплывать. А ведь были и такие евреи, что активно выступали против Дрейфуса, – своя рубашка ближе к телу. Вполне напоминало это советских евреев, ругавших Израиль на партсобраниях. Но были и другие евреи (как были они и в СССР). «Эти евреи вечно кричат о Дрейфусе, вечно заняты только одним – доказывают его невиновность, как будто в мире нет никаких других проблем», – так говорили тогда очень многие гои, и не только во Франции. Крики парижской толпы «Смерть евреям!» кого из западных евреев напугали, а в ком и разбудили еврейскую кровь. Герцль стал самым знаменитым из таких, но он был далеко не единственным. Поскольку пример Герцля хорошо известен, я кратко расскажу о другом таком же случае.

Бернар Лазар. До «дела Дрейфуса» сей французский еврей был активным и убежденным ассимилятором. Говорили, что иные его писания по еврейскому вопросу даже нравились антисемитам. Но этого мало. Он был очень-очень левым. Анархистом-социалистом. Но после «дела Дрейфуса» все меняется, притом быстро. Бернар Лазар стал одним из первых, кто выступил в защиту Дрейфуса. Его ретивость даже пугала родных Дрейфуса, хотя у того были замечательные родственники. Они сразу вступили в борьбу за него, но больше надеялись на адвокатов, поначалу боялись излишнего шума, а Бернар Лазар своими брошюрами добивался ровно обратного. Позднее родные Дрейфуса поняли, что без шума не обойтись. Но Лазар боролся не только брошюрами. Несмотря на плохое здоровье, он сражался «и пером, и шпагой», то есть дрался на дуэлях, ввязывался в уличные потасовки. А когда вся эта эпопея завершилась, он стал сионистом. В общем, очень похоже на историю одесских «маскилим». Правда, анархическая натура сказывалась. Он с трудом выносил организационные рамки и руководство Герцля. Умерли они оба (Герцль и Лазар) рано и почти одновременно. Поведение Лазара тем более достойно похвалы, что вообще-то все французские социалисты не спешили вступить в борьбу за Дрейфуса, указывая, что он из буржуазной семьи, что это свара среди буржуазии и т. д. В конце концов, правда, в какой-то мере вмешались, под влиянием Лазара. Кабы всегда все левые евреи вели себя так…

А теперь очередная сионистская легенда. В ту пору проживал в Париже человек, широко известный как писатель и врач-психиатр. Его читали «от Кремля до Альгамбры» – название одной из его книг – и в Новом Свете. Это был Макс Нордау (Зюдфельд). Как и Герцль – выходец из Венгрии, но уже давний парижанин. Как и Герцль – ассимилированный еврей. Многие его читатели и не знали, что он еврей. И вот говорит легенда, что пришел к нему Герцль (он тогда был в Париже корреспондентом газеты) и сказал: «Я, кажется, сошел с ума. Все, что мы делали до сих пор, все, на что надеялись, видится мне чепухой. Есть только один путь решения еврейского вопроса – воссоздание еврейского государства.» Выслушал его Нордау и ответил: «Трудно сказать, сумасшедший ты или нет. Но я иду с тобой». Так вновь родился сионизм.

