Текст книги "Ковбой без обязательств (ЛП)"
Автор книги: Холли Рене
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)
Меня сорвало за край. Тело выгнулось, рот был открыт, и с губ срывалось только его имя. Каждая мышца свелась в узел, когда оргазм прошил меня и оставил без сил. Рука застряла между бедер, судорожно двигаясь по клитору, и каждая волна была жарче и сильнее предыдущей.
Я слышала сорванный стон Кольта, чувствовала, как его отголосок проходит через пирс и накрывает меня.
– Дай мне это увидеть. Дай мне это услышать, Блэр, – умолял Кольт, и я хотела дать ему, мне было нужно это. Я заставила себя посмотреть на него, позволить наслаждению исказить лицо, позволить бедрам тереться о ладонь. – Скажи, что ты моя.
– Я твоя, – всхлипнула я, не в силах остановиться, хотя где-то на краю сознания знала, что не должна была этого говорить.
Мир расплывался, тело подалось вперед, жар и давление все еще пульсировали во мне.
– Кольт.
Он взревел мое имя, и все его тело судорожно дернулось, когда он кончил вместе со мной, яростно сжимая член.
Я слышала только наше хриплое дыхание и стрекот цикад, будто ничего не изменилось, будто мы только что не разрушили все к черту.
Его неподвижный, обнаженный взгляд пригвоздил меня, когда он опустил губы к моему колену. Это прикосновение, такое нежное после всего, пустило по телу новые толчки. Я не могла перестать дрожать, не могла унять пульс.
Любить Кольта Кэллоуэя было так же естественно, как дышать, почти всю мою жизнь, и я убеждала себя, что могу дышать без него.
Он едва коснулся меня, а я была распахнута настежь, защита разрушена, нужда в нем обнажена и болезненна.
Я годами пряталась, а за одну ночь он свел меня к ноющей, отчаянной правде – я всегда была его.
Глава 23. КОЛЬТ
В доме было чертовски тихо.
Никаких нетерпеливых маленьких ножек в коридоре, никакого тихого хихиканья, никакого шепота под нос мелодии из «Моаны», пока Руби пыталась пробраться ко мне и не разбудить.
Я все равно потянулся через кровать, провел ладонью по простыням, будто искал свою девочку. Мы уже отучили ее приходить среди ночи, теперь она перебиралась ко мне на рассвете, и хотя я делал вид, что ворчу, когда просыпался от ее ледяных пяток у себя на животе, утро без нее казалось неправильным.
Моя ладонь нашла только прохладные, нетронутые простыни там, где должно было быть ее маленькое тело. Я моргнул, глядя на пустое место, еще в полусне и не понимая, почему дочери нет рядом.
Обрывки вчерашнего вечера пробились сквозь сонную дымку. Руби у моих родителей, и я вроде как должен наслаждаться этим тихим утром в одиночестве.
Тупая тяжесть за глазами была не от пива. Это память о вчерашней ночи не давала покоя. Кожа Блэр под моими пальцами и слова, которые уже не вернуть.
Она выполняла каждое мое требование, ласкала себя, пока я смотрел, и мое имя сорвалось с ее губ, когда она кончила. Я сказал, что она моя, заставил ее повторить это.
Блять.
Член уже налился от одних воспоминаний, и самое паршивое – я прекрасно понимал, что делаю. Нельзя было свалить все на пиво, когда весь вечер я твердил себе одно и то же. Не переходи эту черту, не дай ей увидеть, какая власть у нее все еще есть.
Но я взял и сделал именно это.
Та черта исчезла в тот миг, когда она рассмеялась и назвала меня «домашний папочка».
А потом я снова растоптал ее, когда она призналась, что никогда не любила своего жениха и что думала обо мне, когда он к ней прикасался.
А потом она убежала в дом, оставив меня барахтаться в воде и тонуть в мыслях о ней. Я оставался там, пока прохлада наконец не погасила жар, который она во мне разожгла.
Я вылез из постели и встал посреди комнаты, велел себе собраться, быть взрослым и не сходить с ума из-за того, чему вообще не следовало случаться.
