Текст книги "Ковбой без обязательств (ЛП)"

Автор книги: Холли Рене

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Глава 10. БЛЭР

Руби прижалась ко мне, горячее дыхание обжигало ключицу, пока я несла ее в дом Джун. Бустер, который я нашла в грязной прихожей, так и остался в машине.

– Давай, милая. – Я подняла ее повыше на бедре и захлопнула дверь ногой. – Пойдем на диван.

Она не спорила. Обвила руками мою шею, пока я шла через гостиную Джун и укладывала ее на продавленные подушки.

Я опустилась рядом, убрала волосы с ее лица. Кожа была горячей – слишком горячей. Я поймала себя на том, что глажу ладонью ее висок, словно могу вытянуть жар.

– Я принесу термометр и парацетамол, – тихо сказала я.

Черт. Я надеялась, что у Джун есть детский парацетамол. А если нет? А если температура поднимется? Я никогда раньше не отвечала за больного ребенка, а Джун все еще не было дома.

Я вытерла вспотевшие ладони о шорты, стащила со спинки дивана потертый плед и укрыла Руби. Она зарылась глубже, прижимая пылающую щеку к сжатым пальцам.

Я быстро прошла в ванную на первом этаже и распахнула аптечку. Отодвинула разбросанные пластыри, засохшую банку с мазью и коллекцию древних помад и нашла цифровой термометр.

Порывшись глубже, я наконец обнаружила бутылочку детского Тайленола, наполовину пустую, с надписью «Руби», нацарапанной почерком Джун.

На кухне я налила яблочный сок в маленькую кружку и намочила тряпочку под холодной водой, а потом вернулась к Руби. Опустилась рядом и приложила ладонь к ее щеке. Жар тревожил.

Я прижала термометр ко лбу, заправляя выбившуюся прядь за ухо, и дождалась сигнала. Руби смотрела на меня, пока прибор снова не пискнул. Я отняла его и взглянула на экран. Тридцать девять и две.

Сердце дернулось.

Я не была ее матерью. Я была всего лишь девчонкой, которая взяла трубку, девчонкой, достаточно глупой, чтобы поехать за больным ребенком своего бывшего.

Я схватила лекарство, перевернула бутылочку и уставилась на таблицу дозировки. Выругалась сквозь зубы. Доза рассчитывалась по весу, а не по возрасту, и я понятия не имела, сколько весит Руби. Цифры и предупреждения расплывались, руки дрожали, когда я вытащила телефон и телефон Джун, оставленный ею дома, пока она ушла на бинго.

Я прикусила губу, пролистывая контакты Джун, нашла номер Кольта и скопировала его в свой телефон.

Блэр: Привет, это Блэр. Мы с Руби у Джун. Температура тридцать девять и две. Сколько дать парацетамола?

Я нажала «отправить» и уставилась на экран. Появились точки набора. Я снова приложила тыльную сторону ладони к щеке Руби, ожидая ответа. Кожа все еще была горячей, ресницы дрожали, когда она смотрела на меня, прося утешения, которое я едва умела дать.

Ярко-голубые глаза Руби встретились с моими, и, не задумываясь, я начала напевать наполовину забытую колыбельную «Ты – мое солнышко». Ту самую, что напевала мама, когда мне было нужно. Кончики пальцев скользнули по линии волос, повторяя прикосновение, которого я не чувствовала много лет. Я вздрогнула, когда телефон наконец завибрировал.

Кольт: Семь с половиной миллилитра. С ней все в порядке? Я скоро буду.

Я смотрела на экран, и облегчение накрыло так быстро, что пальцы задрожали, прежде чем я выдавила лекарство в маленький пластиковый стаканчик.

– Ну что, Руби. Открой ротик, хорошо?

Она сжала губы и покачала головой.

– Не надо так. – Я оперлась локтями о диван и подняла мизинец. – Клянусь на мизинцах, тебе станет лучше.

Руби еще секунду колебалась, потом обхватила мой мизинец своим, и мы пожали друг другу руки.

Я обняла ее за затылок, помогая приподняться, и она открыла рот, пока я аккуратно влила густой красный сироп. Она проглотила и поморщилась.

Меня накрыло облегчение. Я чувствовала себя не в своей тарелке и ужасно боялась все испортить.

– Это на вкус как попы, – простонала она, и я не удержалась от смеха.