Глава одиннадцатая
Евреи, поляки, русские

А теперь вернемся в Россию – главный оплот сионизма. В самый первый момент какой-нибудь шкловский или бердичевский обыватель обратил мало внимания на арест Дрейфуса. Мало ли где что бывает. Но вот пришли вести об антисемитской истерии, захлестнувшей Париж. И тут выяснилось, что «Хаскала» кое-чего достигла. Для всех этих местечковых портных, сапожников, извозчиков, «торговцев воздухом» в середине 90-х годов Франция была уже не некоей абстракцией. Но в данном случае их интересовала не Франция сама по себе. Она до Первой мировой войны привлекала к себе не так много местечковых евреев. Кроме богемы в Париж ехали разве что евреи-картузники (то есть шапочных дел мастера. Почему они возлюбили Париж – я не знаю, но это так). Франция была символом западного демократического мира. И все эти люди рассчитывали на него. Одни собирались ехать, другие держали отъезд, как запасной вариант, но все были уверены, что еврейский вопрос там решен бесповоротно. (В благоприятном для евреев смысле.) И вот оказалось, что это не так! Что и там может запылать земля под ногами у еврея. Горечь охватила еврейские массы Восточной Европы. Но «кому война, а кому – мать родна». В середине 90-х годов XIX века евреи начали понемногу читать газеты. Даже самые ортодоксальные евреи в самых глухих местечках уже не видали в чтении газет опасного новшества. (А лет двадцать назад еще было так.) Потому-то и разнеслась повсюду быстро весть о «деле Дрейфуса». Но все же газеты читало еще относительно немного евреев. Все сразу же переменилось в те дни. Газеты рвали друг у друга из рук. Тиражи их сказочно возросли. Это был золотой час для всех, кто был связан с еврейским газетным бизнесом. С того времени и пошла у евреев мода на ежедневное чтение газет. Меж тем в самой глухой дыре «черты оседлости» евреи без конца говорили о «деле Дрейфуса». У всех на устах были имена и защитников Дрейфуса, и врагов его. И стон стоял над местечками, когда суд вторично признал Дрейфуса виновным (1899 год). И эта реакция была важнее реакции французских евреев, ибо охватила миллионы. А во Франции (без Алжира) было всего сто тысяч евреев. Но надо особо сказать и о еврейской интеллигенции в России. О той, что жила вне «черты». Они, конечно, тоже были потрясены. Уж у них-то престиж Франции был высок, и они по большей части верили в прогресс и просвещение (т. е. в «Хаскалу»). Но было и особое обстоятельство, о котором тут надо поговорить. Дело в том, что в исконно русских областях приличные люди в ту пору не демонстрировали антисемитизма. Они могли не любить евреев, но прилюдно этого обычно не высказывали. А если бы позволили себе такое, все бы их осудили. Например, Куприн. Он не любил евреев, но мы узнали об этом только из частных писем, опубликованных после его смерти. Он не только не высказывался публично против нас, но и подписывал разные обращения в защиту гонимых евреев. Это считалось правилом хорошего тона. Тут было, кстати, резкое отличие от Польши. Чем хуже шли дела у поляков, тем большими антисемитами они становились – отводили душу на тех, кто был еще несчастнее их и беззащитнее. Это и само по себе показательно. Один угнетенный вовсе не всегда сочувствует другому. Но нам важно то, что антисемитизм в Польше сильно захватил интеллигенцию и студенчество. Исключения, конечно, были, но они не опровергали правила. Жаботинский говорил в ту эпоху, что с русским антисемитом-черносотенцем спорить нечего – это подонок, а вот польский антисемит может оказаться большим писателем. Но польские «губернии», как тогда говорили, были фактически в «черте», не о них сейчас речь. Итак, в России (вне «черты») интеллигенты стеснялись говорить «жидовская морда». Но был период, когда стесняться стали меньше, – во время «дела Дрейфуса», особенно поначалу, когда в виновность Дрейфуса верили. Россия издавна была под культурным влиянием Франции. Теперь же Франция и Россия стали союзниками против Германии – в Париже есть и по сей день мост Александра III. И вот, когда во Франции случился антисемитский взрыв, это вызвало отголосок не только в еврейских местечках, но и в русских городах. И многим еврейским интеллигентам довелось услышать от русских коллег то, чего они никогда не предполагали от них услышать. Такова была ситуация в российском еврействе. Ее сравнивали с развороченным муравейником. И тут в 1896 году вышла книга Герцля «Еврейское государство».