Я зашел в ванную, открыл кран и плеснул себе в лицо холодной водой обеими руками. Набрал воды в ладони, прижал к шее, позволяя холоду пробежать по спине, но легче не стало. Я мог думать только о ней.
Я сказал себе пойти в душ, одеться, заняться чем угодно, лишь бы не выходить из спальни и не искать ее. Но ноги все равно понесли меня.
В коридоре было холоднее, чем в спальне, и доски скрипели под босыми ступнями. Подходя к кухне, я замедлил шаг. Я слышал, как она тихо напевает и как кружка скребет по столешнице. Ни музыки, ни телевизора – только она.
Я прислонился к стойке и стал смотреть. Она стояла ко мне спиной, босая, в спортивных штанах, дважды подвернутых на поясе, и в майке, подчеркивающей каждую линию ее тела. Волосы распущены и растрепаны, падают ниже плеч, и мне хотелось запустить в них руки.
Она наклонилась, роясь в одном из нижних шкафчиков, и я не мог отвести взгляд от острого треугольника ее лопаток и изгиба спины.
Она выпрямилась со сковородкой в руке, и я усмехнулся, когда она поставила ее на плиту и огляделась. Многое изменилось с тех пор, как она уехала, но Блэр, которую я знал, всегда ужасно готовила.
Я прочистил горло, когда стало ясно, что она так и не заметила меня.
– Доброе утро.
Она чуть вздрогнула, будто ждала меня, но не так скоро, и ее взгляд скользнул по мне и тут же ушел в сторону.
– Утро. – Голос у нее был легкий и спокойный, и она подошла к холодильнику так, будто ничего не случилось, будто мы не провели ночь, разбирая друг друга на части и собирая заново так, что назад пути уже нет.
Она достала сливки, закрыла дверцу и, улыбнувшись, показала мне упаковку.
– Кофе?
– Давай. – Я кивнул, и она отвернулась, занявшись кофеваркой.
Я обошел остров с другой стороны, сел и продолжил наблюдать за ней. Ее плечи были напряжены, когда она обхватила кружку обеими руками, потом повернулась, поставила ее на столешницу и подтолкнула ко мне.
Мне было интересно, помнит ли она все так же ясно, как я, отзывается ли ее тело тем же эхом, или она уже заставила себя забыть, будто ничего не было.
Я хотел что-то сказать. Хотел извиниться или потребовать ответа, что нам теперь с этим делать, но ни то ни другое не сорвалось с губ.
Она тоже молчала. Пила кофе и смотрела на столешницу, будто там скрывались все ответы.
Мне нужно было что-то сделать, хоть что-то сказать, чтобы разорвать неловкость между нами.
– Ты собираешься готовить?
– О.
Она посмотрела на сковородку, потом снова на меня.
– Я подумала сделать горячий бутерброд с сыром.
– На завтрак?
Я приподнял бровь, не в силах скрыть усмешку.
– Ну да.
Она прикусила губу, и я видел, что она решает, сколько мне показать.
– Это единственное, что я умею готовить.
Я отпил кофе, именно такой, как люблю, и позволил тишине повиснуть между нами.
– Говорят, завтрак – самый важный прием пищи, но вряд ли они имели в виду бутерброды с сыром.
Она закатила глаза, и на щеках выступил легкий румянец.
– Я еще могу сделать хлопья. И тост с вареньем.
– Так не пойдет.
Я покачал головой, поставил кружку и встал. Она следила за мной, пока я обходил островок и шел к холодильнику.
– Ты что, все десять лет питалась бутербродами и хлопьями?
Она рассмеялась, но в смехе чувствовалось напряжение.
– Нет.
Она покачала головой.
– Когда я жила с отцом, у нас был повар, а Грант…
Она запнулась, и наши взгляды встретились.
– Грант предпочитал ходить по ресторанам.
– Мм.
Я только хмыкнул, ненавидя слышать имя этого ублюдка из ее уст, и достал яйца и бекон.
