Текст книги "Ковбой без обязательств (ЛП)"

Автор книги: Холли Рене

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– Ну, – голос Оуэна стал тише, предназначенный только для нее. – Поцелуй меня.

Лу наклонилась, коснулась его губ, затем провела ладонью по его щеке. Большой палец задержался у уголка рта, прежде чем она выпрямилась.

– Пойду закончу ужин, пока мои сыновья не умерли с голоду.

– Слава богу, – фыркнул Маккой, похлопав себя по плоскому животу. – Я думаю о твоей готовке еще с прошлого воскресенья.

– Ты можешь приходить есть и не по воскресеньям. Ты же знаешь, – Лу приподняла бровь и посмотрела на Маккоя.

Он просто указал на Кольта.

– Скажи это своему золотому мальчику. Он мне покоя не дает.

– Тут уже по колено, – простонал Кольт, опуская Руби на землю.

Его взгляд встретился с моим поверх ее головы. Я хотела отвернуться, но не смогла. Я ненавидела, что мое тело все еще реагирует на него, даже когда разум кричал вспомнить все причины, по которым я ушла.

– Я могу помочь? – слова вырвались слишком быстро, слишком нетерпеливо.

– Конечно. Пойдем, – Лу махнула мне рукой.

Облегчение накрыло меня волной. Повод двигаться, уйти с крыльца, вырваться из-под тяжести взгляда Кольта.

Руби подбежала ко мне и взяла за руку. Ее ладошка была теплой.

– Я тоже помогу!

Мы вошли внутрь, держась за руки. Руби запрыгнула на деревянный табурет у острова. Ноги глухо стукали о перекладины, пока она болтала ими. Я закатала рукава и вымыла руки, стараясь глубоко вдохнуть.

– Где я нужна? – спросила я.

Лу поставила перед нами большую керамическую миску с дымящейся картошкой.

– Разомнешь и добавишь молоко с маслом? Руби у меня в этом профи.

Лу улыбнулась внучке. Руби схватила деревянную ложку, лицо сосредоточенно сморщилось.

Мы вместе мешали картошку, наблюдая, как желтое масло тает и расползается. Когда кусочек картошки плюхнулся мне на футболку, Руби так рассмеялась, что фыркнула. Мы тут же начали спорить, кто мешает лучше.

– Лучше мешает? – я приподняла бровь, ткнув ее локтем, и вытерла футболку. – Скажи это картошке по всей столешнице и… – я указала на темное пятно. – …моей одежде.

Глаза Руби стали огромными и лукавыми.

– Это не я! Я вообще чистая!

Она ухмыльнулась, ямочки заиграли. Выражение лица было так похоже на Кольта, что у меня перехватило дыхание.

– Правда? – я макнула палец в картошку и подняла комочек, который медленно стекал по костяшке. Я поднесла его почти к ее лицу. – Скажи, что я мешаю лучше всех.

Руби взвизгнула и попыталась отступить к Лу, но между мной и островом ей было некуда деться. Она подняла руки, растопырив пальцы, и рассмеялась так звонко, что смех заполнил кухню.

– Никогда!

– Последний шанс, Руби Луиза. Иначе все окажется на этом милом носике.

Руби показала мне язык. Я улыбалась так широко, что болели щеки. Я провела пальцем по ее пуговке-носу, размазав маслянистую картошку по веснушкам.

– Блэр! – завизжала она от смеха.

Звук был таким чистым и живым, что я могла только смеяться вместе с ней. Она потянулась к миске, чтобы отомстить, но Лу ловким движением отодвинула ее.

– О нет, – покачала головой Лу. – В моей кухне вы беспорядок не устроите.

Ее глаза искрились, пока она вытирала стол полотенцем, не останавливаясь ни на секунду.

– Беги умываться, пока дядя Кой не зашел и не решил тебя попробовать на вкус.

Руби хихикнула, спрыгнула с табурета и побежала из кухни. У самого коридора она остановилась.

– Я сейчас вернусь, Блэр.

Она посмотрела на меня так, будто ей нужно было подтверждение, что я не уйду. Я дала его.

– Я здесь, – улыбнулась я. – Думаю о том, насколько я лучше мешаю.

Ее ответная улыбка заставила меня крепче вцепиться в край столешницы. Она снова побежала, шаги загрохотали по дому.

