Текст книги "Ковбой без обязательств (ЛП)"

Автор книги: Холли Рене

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Я отстранился, горячее дыхание коснулось ее кожи, и посмотрел на нее снизу вверх. Блэр смотрела на меня, губы приоткрыты, дыхание сбито, щеки пылали, и она выглядела такой живой, что мне хотелось разорвать мир, лишь бы сохранить ее такой.

– Умоляй меня, детка, – хрипло сказал я, проводя усами и щетиной по ее бедру. – Сделай так, чтобы я поверил, что ты без этого умрешь.

Из нее вырвался тихий, жалобный звук.

– Пожалуйста, мне нужно. Мне это нужно, Кольт. Пожалуйста, не останавливайся.

Слова посыпались из нее потоком.

Я наградил ее, снова прижавшись к ней ртом, медленно, глубоко, доводя ее все ближе, потом возвращаясь туда, где она дрожала сильнее всего. Одна ее рука упиралась в матрас, другая путалась в моих волосах. Я чувствовал, как она подходит к краю, как напрягается все ее тело, как ноги сжимаются вокруг меня.

Я усилил давление, довел ее почти до предела – и остановился ровно настолько, чтобы она всхлипнула, прежде чем начать снова.

Она металась по кровати, ругательства и обрывки мольбы срывались с губ, пока наконец ее не накрыло. Тело вытянулось, ноги сжались так сильно, что стало трудно дышать. Но я не остановился. Я продолжал, продлевая ее разрядку, пока она не превратилась в дрожащий клубок стонов и судорожных вдохов.

Когда я наконец оторвался, губы, подбородок и усы были влажными от нее, и я застонал, нависая над ней и касаясь ее губ своими. Она почувствовала свой вкус и застонала, извиваясь подо мной. Ее бедра раскрылись, руки обвили мою шею, притягивая ближе, еще до того как она успела отдышаться.

Я никогда не чувствовал себя таким живым, как с ней. Годы разлуки, боль от потери – все столкнулось в этом безрассудном мгновении.

Я знал, каково жить без нее, и знал, что второй раз эту потерю не переживу.

Я откинулся чуть назад, направляя себя к ней, и позволил себе коснуться ее влажного входа, медленно проводя между ее складок.

– Посмотри на себя.

Я прижал член к ее чувствительному клитору, и воздух со свистом вырвался из ее груди, когда она потянулась ко мне.

– Чертовски жадная до меня.

Я сжал ее бедро так, что наверняка останется синяк, удерживая на месте, пока она пыталась тереться об меня, и видел, как предэякулят пачкает ее кожу.

– Я хочу наполнить тебя, – прохрипел я, пальцы впились в ее ногу, разводя шире и открывая мне ее всю.

Картина, как она носит под сердцем моего ребенка, обожгла вены огнем. Она была бы такой же, как с Руби, нежной, любящей и моей. Мы были кожа к коже с той самой первой ночи, но сегодня все ощущалось иначе. Она позволила мне увидеть свои раны, поделилась тем, что обычно прячет, и это пробудило во мне дикое желание присвоить ее окончательно.

– Ты примешь все, что я тебе дам, – сказал я и мягко шлепнул ее чувствительное место головкой члена. – Потому что ты моя. Скажи это.

Из нее вырвался сдавленный, жалобный звук – наполовину раздражение, наполовину потребность, – но она все еще держалась. Все еще пыталась сохранить контроль, даже когда я удерживал ее раскрытой, дрожащей, отчаянной. Мне нужно было увидеть, как она ломается, как в ней что-то сдается. Мне нужны были слова, но еще больше – правда за ними.

Я вошел совсем чуть-чуть, только чтобы она почувствовала, и замер. Оставил ее на самом краю и наклонился над ней, заставляя смотреть мне в глаза.

– Скажи, чья ты.

Ее дыхание сбилось, а я обхватил ладонью ее горло, нащупав пульс большим пальцем.

– Скажи.

Я чувствовал, как бьется ее сердце – в горле, глубоко внутри, пульсируя вокруг головки моего члена, хотя я еще не вошел по-настоящему.

– Я… – Голос у нее сорвался, она зажмурилась, пытаясь сопротивляться, но я не позволил ей спрятаться. Поднял ее подбородок, надавив пальцем, пока она снова не открыла глаза и не встретилась со мной взглядом.