– Я не беспомощная, – сказала она так, что мне захотелось сократить расстояние между нами, заставить ее поднять на меня глаза и убедить, что в ней нет ничего беспомощного. Никогда не было.
– Тогда у нас два варианта.
Я закрыл холодильник бедром, и ее взгляд скользнул по моей голой груди.
– Я могу приготовить завтрак сам или научить тебя.
Она моргнула, и в линии ее челюсти что-то изменилось. Почти незаметно, но я годами наблюдал за ней.
– Ты собираешься учить меня готовить?
– Ага, – сказал я спокойно.
Я встал рядом, так близко, что чувствовал ее запах, и выложил продукты на стол.
– Если хочешь.
Она отвела взгляд, и я почти физически ощутил, как она отдаляется.
– Это всего лишь бекон и яйца, Блэр.
Я старался говорить легко, но звучало так, будто речь совсем не о завтраке.
Я открыл коробку с яйцами и включил конфорку.
– Как будем делать – скрембл или глазунью?
Она позволила мне пройти мимо к кухонным ножницам, скрестив руки на груди, но не отошла.
– Глазунью, наверное.
Она внимательно наблюдала, как я разрезаю упаковку бекона, потом я сделал шаг назад.
Я жестом позвал ее вперед. Она посмотрела на плиту, потом на меня и наконец встала передо мной.
– Я уже жарила бекон, но Джун говорила, что я выжариваю из бедной свиньи весь вкус.
Она чуть улыбнулась воспоминанию.
Я усмехнулся, представив лицо Джун.
– Секрет бекона в температуре. Слишком слабый огонь – он просто лежит, слишком сильный и…
Я повернул регулятор, глядя на синее пламя под сковородой.
– Все вспыхивает.
Мысли унеслись к прошлой ночи и жару, который вышел далеко из-под контроля.
Когда я сказал класть ломтики подальше от себя, чтобы жир не брызгал, она кивнула и сделала, как я велел. Послышалось шипение, по кухне поплыл запах, от которого у меня заурчало в животе, и часть тревоги отпустила, пока я наблюдал за ней.
Через несколько минут она подцепила бекон вилкой.
– Снимать?
Она оглянулась на меня через плечо.
– Идеально.
Я кивнул, и это было правдой. Хотелось коснуться ее поясницы, притянуть к себе, как раньше, но я сдержался.
– Джун будет учить тебя варить варенье?
Я улыбнулся, и она покачала головой.
– Нет. Я там чисто мозговой центр проекта. Готовка останется за ней.
Дальше все пошло легче. Блэр жарила бекон, я крутился рядом, а потом мы взялись за яйца.
– Вот так, – сказал я, опираясь локтями о столешницу рядом с ней.
– Аккуратно подведи лопатку под яйцо и переверни одним быстрым движением.
– Ненавижу этот момент.
Она покачала головой, но сделала, как я сказал. Яйцо перевернулось, зацепилось за край, и желток растекся по сковороде. Блэр тихо выругалась, сморщилась.
– Ну все, испортила.
Я широко улыбнулся.
– Ничего ты не испортила. Это всего лишь яйца. Лопнувший желток – худшее, что может случиться, а я такие как раз люблю.
Я врал, но говорить ей об этом не собирался.
Я видел сомнение в ее глазах. Забрал у нее лопатку и быстро перевернул следующее яйцо, специально проткнув желток.
– Вот видишь? Теперь оба идеальные.
Она рассмеялась, плечи расслабились.
– Ты такой врун, – сказала она, но улыбалась.
– Я ковбой, Блэр. Съем яйца в любом виде.
Я пожал плечами, и желание убрать прядь волос с ее лица стало почти невыносимым.
– Если думаешь, что я расстроюсь из-за желтка, значит, ты меня совсем не знаешь.
Ее телефон завибрировал на столешнице, и она метнулась к нему так быстро, что я едва успел разглядеть имя на экране. Но успел.
Грант.