– Знаешь, – сказала Лу, бросив на меня взгляд, доставая булочки из духовки. – Я никогда не видела, чтобы Руби так тянулась к кому-то, как к тебе.

Она оперлась бедром о столешницу, скрестив руки на фартуке.

– Приятно слышать, как она так смеется.

Что-то в ее тоне заставило меня насторожиться. Я повернулась к ней полностью.

– Она кажется очень хорошей девочкой.

Я стерла с пальца остатки картошки, чувствуя себя слишком открытой под тяжестью ее взгляда.

– Так и есть, – ответила Лу, собирая столовые приборы и раскладывая их аккуратными стопками. – Она самая ласковая, но последние пару лет дались ей непросто.

Ее руки двигались быстро, выстраивая вилки и ножи, а голос, наоборот, стал медленнее и мягче.

– Даже несмотря на то, что мы все вокруг нее носимся.

Я не знала, что сказать и что именно она имеет в виду, но посмотрела через плечо туда, куда убежала Руби.

– Видно, как сильно ее любят, – наконец произнесла я и снова взглянула на Лу.

– Любят, – повторила она, сжав губы. – Но этого не всегда хватает, чтобы заполнить пустоту.

– Какую пустоту? – спросила я, хотя понимала, что не должна.

Лу не ответила сразу. Она взяла маленькую миску и начала аккуратно, размеренно смазывать верхушки булочек маслом. Тишина растянулась, и я уже пожалела, что задала вопрос.

– Прости. – Я покачала головой. – Мне не следовало…

– Ее мама ушла, – тихо сказала она, бросив взгляд в коридор. – С тех пор как Руби исполнилось три, они с Кольтом были вдвоем.

Слова упали между нами, как якорь. Я могла только смотреть на нее, не в силах осмыслить услышанное.

Ее мама ушла.

Слова Лу ударили больно. Боль расползлась и осела в груди. Руби ни разу не упоминала мать, а я не спрашивала. Мы смеялись, она тянулась ко мне, и мне даже в голову не пришло, что ее мамы рядом нет. Последние сутки я готовилась ненавидеть эту женщину, ревновать к жизни, которую она якобы построила с Кольтом и Руби. А ее здесь даже не было. Я завидовала жизни, которую она так и не осталась создавать.

Стыд накрыл меня, но следом пришло то, чего я не ожидала. Желание защитить.

Она ушла от Руби так же, как когда-то ушел мой отец.

Как и я уходила от людей, которые меня любили.

– Я… Я не знала, – выдохнула я.

Лу посмотрела на меня с тихой печалью.

– Кольт тебе не сказал?

Я поморщилась и рискнула бросить взгляд на заднее крыльцо. Они все еще были там. Джун сидела среди них и заставляла смеяться, но Кольт смотрел на меня сквозь стекло. Лицо его было непроницаемым. Наши взгляды встретились, он поднес бутылку к губам, а я отвернулась, чувствуя, как скручивает живот.

– Мы с Кольтом почти не разговаривали.

Лу оперлась ладонью о столешницу, будто собираясь с силами.

– Было нелегко, – сказала она так тихо, что я подошла ближе. – Кольт делает все, что может, но уже много лет тащит на себе всю семью. У Оуэна проблемы с сердцем, а потом… – она замялась. – Мы все думали, что она, может быть, вернется. Но она… – губы Лу сжались в тонкую линию. – Она позвонила всего один раз с тех пор, как ушла. Они не собирались жениться, и, по всей видимости, она просто не была готова стать матерью.

Лу вздохнула.

– Руби почти ее не помнит, но это не значит, что она ничего не чувствует.

С крыльца донесся раскатистый смех Хантера. Но здесь, на кухне, мы с Лу смотрели друг на друга. Ее руки дрожали, когда она потянулась за стопкой тарелок. Я быстро обошла остров и забрала их у нее.

– Я… – я закрыла глаза, горло сжала злость. – Как она могла уйти от нее?

Лу медленно выдохнула. Так, будто держала этот воздух в себе годами.

– Некоторые люди просто не созданы для того, чтобы оставаться, – сказала она, глядя мне в глаза. – А иногда лучшее, что ты можешь сделать, – это любить человека, даже когда он уходит.