Глава двенадцатая
Простые евреи выражают свое мнение

Давно замечено, что Герцль ничего нового, умного, в сравнении с российскими сионистами, не сказал. Он был далеко от них и поначалу не читал их писаний. Все, что было у Герцля умного, уже было сказано. (А в его книге, кстати, вовсе не все умно – много наивного.) Главная мысль Герцля (как у Пинскера или Лилиенблюма) сводилась к тому, что решением еврейского вопроса может быть только еврейское государство. Это «русские» сионисты давно знали. В этом и была причина критики, раздавшейся со стороны некоторых сионистов. Они полагали, что шум, поднятый книгой, только помешает их практической деятельности в Земле Израильской, ибо привлечет к ней излишнее внимание турок. Герцль, в свою очередь, невысоко ставил практическую деятельность из-за ее небольшого размаха да еще и зависевшую от милости (и продажности) турок, – следовательно, считал он, ничего дельного на тот момент она дать не могла; когда поселения достигнут серьезных размеров, турки всячески начнут этому мешать. Сперва надо добиться каких-то политических гарантий, какой-то международно признанной автономии. Так родился спор «политических» и «практических» сионистов. В этом плане надо рассматривать и конфликт Герцля с Ротшильдом. Но споры между сионистами – это были домашние ссоры, семейные. Определились, однако, два противника, с которыми борьба предстояла куда более крутая. Религиозные круги и их противоположность – ассимилированные евреи, хорошо прижившиеся в рассеянии, которые вовсе не хотели, чтобы об их еврействе напоминали (и вообще чтобы о еврейском вопросе говорили). Что до религиозных, то атаки их были еще довольно вялыми – борьба по-настоящему разгорелась после смерти Герцля. Этому способствовало еще и то, что Герцль оказывал подчеркнутое уважение раввинам, хотя государство и предполагалось строить светское. Что до ассимилированных евреев, всех этих немцев «Моисеева вероисповедания» и т. д., то тут борьба началась сразу же. И характер носила яростный. Они называли Герцля «Адмором националистов» («Адмор» – хасидский вождь), чернил не жалели и использовали против него все свое влияние. Но у Герцля против них было оружие – Макс Нордау. «Мое лучшее приобретение», – говорил о нем Герцль. Нордау имел мировую известность, и это придавало сионизму респектабельность. Многие, слышавшие о Нордау, только теперь узнали, что он еврей. Он играл во времена Герцля ту же роль, что позднее Эйнштейн. Но дело решали не интеллигенция и не денежные тузы, но народные массы, и Герцль скоро почувствовал, что те на его стороне. Куда ни заносило его в ходе дипломатических переговоров – в лондонский Уайтчепел или на вокзал в Софии, простой еврейский люд встречал его с восторгом, с энтузиазмом, переходившим все границы. В какой-то мере этому помогали его царственная внешность и аристократические манеры, умение производить эффект. После выхода «Еврейского государства» враждебно настроенные венские ассимиляторы дали Герцлю презрительную, ироническую кличку: «Будущий еврейский царь». И вдруг оказалось, что простой люд зачастую в нем именно такого и видит. Сравнивали его и с Машиахом (Мессией). В чем была причина этого фантастического успеха?