За его именем мелькнула их совместная фотография, помолвочная, и меня будто ударили под дых. Я смотрел, как ее палец завис над экраном, на лице мелькнула неуверенность, телефон дрожал в руке.
Она не ответила. Сбросила вызов на автоответчик, и только легкое напряжение в плечах выдало ее. Она положила телефон экраном вниз и бросила на меня быстрый взгляд, в котором скользнула вина.
– Почему он все еще тебе звонит? – спросил я, и злость в голосе скрыть не удалось.
– Что? – Она сделала вид, что полностью сосредоточена на еде.
– Почему тебе звонит Грант? Чего он хочет?
Она замешкалась с лопаткой в руке, потом пожала плечами, будто только сейчас заметила пропущенный вызов.
– Хочет, чтобы я с ним поговорила. Или вернулась в Роли и увиделась с ним.
Голос звучал легко, почти беззаботно, но руки были напряжены, пока она ковыряла яйца.
Я смотрел на ее спину.
– Ты хочешь с ним говорить?
– Нет. – Она вздохнула. – Но он и мой отец, видимо, думают, что если звонить достаточно часто, я… прощу его, и все станет как раньше.
Я стиснул зубы, пытаясь успокоиться.
– То есть он изменял тебе весь последний год, а твой отец ждет, что ты сделаешь вид, будто ничего не было?
Она сняла сковороду с огня, убавила газ и только тогда повернулась ко мне.
– Он считает, что я выбрасываю целую жизнь из-за одной ошибки. И, наверное, так и есть.
Она пожала плечами, и мне захотелось встряхнуть ее.
– Измена – это ни черта не ошибка, Блэр.
– Я это знаю, – резко ответила она. – Я же здесь, разве нет?
Она выдержала мой взгляд, потом выдохнула.
– Прости. – Она покачала головой, волосы закрыли глаза. – Отец твердит, что я должна вернуться, что обязана хотя бы поговорить с Грантом. Говорит, на меня не похоже так просто отказываться от людей.
Она глухо рассмеялась.
– Вчера он звонил три раза. Грант – два.
– Я всегда его ненавидел, – сказал я прямо.
Я хотел учить ее жарить яйца, просто стоять рядом и вдыхать запах ее кожи. Но слова вырвались сами.
– Гранта? – спросила она, и голос стал тише.
Я пожал плечами, изображая равнодушие, которого не чувствовал.
– Гранта. Твоего отца. Ненавижу их обоих.
Она издала звук – наполовину смешок, наполовину фырканье – и положила лопатку.
– Тебе никогда не нравился мой отец.
– И правильно. – Я скрестил руки. – Твой отец тебя не достоин. И Грант тоже.
Она взглянула на меня, и в глазах мелькнула уязвимость.
– А ты достоин?
– Я этого не говорил. – Я покачал головой. Черт, я знал, что не достоин. Никогда не был.
– Ну, они тоже не в восторге от тебя. – Ее руки дрожали, и я едва сдержался, чтобы не обхватить их. – А уж после…
Румянец поднялся по ее щекам к скулам и переносицы, и внутри у меня все заныло.
Я заставил себя не подходить ближе, не касаться ее, не усложнять нам обоим жизнь.
Мне хотелось сказать, что мне плевать на ее отца и на Гранта, когда она стоит здесь босая, с растрепанными волосами, настоящая, живая в утреннем свете. Вместо этого я глубоко вдохнул и откинулся на стойку, стараясь выглядеть спокойно, хотя сердце колотилось.
Я поднял кружку, обхватил ее ладонями, чтобы не смотреть прямо на Блэр.
– Так ты с ним разговаривала? С Грантом, в смысле.
Она не ответила сразу, только положила ладонь на столешницу и посмотрела на меня.
– Я говорила с ним один раз после того, как уехала. Недавно. После пекарни.
Черт. Она ответила ему, потому что злилась на меня. Потому что я снова сделал ей больно.
– И что ты ему сказала?
Я уговаривал себя не давить, но мне нужно было знать, закрыта ли для нее дверь в Роли или все еще приоткрыта.