Она вытерла руки о фартук резче, чем нужно, и посмотрела в сторону крыльца.

– Нам всем пришлось сплотиться, чтобы справляться, пока на Кольта легло столько ответственности из-за ранчо. Но мы следим за тем, чтобы Руби никогда не сомневалась, что она любима.

Вина скрутила меня не только из-за Руби, но и из-за Лу, Джун, из-за всех, кого я оставила. Я даже не смогла поднять телефон и позвонить Лу после всего, что она для меня сделала. Я была трусихой. Я так долго бежала, что не задумывалась, сколько всего оставила за спиной. Мне было слишком легко убедить себя, что уход касался только Кольта и меня. Но я убежала и от них тоже.

Взгляд Лу скользнул по моему лицу, и мне показалось, что она читает мысли, пока они проносятся в голове.

– Прости, – вырвалось у меня. – Мне следовало позвонить или написать, или… – я сглотнула. – Ты этого не заслужила.

Ее лицо смягчилось. Она взяла мою руку в свою. Ладонь была теплой, хватка – крепкой.

– Ох, девочка моя. Я не это имела в виду. Тебе не за что извиняться. По крайней мере передо мной.

Она сжала мою руку, и мне стоило огромных усилий не рассыпаться.

– Нам всем приходится делать то, что нужно, чтобы выжить в этом мире.

Я опустила взгляд на ее руку, на золотое кольцо, и боль в груди стала давящей. Она пульсировала в легких, будто я тонула в собственном воздухе.

– Я по тебе скучала, – сказала я дрожащим голосом. – Я так скучала по всем, но я… – следующие слова застряли. Я вдруг почувствовала себя маленькой и глупой. – Мы с Кольтом…

Лу отпустила мою руку только затем, чтобы притянуть меня к себе. Она обняла меня за плечи и мягко покачала.

– Я знаю, – прошептала она мне в щеку.

Я глубоко вдохнула, и Лу чуть отстранилась, чтобы увидеть мое лицо.

– Можно тебя кое о чем спросить? – тихо сказала она. Я кивнула. – Почему ты послушала отца после всего, через что прошла, чтобы остаться здесь? Почему ты уехала?

В ее глазах была надежда. Будто я все еще могла сказать, что это было недоразумение, какая-то шутка вселенной. Я могла бы солгать. Но ей – никогда.

– Кольт сказал мне уехать.

Голос сорвался, и боль в нем было невозможно скрыть.

– Он сказал, что так будет лучше для нас, что нам обоим нужно пространство, и что я… – грудь сжало так, будто все годы, которые я пыталась забыть ту ночь, рухнули разом. – Что отец может дать мне то, чего я никогда не найду здесь. Он мог оплатить колледж и позаботиться обо мне.

Я сглотнула, часто моргая, но жжение в глазах не уходило. Воспоминание о той ночи – как я кричала на него, умоляла не делать этого, как он стоял с сжатой челюстью, позволяя нам сгореть дотла, – никуда не исчезло, как бы я ни старалась.

– Он сказал, что больше не может быть тем, кто это делает, – я вдохнула так глубоко, что легкие запекло. – Что я тяну его назад.

Стеклянная дверь на крыльцо с громким визгом распахнулась, и я вздрогнула, отступая от Лу, когда за спиной послышались шаги. Слезинка скатилась по щеке. Я судорожно смахнула ее ладонью, натягивая улыбку.

– Блэр, – окликнула Лу. В голосе звучала тревога.

Но я уже отступала. Каждый шаг уносил меня дальше от правды, которую я только что рассыпала по ее кухне.

– Я сейчас вернусь, – бросила я через плечо. Голос дрожал, как бы отчаянно я ни старалась звучать обычно. – Мне нужно в ванную. Быстро.

Я почти побежала по коридору, туда, где исчезла Руби. С каждым шагом зрение плыло.

В коридоре было темнее и прохладнее. Я не прошла и нескольких шагов, как почти врезалась в широкую грудь.

Кольт.

Его руки мгновенно взлетели, удерживая меня. Я перестала дышать. Конечно, это оказался он. Его запах окутал меня, когда он наклонился, чтобы заглянуть мне в глаза. Я молилась, чтобы он не заметил слез, готовых прорваться.