– Мне нужно это услышать, – сказал я уже тише, но с отчаянием, способным разорвать нас обоих. – Потому что ты моя, Блэр. Первая мысль, с которой я просыпаюсь, и последняя перед сном. Я ни дня не переставал о тебе думать.

Она дернулась, будто сила моего признания ударила туда, куда никто не видит. Ее губы задрожали, бравада осыпалась, и на мгновение я решил, что она меня оттолкнет. Но она только смотрела на меня, грудь вздымалась так быстро, что я чувствовал ее сердце между нами.

– Я твоя. – Слова вырвались из нее так, будто она вытащила их из места, которое клялась больше не открывать. – Я всегда была твоей.

Это признание ударило под дых. Чистое, дикое, такое честное, что мне хотелось упасть перед ней на колени. Вместо этого я жадно накрыл ее рот своим, ловя каждый прерывистый всхлип, как будто от этого зависела моя жизнь.

А потом вошел в нее до конца, и мир сузился до одного ощущения – ее вокруг меня. Она была влажной, тесной, держалась за меня так, будто я исчезну, если она ослабит хватку. Наши тела встретились с резким звуком кожи о кожу, жара и жажды, но в тот момент, когда я оказался глубоко внутри, отчаяние сменилось чем-то почти священным. Она выгнулась навстречу, ногти прошлись по моей спине, и она простонала мое имя таким надломленным голосом, что я едва его узнал.

Я задал жесткий ритм, бедра двигались резко, глубже с каждым толчком. Она умоляла, ругалась, просила, и я давал ей все, потому что она наконец дала мне единственное, чего я всегда хотел.

Я смотрел ей в лицо, и ее глаза не отрывались от моих, даже когда все ее тело дрожало. Она раскрывалась для меня, сдавалась, и я видел, как уходит вся ее борьба, вся гордость, уступая место чему-то мягкому и сладкому.

Я наклонился, провел зубами по краю ее уха и прошептал:

– Ты – единственное, что мне нужно. Единственная, кого я когда-либо хотел.

Она обвила меня ногами, прижимая ближе, и я чувствовал, как близко она к краю. Ее тело напряглось подо мной, каждый мускул натянулся, и я просунул руку между нами, находя ее там, где она дрожала сильнее всего, двигаясь в такт своим толчкам.

Это сорвало с нее крик.

– Не останавливайся, пожалуйста! Кольт, не…

Я заглушил остаток ее мольбы поцелуем.

Я целовал ее жестко и двигался еще жестче. Контроль ускользал с каждой секундой, внутри нарастало белое, обжигающее напряжение.

– Кончи для меня, – потребовал я ей в губы, и она рассыпалась с моим именем на устах. Ее накрыло сильно, тело сжалось вокруг меня, и я отпустил себя в тот же миг, излившись в нее со стоном, больше похожим на молитву.

Я остался в ней, не желая разъединять нас, даже когда наши тела обмякли, а пот на коже начал остывать. Я прижался лбом к ее лбу, вдыхал ее и запоминал, как она чувствуется, пока ее руки все еще обвивали мою шею.

Я держался за нее так, будто боялся, что больше никогда не найду к ней дорогу.

Она моргнула, глядя на меня влажными ресницами, щеки все еще горели. Улыбнулась едва заметно и мне хотелось сказать тысячу слов. Но я просто поцеловал ее, мягко, медленно, надеясь, что она поймет все, что я не смог выразить.

Я вышел из нее, и мы лежали, переплетясь, простыни запутались вокруг ног, а мои ладони заново изучали каждый сантиметр ее тела – линии ребер, изгиб бедра, впадинку позвоночника над ягодицами. Я не мог перестать ее касаться. И не хотел. Мне хотелось, чтобы она чувствовала меня еще днями, чтобы помнила, как это, когда между нами нет никого и ничего.

Глава 32. КОЛЬТ

Я подтянул одеяло повыше, укрывая ее настолько, насколько был готов лишиться тепла ее тела.

– Кольт, – прошептала она.

Я оторвался от изгиба ее колена, губы все еще касались ее кожи, и поймал ее взгляд. Ее глаза были яснее, чем я видел с ее возвращения. Между нами не осталось стен и игр.

– Да, Клубничка? – я попытался смягчить голос, но ласковое прозвище заставило ее щеки вспыхнуть.

Она потянулась ко мне, запустила пальцы в мои волосы, касаясь так осторожно, словно проверяла, не исчезну ли я. Она неровно вдохнула, всматриваясь в мое лицо, потом в потолок.