– Что? – выдохнула она так тихо, что я едва услышал.
Я сделал шаг ближе, медленно, чтобы не спугнуть.
– Когда он просил тебя вернуться в Роли… – я старался говорить ровно, – что ты ответила?
Ее глаза встретились с моими, и над поверхностью мелькнула паника.
– Я сказала нет.
Это прозвучало как признание, голос был обнажен до боли.
Я не знал, что делать с облегчением, которое обрушилось на меня. Оно было холодным, резким, от него кружилась голова.
– Хорошо.
Я кивнул, взгляд опустился к ее губам. Пальцы заныли от желания коснуться их, провести по изгибу. Один шаг и я снова мог бы ее попробовать. Слишком давно я не целовал ее.
– Кольт.
Она произнесла мое имя тверже, чем когда-либо с момента возвращения.
– Я не хочу, чтобы ты уезжала, Блэр.
Этих слов было мало, но других у меня не было.
Она подняла глаза, теперь темные и без защиты.
– Кольт, – снова прошептала она. – Насчет прошлой ночи…
– Да? – Сердце грохотало в груди. Она не смотрела на меня.
– Нам нужно сделать вид, что этого не было. Мы были пьяны.
Ее горло дернулось, но она так и не подняла взгляд.
– Этого не должно было случиться. И больше не случится.
Ее слова врезались в меня, и все мышцы напряглись, пока она пыталась стереть случившееся между нами парой небрежных фраз.
– Не смей, – прорычал я. – Даже не думай списывать прошлую ночь на алкоголь, когда я до сих пор чувствую твой вкус на языке.
Ее взгляд резко взметнулся к моему. В нем вспыхнул огонь, вперемешку с чем-то отчаянным.
– Я просто кончила, Кольт. Я была мокрая, а ты был рядом.
Ложь повисла между нами, и меня вывернуло от того, как быстро мы переключились с голой правды на это. Она избегала моего взгляда, и с каждым вдохом мы оба возводили стены, пытаясь защитить обнаженные, уязвимые места.
– Поэтому ты меня умоляла, – сказал я, сокращая расстояние, пока ее спина не уперлась в столешницу. – Поэтому звала меня по имени, когда кончала?
Она вздрогнула, губы приоткрылись, но оттолкнуть меня не попыталась.
– Неважно, что я говорила. Это была плохая идея, и мы оба это знаем.
Я сильно прикусил губу, наблюдая, как румянец поднимается по ее шее.
– Ты не можешь переписать то, что было, Блэр. Не обесценивай это только потому, что тебе страшно.
Она подняла на меня взгляд, и в ее глазах вспыхнуло что-то такое, от чего у меня дернулось внизу живота.
– И тебе должно быть страшно, Кольт. А как же Руби? Я живу у тебя дома, черт возьми.
Она попыталась отступить, но отступать было некуда.
– Это не должно повториться.
Может, и не должно. Может, разумнее всего остановиться ради Руби, ради ранчо, ради того хрупкого покоя, который я обрел. Но, глядя на нее, все доводы, которыми я прикрывался, звучали как ложь. Я не хотел, чтобы между мной и Блэр это было случайностью. Я хотел все.
– Еще как должно. – Я придвинулся ближе, прижимая ее между своим телом и столешницей. – Думаешь, я просто буду сидеть и делать вид, что не хочу тебя?
– Именно это ты и сделаешь.
Она вздернула подбородок, но дыхание сбилось, а соски отчетливо проступали под тонкой тканью.
Я наклонился, глядя ей прямо в глаза, чтобы она точно услышала.
– Этого не будет, Клубничка.
Она развернулась, будто собиралась уйти, скользнув бедрами по мне, но я не мог ее отпустить. Только не снова.
Я перехватил ее за запястье так, что ее глаза расширились, и резко притянул к себе. Воздух со свистом вырвался из ее легких. Пальцы впились в мягкую плоть ее бедер, прижимая ее к себе. Ее тихий стон стал моей гибелью.
Я провел носом по ее шее, вдыхая ее запах, потом провел зубами по коже так, что она ахнула и выгнулась ко мне.