Я попыталась проскользнуть мимо, но он не отпустил. Он стоял, обхватив ладонями мои руки сзади. Большие пальцы выводили крошечные, невидимые круги. Давление было почти неощутимым, но каждое движение ощущалось клеймом, от которого не уйти.

– Что случилось? – голос был мягким и требовательным одновременно.

Я попыталась отвернуться, но он наклонил голову, снова ловя мой взгляд.

– Ничего, – солгала я, вонзив зубы во внутреннюю сторону щеки. – Твоя мама меня загоняла. Мне просто нужна минута.

Тело выдало меня. Я потянулась к нему, даже пытаясь отстраниться.

– Ты никогда не умела врать.

В синеве его глаз было слишком много заботы. Я не выдержала и отвела взгляд.

– Со мной все в порядке. Я не твоя забота.

Я заставила себя вырваться из его рук. Он меня не остановил.

Глава 9. КОЛЬТ

Я с размаху вогнал столб вниз, плечи жгло от протеста. Столб ушел в землю еще на полсантиметра и встал намертво.

Участок колючей проволоки, который нужно было починить еще на прошлой неделе, теперь требовал полной замены, и я уже порезался раз шесть, вытаскивая поврежденную секцию из земли. Пот стекал соленой дорожкой между глаз и жег адски, но я был ему благодарен. Я был благодарен всему, что выталкивало Блэр из головы.

Я выдохнул, стер пот со лба и размял плечи. Потом снова ударил и столб чуть подался. Наконец он сдался и ушел достаточно глубоко, чтобы можно было перейти к следующему. Я сжал и разжал пальцы, позволяя боли заякорить меня. Только это и имело смысл.

С заборами все просто. Чистая арифметика.

Остальное – нет. Счет за корм нужно оплатить к пятнице, дизель опять подорожал, и надо звонить ветеринару, пусть приедет и посмотрит одну из наших лошадей. Запись отца к кардиологу нависала над маминым календарем, как грозовая туча, и мы все делали вид, что не боимся того, что могут найти на этот раз. А Руби… черт, у Руби скоро начинаются занятия танцами.

Прошлой ночью Руби почти заснула, прежде чем прошептала:

– А Блэр может пойти со мной на танцы?

Не требуя, просто надеясь, той хрупкой надеждой, от которой хочется пообещать весь мир и разорвать себя изнутри, когда не можешь этого сделать.

Мать Руби ушла, когда ей было три года, оставив моей дочери настороженность во взгляде – такую, какой не должно быть ни у одного ребенка. И все же к Блэр она прижалась без раздумий. Я хотел ненавидеть Блэр за это – за то, что она уже вырезала себя в жизни Руби, словно ей там и место, прекрасно понимая, что неизбежно причинит боль, когда уйдет.

А потом я вспоминал ее на кухне моей матери: напряженные плечи, взгляд, преследуемый чем-то безымянным. И злость таяла, превращаясь во что-то хуже. В отчаянное желание защитить и ее тоже. В ее глазах было столько боли – она моргала, и маска возвращалась на место, легкие улыбки, пока она садилась рядом с Руби за ужином. Преображение было таким безупречным, что у меня дрожали руки, наполовину от бессилия, что она так умело прячется, наполовину от желания протянуть руку через стол и коснуться ее лица, проверить, почувствую ли я шов, где исчезает настоящая Блэр.

Воспоминания о ней преследовали меня, подстерегали у каждого столба, у каждой поилки, на каждом клочке земли, где я когда-то гонялся за ней по этим полям. На этом ранчо не было ни одного акра, который не помнил бы ее имени.

Я не мог от нее отделаться. Ни в голове, ни в тонком пространстве под ребрами, где вся злость, что я когда-либо носил в себе, менялась на нечто более отчаянное.

Я хотел оттащить Руби подальше от надежды. Я мог пережить еще один удар, если понадобится. Я уже переживал это раньше, но не был уверен, что моя девочка сможет.

Следующий столб пошел легче. Ладони уже онемели, а мысли наконец скользнули в ту прохладную пустоту, которую дает тяжелый труд. Я наслаждался ощущением контроля, надежностью дерева и проволоки.

Назначение забора не перепутаешь.

Держать свое внутри. Держать чужое снаружи.