– Что мы делаем? – спросила она.

В ее голосе дрогнула старая боль, от которой я не смог ее уберечь. Ее ладонь лежала у меня на затылке, будто ей нужна была опора. Еще минуту назад она была мягкой, а теперь вся напряглась.

Я медленно выдохнул и приподнялся на локте. Убрал ее руку из своих волос и поднес к губам. Медленно поцеловал внутреннюю сторону ее запястья, пока она смотрела на меня.

– Мы делаем единственное, что имеет смысл. Ты и я. Разве не так было всегда?

Я видел, как ее взгляд дрогнул, как она попыталась спрятать облегчение. Но оно выдало себя – разжавшимся кулаком и ровным дыханием.

Ее пальцы скользнули по моей челюсти, и в ее глазах смешались надежда и страх.

– Мы же договорились так не делать, – прошептала она, голос сорвался, нижняя губа задрожала. – Поэтому и решили, что все будет несерьезно. Не стоит обещать то, что мы не сможем сдержать.

У меня внутри все скрутило от слова несерьезно. Между нами не было ничего несерьезного, даже если она цеплялась за это слово, как за защиту. В моей любви к ней не было ничего безопасного.

– Почему не сможем? – я убрал прядь волос с ее щеки, пальцы задержались на россыпи веснушек.

Она тихо, недоверчиво рассмеялась, и ее взгляд снова метнулся к потолку, будто там могли быть ответы.

– У тебя все звучит так просто.

В словах был вызов, но под ним я слышал мольбу.

– Мы уже нарушали обещания.

Когда она снова посмотрела на меня, боль в ее глазах отразила пустоту, которую я носил внутри. Грудь сдавило тяжестью всего, что мы потеряли.

– Тогда мы были детьми, Блэр. Мы не понимали, что делаем.

Я сглотнул, заставляя себя говорить правду.

– Я боялся, что недостаточно хорош для своей семьи. До чертиков боялся, что однажды ты поймешь – мне никогда не стать для тебя достаточным.

Я видел слезы, которые она не позволяла себе пролить. Хотел сказать больше, но заставил себя ждать. Пусть говорит она. Тишина звенела между нами, пока мои ладони медленно выводили круги на ее ребрах.

– Я тоже боялась, – прошептала она, и ее голос был до боли живым. – Ты всегда казался таким уверенным, будто тебя ничто не может задеть. Но именно ты мог меня сломать.

Она зажмурилась, и я почувствовал, как под моей ладонью вздрогнула ее грудь.

– Я ненавидела себя за это. Ненавидела, что не смогла перерасти, что все равно ждала, вдруг ты однажды появишься у меня на крыльце и…

Голос ее сломался, и я поцеловал ее в линию роста волос, прижимая к груди. Ее боль была живой, билась о мои ребра в такт с ее сердцем. Когда у нее перехватило дыхание, я почувствовал это всем телом. Мне хотелось забрать у нее всю эту боль.

Но она продолжала говорить, и я позволил, даже когда все во мне кричало пообещать, что я до конца дней буду заглаживать свою вину.

– Я всегда хотела быть самостоятельной, – прошептала она, и голос стал совсем тихим. – Но куда бы ни шла и с кем бы ни была, часть меня все равно ждала тебя.

Она выдохнула, и в этом звуке было столько одиночества, что мне хотелось выть.

– Я была чертовски уверена, что наконец разобралась со своей жизнью. Думала, если все сделаю правильно, если спрячу сердце поглубже, то смогу…

Она замолчала, подбирая слова.

– Но чем сильнее я пыталась идти дальше, тем меньше узнавала себя. Я знаю, это не твоя вина. Это я позволила этому случиться. Я смотрела в зеркало и видела чужую женщину с лицом моей матери, но без ее огня.

Слезы наконец потекли, и я осторожно стер их большим пальцем, крепче прижимая ее к себе.

– Мама меня бы не узнала.

– Узнала бы, – сказал я, не в силах скрыть хрип в голосе.

Я взял ее лицо в ладони, большим пальцем приподнял подбородок, заставляя встретиться со мной взглядом.

– Твоя мама гордилась бы тобой. Ты никогда не была слабой, Блэр. Ни единого проклятого дня. Ни когда уехала, ни когда вернулась, ни сейчас.