– Кольт.
Я не знал, просит ли она остановиться или умоляет о большем.
Я зарычал ей в кожу, ладонь взметнулась к ее челюсти, заставляя повернуть лицо ко мне, будто я бросал ей вызов отрицать то, что между нами происходит.
Ее губы приоткрылись, вырвался тихий звук.
– Нам не стоит этого делать, – прошептала она, и ее дыхание коснулось моего подбородка.
– Я чертовски тебя хочу.
Большой палец скользнул по линии ее челюсти.
– Мне нужно услышать, что ты тоже этого хочешь.
Все ее тело дрожало у меня в руках, горло дернулось, когда она сглотнула.
– Я не могу.
Моя ладонь соскользнула с ее челюсти к шее, пальцы легли на пульс, где бешено билось сердце. Во мне что-то щелкнуло, встало на место.
Касаться ее больше не казалось безрассудством. Это было решение. Я годами убеждал себя, что риск, связанный с Блэр Монро, того не стоит. Но стоил. Я был готов принимать удары, двигаться медленно ради нас и ради Руби, но отпускать ее снова я не собирался.
Я впился в ее губы, заглушая ее вскрик, зубами прихватив нижнюю губу так, что она тихо застонала. Она развернулась ко мне, ногти впились мне в грудь.
Поцелуй был лихорадочным. Ее рот раскрылся навстречу моему, жадный, изголодавшийся, а я сжал ее волосы у корней, запрокидывая голову, пока она стонала.
Моя.
Мысль пронзила меня, пока я целовал ее, забирая все, в чем мы так долго себе отказывали. Она отвечала с той же яростью, ее руки скользили по моему животу, притягивая ближе, пока между нами не осталось ни капли пространства.
Сердце колотилось так громко, что, казалось, она его слышит, и меня пугало, насколько это было хорошо, насколько это опаснее, чем смотреть, как она кончает прошлой ночью.
Потому что это было уже не просто желание. Это было что-то совсем другое.
Я оторвался от ее губ, дыхание обжигало ее пылающую кожу.
– Скажи, что ты этого не чувствуешь. Скажи, что это ничего не значит.
Ее глаза были дикими, она провела языком по припухшим губам. Я видел, как внутри нее идет борьба.
– Это не пустяк. Кольт, это…
– Тук-тук! – голос моей матери прорезал кухню, и следом по крыльцу загрохотали шаги Руби.
Блэр резко вырвалась из моих рук, отшатнулась, лицо вспыхнуло алым.
– Как вкусно пахнет!
Мама и Руби ворвались на кухню, дверь захлопнулась за их спинами. Лицо Руби засияло, глаза засверкали, и она бросилась ко мне.
– Ой!
Мама резко остановилась, переводя взгляд с меня на Блэр и обратно.
– Я же написала тебе, что мы едем. Руби просто умирала, как хотела вам рассказать про вчерашний вечер.
– Папа! Нам было так весело!
Руби обхватила мои ноги, прижимаясь ко мне, пока Блэр отступила еще дальше.
Я посмотрел на дочку, потом на Блэр, чья спина стала неестественно прямой, пока она делала вид, что занята грязной посудой в раковине. Она ни разу не взглянула в мою сторону, даже когда я взъерошил Руби волосы и попытался унять собственную панику.
– Доброе утро, малышка.
Я присел, позволяя Руби обвить руками мою шею.
– Ты помогла Нане съесть весь шоколад?
Руби замотала головой.
– Нет. Мы оставили немного тебе и Блэр.
Она посмотрела на Блэр, и та наконец повернулась и улыбнулась ей.
Я выпрямился, чувствуя, как жар поднимается по шее.
– Спасибо, солнышко. Хотите завтрак? Блэр готовит бекон и яйца.
Мама улыбнулась.
– Блэр, ты же вчера утром говорила, что не умеешь готовить. Ты меня обманывала?
– Нет.
Блэр тихо рассмеялась, но смех вышел натянутым.