Я умел строить заборы и умел запирать их наглухо. Я держал Руби в безопасности за проволокой, пока сам принимал на себя колючки. Все работало, пока Блэр не вернулась в город. Она всегда находила щели в моей бдительности, проскальзывала сквозь них прежде, чем я успевал это понять.

Когда мы были детьми, мир казался простым. Была эта земля, моя семья, Блэр и будущее – такое яркое, что я мог закрыть глаза и увидеть каждую чертову деталь. Мы ехали по проселкам с открытыми окнами, моя рука лежала на ее голом бедре. Она клала голову мне на плечо и говорила, что никогда не хотела быть нигде больше.

Я верил ей, потому что хотел этого и сам.

Я хотел этого сильнее всего на свете, но это было до того, как все усложнилось. До того, как земля начала ускользать у меня из рук, до того, как тело отца ослабло, до того, как я понял, что одной любви недостаточно, чтобы удержать ее здесь.

Я снова ударил по столбу, ставя второй на место, потом опустил кол на землю и вытер лицо краем футболки. Перешел к проволоке, натянул ее и закрутил пассатижами. Шип впился мне в запястье, я работал неосторожно, но я принял эту боль с благодарностью. Я принимал все, что удерживало меня в настоящем и не давало задерживаться на том, что могло бы быть.

Но мой разум был злобной скотиной, и ему было плевать, что я не хочу о ней думать. Я не мог остановить это, что бы ни делал. Я все еще видел себя семнадцатилетним, возящимся с таким же куском проволоки, только тогда Блэр сидела на капоте моего грузовика в обрезанных шортах. Она вытягивала ноги вперед, и ее смех кружил вокруг меня. Она дразнила меня за каждое ругательство, за каждое дурное настроение, а когда я наконец срывался и говорил ей подойти и доказать, что она справится лучше, чем я, – она именно это и делала.

Но забор так и не чинился, потому что я хватал ее за талию прежде, чем она успевала что-то сделать, и целовал до потери рассудка.

Мы провели так тысячу дней и тысячу ночей под одними и теми же звездами – ее кожа прижата к моей, ее кудри запутаны в моих пальцах, и мы оба клялись никогда не позволить миру разлучить нас.

Но обещания – всего лишь слова, а слова рассыпались, когда появился ее отец с предложением жизни, которую я никогда не смог бы ей дать, и с угрозами отнять все.

Я закрыл глаза и снова оказался тем летом, когда мир Блэр и мой перевернулся наизнанку.

Ее мать лежала в земле всего несколько недель, когда отец позвонил и потребовал, чтобы Блэр переехала к нему. Он не хотел Блэр так, как должен хотеть отец дочь. Почти всю ее жизнь он был где-то в стороне и начал звонить лишь тогда, когда стартовала его кампания в сенат. Сначала раз в две недели, потом каждое воскресенье. Он всегда спрашивал, какие у Блэр планы после выпуска, всегда уговаривал ее переехать к нему, поступить учиться.

И каждый раз, отказывая ему, она смотрела на меня.

Ему было на нее наплевать. По-настоящему – нет. Его волновало, как она смотрится рядом с ним. Его волновали статьи в газетах, пачкающие образ безупречного семьянина. Он хотел Блэр, потому что она принадлежала ему, а в тесном, холодном мире политики семья – всего лишь собственность, рычаг давления, витрина.

Блэр верила, что если будет продолжать говорить «нет», если будет держаться за меня и за это место, он отступит от судебной борьбы за опеку с Джун и снова исчезнет, как исчезал всегда.

Но тем летом он приехал лично – дорогие костюмы, выверенные улыбки – и сразу дал понять, чего хочет. Она поедет в колледж. И поедет с ним. А когда и этого оказалось мало, начались угрозы.

Тогда я понял, насколько мало у меня власти в этом мире. Отец уже тогда мотался по врачам, хотя мы еще не осознавали, насколько все серьезно, и каждый день на ранчо ощущался как ожидание следующего удара. Я едва держался, едва справлялся с тем давлением, которое семья на меня возлагала, и тут отец Блэр появился на моей земле с документами в руке и самодовольной улыбкой.

Я никогда не забуду, как он выглядел, прислонившись к моему забору и постукивая сложенными бумагами по дереву.

– Знаешь, Кольт, – протянул он. – Было бы жаль, если бы со всем этим что-нибудь случилось.