Слова вырвались из меня, потому что ей нужно было это услышать. Она моргнула, и я увидел в ней борьбу, упрямое отрицание, ту часть, что все еще верила чужим словам. Ее губы приоткрылись, зародился спор, но я не дал ей говорить. Поцеловал ее в лоб, потом в кончик носа, в уголок губ, задержался там, когда у нее снова перехватило дыхание.

– Я должен был сказать это годы назад. Должен был тогда схватить тебя за руку, упасть на колени и умолять не уезжать.

Голос сорвался, и я снова ее поцеловал.

– Черт, Блэр. Во мне не было ни капли желания тебя отпускать. С тех пор я тону каждый проклятый день.

Я хотел рассказать, как разрывался, пытаясь удержать ее и сохранить единственный дом, который знал. Но слова застряли в горле. А Блэр заслуживала правды, даже если из-за нее возненавидит меня.

– В тот день, когда я сказал тебе уехать с отцом, когда заявил, что больше так не могу…

Я выдавил слова, голос стал грубым.

– Я солгал тебе, Блэр. Каждое проклятое слово было ложью.

Ее глаза широко распахнулись, губы приоткрылись от невысказанных вопросов, но я продолжил, пока решимость не покинула меня.

– Твой отец приехал на ранчо.

Рука дрогнула, когда я провел ею по волосам, и память обрушилась с болезненной ясностью.

– Он уже таскал Джун по судам, и она еле держалась на плаву. А потом он достал бумаги по займу, и я до того момента о них не знал. На них стояли подписи моих родителей рядом с подписью Джун, и он прямо сказал, что будет, если ты останешься.

Мне пришлось отвести взгляд, стыд обжег грудь.

– Он сказал, что протащит Джун через каждый суд в штате, что она и мои родители потеряют все, над чем работали. А все, что связано с наследством твоей мамы, он поклялся отобрать тоже. И я…

Голос сорвался.

– Мне было восемнадцать, Блэр, и я был напуган. Я думал, что защищаю тебя, защищаю всех. Я убедил себя, что без меня тебе будет лучше. Я не мог дать тебе ту жизнь, которую мог дать он.

Несколько секунд слышно было только, как сбивается дыхание Блэр и как грохочет мое сердце. Слова висели между нами, тяжелые, как летняя гроза. Внутри скручивалась больная пустота – мне отчаянно нужно было, чтобы она поняла. Я заметил, что сжимаю простыню так сильно, что она вот-вот порвется. Но разжать пальцы не мог, не мог даже потянуться к ней – боялся, что если прикоснусь, то потеряю ее окончательно.

– Прости меня, Блэр. Я ненавижу то, что сделал с нами. С тобой.

Слова царапали горло, жгли грудь, пока я заставлял себя смотреть ей в глаза. Ее карие глаза блестели от слез, которые она не позволяла себе пролить, но скрыть не могла.

– С того дня каждое утро я просыпаюсь с этим грузом. Твой отец не оставил мне выбора, но я все равно должен был выбрать тебя.

Я видел, как дрожат ее губы, как сжимается челюсть, будто она пыталась запереть боль внутри. Моя рука замерла в нескольких сантиметрах от ее щеки, отчаянно желая прикоснуться, но я не посмел. Я не имел права. Не после всего.

– Ты тогда заслуживала правды. И сейчас заслуживаешь. Когда ты уехала, я пытался вернуть все на прежнее место. Ушел с головой в работу на ранчо. Помогал Джун. Пытался собрать собственную душу из осколков, что остались после тебя. Но что бы я ни делал, сколько бы ни твердил себе, что так лучше, я так и не смог разлюбить тебя.

Последние слова я сказал так тихо, что сам не был уверен, услышала ли она. Но она услышала. Каждое чертово слово.

Ее горло дернулось, когда она сглотнула, и медленно, с той нерешительностью, что бывает на краю обрыва, она потянулась к моей руке. Ее пальцы переплелись с моими – сначала дрожа, потом крепче, словно ей нужна была опора в чем-то настоящем.

– Я годами тебя ненавидела, – прошептала она, и голос зацепился за слова.

Ее пальцы сжались сильнее, ногти впились в мою кожу.

– Каждую ночь я лежала без сна и прокручивала все заново, пытаясь найти момент, когда стала для тебя той, кого больше нельзя любить.

Мне казалось, грудь сейчас разорвется, все невысказанное рвалось наружу разом. Дышать было трудно, ком стоял в горле, но я все равно заговорил. Если не сейчас – другого шанса может не быть.