– Кольт меня учит.
– Ого.
Мама снова посмотрела на нас обоих.
– Ну, тогда ты в надежных руках.
Я взглянул на Блэр – все ее лицо залилось румянцем, пока Руби подошла к ней.
– Можно я помогу?
– Конечно.
Блэр коснулась пальцем кончика носа Руби, и та заулыбалась.
– Будешь официальным дегустатором.
Мама поставила сумку Руби на стул и посмотрела на меня тем самым взглядом, знакомым с детства. Она видела куда больше, чем нам с Блэр хотелось бы.
– Ну а я, например, ужасно голодна.
Она села за островок, а я достал из шкафа тарелки.
Я переложил два яйца с лопнувшими желтками на свою тарелку, снова включил конфорку и поставил сковороду на огонь.
– Как ты хочешь яйца, мам? Блэр теперь профессионал.
– Неправда.
Блэр тихо усмехнулась, качая головой, но взяла лопатку, когда я протянул ей. Наши пальцы соприкоснулись, и она впервые с тех пор, как нас прервали, посмотрела мне в глаза.
– Я хочу розовые яйца! – заявила Руби, забираясь на табурет рядом с бабушкой.
– Я не волшебница, Руби.
Блэр округлила глаза.
– Я едва умею переворачивать яйца.
Руби захихикала, и Блэр улыбнулась, доставая еще одно яйцо.
Вот где я хотел ее видеть – в свете моей кухни, под смех моей дочери. Не в тени и не в украденных мгновениях, а здесь, на виду у всех. В груди защемило от такой ясной уверенности, что перехватило дыхание.
– Завтра, – сказал я, подливая Блэр кофе так, будто это самое обычное дело на свете, – попробуем блинчики.
Блэр взглянула на меня, в глазах мелькнула паника, но ее быстро сменила облегченная мягкость.
– На маленьком огне, – тихо сказал я ей на ухо, протягивая руку мимо нее и убавляя температуру. – Чтобы ничего не подгорело.
Руби хлопнула ладошками по столешнице.
– Блинчики!
Я подмигнул ей и прислонился к стойке рядом с Блэр.
– А ты как любишь блинчики, Блэр? – спросила Руби, становясь коленями на табурете, чтобы дотянуться до банана.
– С клубникой и медом.
Она сказала это небрежно, будто всегда так отвечала. Но я знал правду.
Та Блэр, которую я знал, всегда наваливала на блинчики горы взбитых сливок и заливала сиропом, превращая тарелку в липкий беспорядок, который сводил меня с ума. Она дразнила меня, что мои блинчики – кощунство. А потом таскала с моей тарелки, делая вид, что ей не нравится, но доедала все до крошки.
– Что? – спросил я, и в горле внезапно пересохло.
Я искал ее взгляд, но она не смотрела на меня. Плечи были напряжены, пока она пыталась сделать вид, что вопрос ничего не значит.
Руби ахнула, глаза засияли.
– Папа тоже так ест блинчики!
Блэр застыла, потом натянуто улыбнулась, поворачиваясь к Руби и маме.
– Видимо, он на меня повлиял.
Ее рука дрожала, сжимая край стойки.
Она носила эту частичку меня в себе, спрятанную как тайну, и вот она выскользнула наружу перед моей дочерью и моей мамой. Само по себе это была всего лишь вкусовая привычка, но для меня это значило больше – доказательство, что какая-то маленькая часть нас жила все это время, даже когда мы пытались ее уничтожить.
– С каких пор? – спросил я, наблюдая, как дернулось ее горло.
Она повернулась, едва не опрокинув кружку, но поймала ее обеими руками и выдавила смешок.
– Не знаю. Наверное, еще в колледже. Джун всегда присылала мне клубнику…
Ее голос затих, и она наконец посмотрела мне в глаза.
– И я скучала по дому.
Я тоже скучал.
Не по месту, а по мгновению, застывшему во времени. Я тосковал по чувству, которое жило только в воспоминаниях. И вот она стоит здесь и ест блинчики так же, как я.