Он повернул голову, глядя на горизонт, на землю, за которую мой отец едва не угробил себя.

– Неважно, что ты скажешь. – Тогда я был так уверен. Так глуп. – Блэр никогда не поедет с тобой. Уиллоу Гроув – ее дом. Я – ее дом. Ей почти восемнадцать. Это ее выбор.

Он снова постучал бумагами, а потом протянул их мне. Руки у меня дрожали, когда я их взял.

– Один иск, одна попытка оспорить завещание Мэй и все застрянет в судах. Дом Джун, дом твоих родителей, земля, которую Блэр должна унаследовать.

Я уставился на документ на собственность Джун и залог, где подписи моих родителей стояли прямо под подписью Джун. Дата – вскоре после того, как мать Блэр заболела, незадолго до начала лечения.

Кровь отхлынула от лица, когда все сложилось. Мои родители стали созаемщиками – вероятно, чтобы поддержать Джун и Мэй в самый тяжелый период рака. Передо мной выстроилась вся картина: сдавленный голос отца и участок на западе, который они продали, хотя клялись, что никогда этого не сделают.

Мать Блэр и моя были подругами всю жизнь, и мои родители делали для нее все, что могли, до самого конца. Но этого оказалось недостаточно.

В ту ночь я начал считать цифры, о которых меня никто не просил. Лишние телята, вторая смена и тихие платежи по долгу, который был не моим.

– Ты не выиграешь, Кольт. – Он покачал головой, будто ему больно это говорить. – Как думаешь, сколько Блэр здесь продержится, когда я закончу с этим местом? Ты можешь предложить ей только умирающее ранчо. Она хочет учиться. Она хочет будущего. И, сынок, ты не можешь ей этого дать.

Он забрал бумаги из моих рук и убрал их во внутренний карман пиджака.

– Блэр поедет со мной. Вопрос лишь в том, будет ли это легко или я превращу это в ад.

И, Господи, я ему поверил.

Ее голос стал шепотом, когда я сказал, что ей лучше поехать с ним. Потом был крик, мольбы не делать этого, ее пальцы впивались мне в руки, словно она могла удержаться за меня. Но больше всего меня преследовало то, что до сих пор вырывает меня из сна посреди ночи, как погас свет в ее глазах, когда я наконец произнес слова, которые, я знал, ранят сильнее всего.

Слова, которые нельзя забрать назад.

Она ушла сразу после этого. Дверь моего грузовика хлопнула так, что я испугался, что она сломается. Она сорвала с шеи кулон, который я подарил ей годом раньше, и швырнула его в меня. Тонкая металлическая клубника рассекла кожу под самой челюстью, прежде чем она вбежала в дом Джун.

Я опустил голову и работал на этом ранчо, пока руки не кровоточили, а мышцы не кричали от боли. В ту ночь я сломал ее. Разбил вдребезги все между нами. Годами тяжесть содеянного давила на меня так, что я не мог дышать.

Тогда я рисковал только собой и Блэр. Теперь была еще и Руби, и она меняла все.

Я дернул проволоку сильнее, руки жгло, но я не останавливался.

Сколько бы раз я ни прокручивал это в голове, я не мог оправдать тот выбор, не мог сделать его благородным, а не трусливым. Я твердил себе, что защищаю ее, что спасаю семью, но этого было мало.

Я убеждал себя, что если буду работать до изнеможения и жертвовать собой ради тех, кого люблю, все наладится и я перестану слышать в голове отзвук ее голоса.

Но это не кончалось. Я так и не перестал хотеть ее.

И сколько бы ни пытался, сколько бы сезонов ни пережил, я не мог заставить себя хотеть чего-то другого.

По крайней мере дольше одной ночи.

Руби стала результатом одной из таких ночей, и хотя мы с Беккой пытались ради моей девочки сделать все правильно, я и это испортил. А потом я просыпался среди ночи, наполовину шепча имя Блэр во сне, а Бекка лежала рядом с открытыми глазами, глядя в потолок. Она не могла жить с призраком. Черт, я ее понимал.

После того как Бекка ушла, я поклялся, что Руби больше никогда не увидит в нашем доме чужую женщину. Никакая другая не оставит следов, которые моя дочь могла бы найти. Я запру свою тоску по Блэр там, где ей место, во тьме, где буду встречаться с ней один, ночь за ночью.