– Я знаю, что все испортил, – сказал я, и мой голос прозвучал слишком громко в тишине ее комнаты. – Нет ни дня, чтобы я не хотел вернуться и все изменить. Даже когда ненавидел себя за это, даже когда пытался убедить себя, что ты или я уже пошли дальше. Но это место…

Я едва мог смотреть на нее.

– Это ранчо, этот город – все это ничего не значит, если тебя здесь нет. Я понял это слишком поздно. Но не было ни единого мгновения, когда я перестал бы тебя любить. Ни одного. Даже когда изо всех сил пытался тебя ненавидеть, вычеркнуть из жизни, ты все равно была во мне, под самой кожей.

Она моргнула, и я увидел в ней борьбу, желание упрекнуть меня за причиненную боль. Но что-то внутри нее надломилось.

– Кто еще знает? О том, что мой отец сделал в тот день?

– Никто, – ответил я, и это была правда. – Я не сказал ни Джун, ни родителям, никому. Он пришел ко мне, и я сделал выбор. И жить с этим выбором – мне.

Она кивнула – медленно, рвано, будто все еще пыталась собрать мир заново после моего признания. Я видел, как шевелятся ее губы, словно она считает годы, измеряя время, потерянное из-за молчания и гордости.

– Десять лет.

Она по-прежнему не смотрела на меня.

– Десять лет, когда каждым моим шагом управлял он.

Она замолчала, втянула дрожащий воздух.

– И все это время ты ему помогал.

– Блэр… – начал я, но она подняла руку, ладонью вперед, жестко, и я прикусил язык.

– Мне нужно это сказать, – произнесла она, и слова звенели сталью. – Иначе я сама этим подавлюсь. Ты лишил меня выбора, Кольт, и даже не дал шанса за него бороться.

Ее подбородок дрожал, но сама она словно окаменела.

– Я больше не позволю мужчинам решать, что я способна вынести. Моему отцу от меня больше не достанется ни сантиметра. И ты…

Она сглотнула.

– Ты больше никогда не будешь защищать меня ложью.

Я кивнул, горло саднило. Боль от ее слов была ровно той, которую я заслужил.

– Клянусь, – выдавил я. – Больше никогда.

Она подняла взгляд, и гнев в ее глазах был ярким и жгучим, как солнце в полдень.

– Я ненавижу его за то, что он сделал с нами. Но я злюсь и на тебя. До безумия злюсь за то, что ты решил, будто мы не справились бы вместе. И ненавижу то, что понимаю, почему ты так поступил.

Она сердито вытерла глаза основанием ладони.

– Я должна злиться сильнее. Но я понимаю, Кольт. Правда понимаю. Я работала на отца с окончания колледжа. Я знаю, на что он способен. Черт, я знаю о его мерзостях больше, чем кто-либо.

Она снова открыла глаза, и в них появилась такая уязвимость, что у меня перехватило дыхание. Я знал, как годами она жила на крохах отцовского одобрения, дергаемая за невидимые нити. Так было еще до ее отъезда. Я не мог представить, насколько хуже стало потом.

Я был трусом и носил эту вину так долго. Но сейчас рана будто открылась заново – живая, пульсирующая между нами.

– Прости, – сказал я. – Прости за все, что я сделал. И за то, что не сказал правду, когда она была тебе нужна.

Слова казались жалкими, но больше у меня ничего не осталось.

Она молчала, не отводя от меня глаз. Казалось, весь мир замер на острие ее прощения, и я не знал, куда склонится вес.

– Я не знаю, что со всем этим делать, – наконец сказала она дрожащим голосом. – Будто я ходила с огромной пустотой внутри и только сейчас поняла, чем ее заполнить. Но от этого не менее больно.

Я взял ее за руку, и на этот раз она не отстранилась. Наши пальцы переплелись, будто мы держались за жизнь.

– Я не могу исправить прошлое, – сказал я. – Но могу начать с правды. Всегда. Даже если мне страшно.

Ее губы дрогнули, и она провела ладонью по моим усам.

– Кольт, которого я знаю, никогда ничего не боялся.

– Я боюсь тебя, – признался я, и от этих слов заныло все тело. – Боюсь потерять тебя.

Я почувствовал, как ее ладонь дрожит в моей, и сжал пальцы крепче, будто мог впечатать это ощущение в кожу.