Глава тринадцатая
Как воссоздается народ

Ну, во-первых, конечно, сказалось время его выступления – разгар «дела Дрейфуса». Но кроме того, он понял, как много значит реклама, чего его предшественники не понимали. Встречи Герцля с королями, Папой Римским, министрами не дали конкретных результатов (к чему приложили руку и влиятельные ассимилированные евреи), но иногда действие важнее результата. То, что Герцля принимают на самых верхах и именно как признанного главу всех евреев, производило впечатление на еврейское население. И на религиозных лидеров тоже. Это объясняет и умеренность выступлений раввинов-антисионистов против Герцля. С сотворения мира раввины предпочитали не критиковать чересчур «большого еврея». Особую роль сыграл Первый сионистский конгресс (Базель, 1897 год). Собственно, с того времени Герцля и признали лидером – и многие евреи, и остальной мир. Тут важно заметить: Герцлю очень помогало то, что был он человек состоятельный и на первые мероприятия, в том числе и на Первый сионистский конгресс, мог тратить свои личные деньги. Это не вызывало восторга в его семье, но без этого, наверное, вовсе ничего бы не вышло. Конгресс прошел с успехом невероятным, неслыханным. Начать с того, что депутатов было около двухсот, то есть в пять-шесть раз больше, чем на старых конгрессах палестинофилов. Но главное – невероятный, ни с чем не сравнимый взрыв энтузиазма, охвативший и делегатов, и гостей, и даже журналистов, приехавших, чтобы описать в прессе это диковинное событие. (Среди них были и неевреи.) Почти все вдруг поняли – происходит решительный поворот. Скепсис старых сионистов, с которым они ехали на конгресс, растаял. Молодые всю жизнь будут вспоминать этот конгресс как начало возрождения. Будут еще тысячи бед и редкие успехи, но никогда никто из тех, кто был тогда в Базеле, не забудут этого подъема духа! «С помощью подобных взрывов воссоздается народ», – скажет присутствовавший как гость «уайтчепельский Гомер», писатель Зангвиль (фигура, кстати, интересная). До самого провозглашения Государства Израиль не будет больше равного события. Сам Герцль это понял – понял, что основал еврейское государство, что лет через пятьдесят оно станет явью. (Более пессимистичный Нордау полагал, что для этого потребуется триста лет, но Герцль был ближе к истине.) На конгрессе приняли гимн, флаг, создали рабочие структуры, в общих чертах наметили программу действий. Герцля с того времени часто сравнивали с орлом, а его недолгую жизнь – с орлиным полетом. А теперь о впечатлении, которое «русские» произвели на Герцля. Удивительно, как мало знали западноевропейские евреи об «ост-юде». Герцль ожидал увидеть полудикарей, а увидел врачей, инженеров, юристов, бизнесменов, хорошо говоривших на разных языках. И вот выводы Герцля после знакомства с «русскими»: «Без русских евреев еврейское государство построить невозможно, но если со мной будут только одни русские евреи, то этого достаточно». (В число «русских» тогда входило большинство «поляков»). Так что первые сионистские конгрессы были важны еще и потому, что знакомили «европейцев» с «ост-юде».

Потом было много всякого. Праздник случается не каждый день. Политические комбинации Герцля не удавались – султан не давал Землю Израильскую, а другие сильные мира сего не хотели на него давить. Обстановка на следующих конгрессах была менее торжественной, но вовсе не всегда более деловой, – стали создаваться фракции. Возобновились схватки религиозных и нерелигиозных сионистов. Место покойного уже Могилевера занял рав Райнис. А более всех нападал на религиозных и даже на самого Герцля Вейцман за то, что тот благоволил к религиозным сионистам. Случались и интриги, было и неудовлетворение личных амбиций у некоторых. Все бывало. Кое о чем дальше расскажу. Но у огромного большинства уже не наступало разочарования. Сионизм жил и развивался, даже если и не было сиюминутных успехов.

Людям моего поколения памятно то пробуждение советских евреев, которое вызвала Шестидневная война (Солженицын сравнивал ее с библейским чудом). Дальше дела Израиля могли идти и не столь блестяще, но советские евреи в спячку уже не впадали. Что-то подобное случилось и в результате «дела Дрейфуса» и выступления Герцля. И еще одно. Как ни медленно шло освоение Земли Израильской, но оно шло. И к концу XIX века уже перерастало возможности Ротшильда, очень богатого и очень щедрого человека, но всего лишь частного лица. А Герцль создал обширную и сильную организацию. И она в дальнейшем смогла заняться и вопросами поселений, и еще много чем (включая самооборону от погромщиков), даже если сперва этим заниматься и не предполагалось.