Я почти закончил протяжку, когда зазвонил телефон, так сильно завибрировав у бедра, что я вздрогнул. Я неловко стянул перчатки и выхватил его, ожидая звонка от Маккоя или Хантера с новостями по восточному пастбищу.

Вместо этого звонили из начальной школы Руби.

Сердце ударилось о ребра, когда я прижал телефон к уху. Пауза между моим «алло» и ответом растянулась, как колючая проволока передо мной, цепляя все самые страшные варианты.

– Здравствуйте, мистер Кэллоуэй? Это Сьюзи из начальной школы Уиллоу Гроув. Простите, что беспокою.

– С Руби все в порядке? – спросил я.

– Да, – поспешила она ответить. – Просто ей нехорошо. У нее температура, и она сказала, что болит горло. Сейчас она отдыхает в медкабинете, но немного расстроена. Думаю, она просто хочет к папе.

– Скажите ей, что либо я, либо ее бабушка будем у вас, как только сможем.

– Конечно, мистер Кэллоуэй. Я пойду принесу ей эскимо, пока мы ждем.

– Спасибо.

Я закончил разговор и посмотрел на следующий участок забора, все еще прижатый к земле, потом – на пасущийся неподалеку скот.

Черт.

Если оставить все как есть, мы бы потом неделю гонялись за скотом.

Сначала я набрал Хантера, чтобы он занялся этим забором, но телефон сразу ушел на автоответчик. Я и не удивился. Он с Маккоем с утра ушли на восточную сторону участка, а там связь ни к черту.

Я быстро сбросил и набрал маму. Она ответила на третьем гудке.

– Привет, милый. – Голос у нее был тихий.

– Привет, мам. – Я снял шляпу и вытер лоб предплечьем. – Из школы позвонили. У Руби температура. Я застрял на северном поле, а до Хантера не достучаться. Ты не могла бы ее забрать?

Она замялась, а значит, не могла.

– Я отвезла отца на прием в город. Мы вернемся не раньше трех. – В ее голосе звучало разочарование. Она не хотела подвести ни меня, ни Руби и никогда не умела иначе. – Я могу оставить отца здесь, съездить за ней и…

– Мам, перестань. Все в порядке. – Я заставил голос звучать легче, чем чувствовал на самом деле, зажатый между сломанным забором, разбредшимся скотом и маленькой девочкой, которой нужен был я. Мама, должно быть, уловила напряжение под словами, потому что вздохнула – тем самым вздохом, который говорил, что она видит, как я тону, но не знает, как меня вытащить.

– Позвони Джун, – предложила она, деловито переходя в привычный режим решения проблем.

– Позвоню, но я уже еду туда. – Я шел к Баку, проводя ладонью по его шее. Я брошу к черту этот забор и поеду к Руби. Со скотом разберемся завтра.

– Хорошо, милый. Я заберу ее, как только мы вернемся, и сварю ей суп.

– Спасибо, мам. – Я повесил трубку, отвязал повод Баку и вскочил в седло.

Я снова включил телефон, набирая номер Джун, и легонько ударил Бака пятками, заставляя его двинуться, пока мы ждали ответа. Я уже собирался сбросить, когда она наконец ответила.

– Алло.

Черт. Это была не Джун.

– Эм… привет. Джун дома? – Почему, черт возьми, у меня заплетался язык?

– Привет, – неуверенно сказала Блэр, и я услышал, как она куда-то идет. – Нет. Она ушла на бинго и оставила телефон дома. В ее возрасте это уже угроза безопасности, да? – Она тихо усмехнулась.

Я застыл с телефоном у уха, как чертов идиот, Бак беспокойно переступал подо мной. Все эмоции, которые я целый день выпаривал потом, хлынули обратно с одним только звуком ее голоса.

– Извини, – буркнул я. – Я не хотел тебя беспокоить. Я…

– Все в порядке? – перебила она, и теплота в ее голосе ударила, как кулак в грудь.

– С тобой все нормально, Блэр?

Она втянула воздух, и я представил, как она прищуривается и прикусывает нижнюю губу, раздражаясь на меня все сильнее.

– Это ты позвонил. Что случилось? Ты странно звучишь.