Мы долго так сидели – не двигаясь, почти не моргая, глядя друг на друга через пропасть всего несказанного. Мне хотелось обнять ее, пообещать ей весь мир, но я не смел. Ей нужно было пространство, чтобы решить, чего она хочет и кем стала. Единственное, что я мог, – быть честным. Впервые за всю свою проклятую жизнь.

– Я знаю, у тебя есть жизнь и будущее, где, возможно, нет места для меня. Но мне нужно было, чтобы ты знала. Чтобы знала – это было по-настоящему, Блэр. Всегда было по-настоящему. Когда ты вернулась, я боялся, что ты сблизишься с Руби, потому что не знаю, переживет ли она, если ты снова уйдешь. Я сам не переживу. Точно нет.

Тихий всхлип вырвался у нее из груди. Я провел большим пальцем по ее скуле, и на мгновение она закрыла глаза. Она подалась к моему прикосновению так, будто изголодалась по нему, будто боялась, что оно исчезнет, если всмотреться слишком пристально. Я чувствовал, как под пальцем бешено бьется ее пульс.

– Я знаю, у меня это плохо получается, – прошептал я. – Я нарушил все наши обещания. И если бы мог все изменить, сделал бы это. Хоть тысячу раз. Но я не могу. Поэтому могу только изо всех сил стать лучше сейчас.

Я подвинулся ближе, навис над ней, опираясь на локоть, а кончиками пальцев провел по линии ее скулы.

– Ты – единственное, что всегда имело смысл, Блэр. Только ты и Руби.

Она смотрела на меня в полумраке, глаза блестели, руки поднялись и сжали мои предплечья.

– Я хотела тебя ненавидеть, – прошептала она. – Так долго убеждала себя, что ненавижу.

– Я знаю, – сказал я. – Ты можешь и сейчас меня ненавидеть, если нужно. Только не…

Я наклонился ближе, и слова коснулись ее губ.

– Пожалуйста, не уходи снова.

– Кольт…

Она покачала головой, уткнувшись в меня, и я не знал, что она скажет, но мысль о том, что она может снова уйти, была невыносима.

– Это убьет меня, Блэр. Убьет Руби.

Я позволил словам повиснуть в воздухе, жгучим и острым. Блэр смотрела на меня, ее пальцы впились в мои руки.

– Раньше я молился, чтобы можно было все вернуть и прожить тот день иначе. Но тогда у меня не было бы Руби.

Моя ладонь скользнула по ее шее, большой палец коснулся ямки у горла.

– Когда Руби родилась, ее положили мне на руки, и, клянусь богом, Блэр, мир остановился. Я не мог дышать. Такая крошечная, идеальная, с моими глазами и темными волосами. Я не знал, что мужчина может так любить. Я провел пальцем по ее губам, и в голове вспыхнуло твое лицо. Это был самый счастливый момент моей жизни, и я понял, что в нем не хватает только тебя. Всегда только тебя.

Ее дыхание сбилось, слезы задрожали на ресницах и покатились по щекам.

– Я думал о тебе и видел твою улыбку в ее лице, хотя это невозможно. Я был безумно счастлив, но все время думал, что ты должна быть рядом. В ту ночь, когда весь мир спал и мы были вдвоем, я рассказывал ей о девушке, которой я принадлежал целиком еще до нее.

Я стер слезы с ее щеки.

– В ту ночь я нашел тебя в сети. Там была фотография, где ты смеешься в городе, в котором я никогда не окажусь. Ты выглядела как все, о чем я мечтал и что навсегда потерял. И боже, я никогда не чувствовал себя таким разорванным надвое. Я любил ее всем сердцем и все равно любил призрак тебя.

Я покачал головой, большим пальцем скользнул ниже, к ключицам.

– Но видеть тебя с Руби, видеть, как она рядом с тобой светится… Я никогда не видел свою девочку такой счастливой.

Голос сорвался, пришлось сглотнуть.

– Это разрывает меня и делает самым счастливым сукиным сыном на свете. И заставляет верить, что, может быть, я не подвожу ее.

– Ты ее не подводишь, – прошептала она, ее пальцы дрожали, скользя вверх по моей руке. – Ты дал ей все.

Я наклонился и прижался губами к ее губам, чувствуя их тепло.

– Я хочу дать ей тебя, – выдохнул я. – Хватит несерьезности, Блэр. Я хочу тебя всю.