Господи, как же я ненавидел, что ей так легко это услышать, так легко читать меня даже спустя столько лет, даже по телефону.

– Руби заболела. Я хотел попросить Джун забрать ее, но я уже еду туда.

– О. Я… я могу ее забрать, – сказала она с заминкой, от которой у меня сжалось в груди. И от ее предложения я резко остановился.

– Нет, все нормально. Я на работе, но могу добраться до большого дома минут за пятнадцать. – Мне не понравилось, как побежденно это прозвучало. – Я позвоню в школу и…

– Скажи им, что я буду у них через десять минут и заберу ее. – В ее тоне была та самая твердость, которая так напоминала мне прежнюю Блэр.

Пульс дернулся. Я открыл рот, чтобы возразить. Попытался представить, как Блэр снова входит в коридоры начальной школы Уиллоу-Гроув и выходит оттуда с моей дочерью.

– Блэр…

– Я не собираюсь это обсуждать, Кольт. Тебе нужна помощь. Джун нет, и я не оставлю Руби в школе больной. Я делаю это ради нее, не ради тебя. – Пауза. Я почти видел упрямо вздернутый подбородок, который всегда одновременно восхищал меня и бесил.

– Я не думаю, что это хорошая идея, – сказал я наконец. Были правила, которые должны были обезопасить мою девочку. Блэр видела Руби только в лучшие ее дни, а больная Руби была другой. Нуждающейся, оголенной. Вместо храброй улыбки – пылающие от жара щеки и дрожащие губы.

За один день Блэр увидит то, что я защищал пять лет.

На другом конце линии она фыркнула.

– Ну, Кольт, если память мне не изменяет, иногда у тебя не самые лучшие идеи. А сейчас я – единственный вариант, который у тебя есть.

Она была права.

Либо я позволю ей это сделать, либо оставлю почти четыре метра забора поваленными и скот, готовый разбрестись. Отцовство было постоянным перетягиванием каната: Руби тянула за одну руку, ранчо дергало за другую. На меня свалилось больше ответственности, чем я ожидал в двадцать четыре, и не имело значения, что последние пять лет я фактически и так тянул ранчо на себе. Проще не становилось.

Все рассчитывали на меня, и мысль подвести их пугала до смерти.

Больше всего – мою маленькую девочку. Особенно после того, как ушла ее мать.

Вот о чем никто не предупреждает, когда ты становишься родителем. Вина всегда под кожей, как оголенный нерв, постоянно пульсирует. Мышцы могут ныть с рассвета до заката, одежда быть забитой грязью, руки изрезанными колючей проволокой, и я все равно оседлаю коня завтра. Но мысль о том, что Руби нуждается во мне, а я не могу дать ей все, резала до самых костей.

Я убеждал себя, что у нас получается. У нас были утренние блинчики на рассвете, и она хихикала, когда я подбрасывал ее на кровать перед сном. Воскресные ужины у моих родителей были ее любимыми, и у нее было два дяди, которые баловали ее без меры.

Я надеялся, что это как-то залатает дыру, оставленную матерью, когда она решила, что нас недостаточно. Но иногда, вот как сейчас, когда мир двигался быстрее моих сапог, я ловил этот взгляд в глазах Руби и ненавидел себя за то, что подвел ее.

– Ладно. – Я кивнул, хотя Блэр не могла этого видеть. – Спасибо, Блэр. – Слова застряли у меня в горле. – Я у тебя в долгу.

Линия молчала так долго, что я проверил телефон, не сбросила ли она, но потом услышал рев ее мотора.

– Ты мне ничего не должен, Кольт, – устало сказала она. – С Руби все будет хорошо. Я позвоню тебе, как только заберу ее.

Она отключилась, а я сразу же позвонил в школу, предупредил, что она приедет, и дал разрешение Блэр забрать мою дочь.

Я уставился на сломанный пролет забора – рваный и бесполезный, как обещания, которые я давал себе. Руби была важнее всего, это я знал точно. Но я не мог игнорировать то, как полегчало у меня в груди от звука голоса Блэр. Я хотел держать ее на расстоянии, мне нужно было это делать, и все же какая-то часть меня гадала, каково было бы, если бы она снова проскользнула сквозь щели, которые я никак не мог заделать.