– Вот, попей сок. – Я поднесла кружку, она сделала маленький глоток и откинулась на подушку. Я приложила прохладную тряпочку к ее лбу и плотнее укутала пледом.

– Можно мультик? – Голосок был таким маленьким, что мне стало больно.

– Конечно. – Я забралась на диван рядом и нашла пульт. – Хочешь выбрать?

– «Рапунцель», – сказала она не раздумывая, и я быстро включила фильм.

Я взяла телефон и написала Кольту, не желая, чтобы он волновался сильнее, чем уже есть.

Блэр: С ней все хорошо. Мы смотрим «Рапунцель». Не спеши, Кольт.

Три синие точки прыгали по экрану, потом исчезли и появились снова.

Кольт: Спасибо. Я сейчас заеду к большому дому за грузовиком.

Я уронила телефон себе на грудь. Тревога немного отступила, пока я слушала, как Руби напевает вступительную песню. Через пару минут я перевернула тряпочку, стараясь сохранить прохладу, и Руби сонно посмотрела на меня.

– Можно я к тебе? – прошептала она хрипло, неуверенно.

– Конечно, – сказала я и протянула руку.

Руби выпрямилась, плед потянулся за ней хвостом, и она подошла ко мне. Она так естественно устроилась у моего бока, что стало почти больно. Свернулась клубочком, колени уперлись мне в бедро, голова легла на грудь, и жар от нее прогревал рубашку.

Я впитывала мелкую дрожь ее дыхания. Она была такой маленькой и уставшей в моих руках, но прижалась ко мне так, будто всегда тут и была. Я нерешительно коснулась губами ее виска – она тихо вздохнула.

Фильм продолжал идти, но его звук растворился за дыханием Руби и тем, как мое сердце билось чуть быстрее обычного.

Она обхватила мою руку, мы переплели пальцы и смотрели дальше, пока она наконец не уснула у меня на груди. Я снова перевернула тряпочку, охлаждая ее медленно, по кругу, и раз за разом убирала волосы с ее лба.

Иногда она дергалась во сне, маленькие пальцы цеплялись за мою рубашку, словно она боялась, что я исчезну. Я осторожно пошевелилась, подтянула ее выше к груди и забралась ногами на диван. Устроилась поудобнее, стараясь не двигаться и не разбудить ее. Рука под ней начала неметь, но мне было все равно.

Ладонь скользнула по ее лбу – теперь он был прохладнее. Запах ее шампуня наполнил грудь, когда я прижалась щекой к макушке. Я едва знала Руби. Всего три дня, черт возьми, а я уже чувствовала к ней такую яростную защиту, что хотелось держать ее, не оставляя между нами ни миллиметра. Я годами возводила стены, а эта девочка каким-то образом прошла сквозь них.

У меня не было на нее никаких прав, но тело реагировало так, словно они были. Я тянулась к ней, успокаивала, и все во мне хотело быть уверенным, что с ней ничего не случится.

Руби беспокойно шевельнулась во сне, и я мягко провела пальцем по спинке ее носа, как делала моя мама, когда я была маленькой. Нос дернулся, потом она снова успокоилась, и с каждым вдохом вырывалось тихое свистящее сопение.

Я улыбнулась, глядя на нее, и снова и снова проводила пальцем по носу, обводя крошечные веснушки на переносице. Рот приоткрылся, розовые губы сложились в идеальное маленькое «о», и теплый выдох касался моего запястья. Солнечный свет все еще лился в окна гостиной, вытягивая каждую черточку ее лица, которую мой взгляд жадно впитывал.

Телефон завибрировал на подлокотнике так громко, что я вздрогнула, и я схватила его, прежде чем он успел разбудить Руби. Я прижала ее к себе, одна рука защитно обхватила ее плечи, пока я слегка меняла положение.

На экране высветилось: «Сенатор Монро», и рядом – фотография моего отца с той самой самодовольной улыбкой, которую я всегда ненавидела. Я не разговаривала с ним с тех пор, как уехала из Северной Каролины, игнорировала каждый звонок, каждое сообщение и каждое письмо.

Но, глядя сейчас на его лицо, я замерла, разрываясь между желанием швырнуть телефон через комнату и отчаянной потребностью ответить. Стремление заслужить одобрение отца было дурной привычкой, от которой я так и не избавилась, напоминанием о годах тоски, когда я была ему не нужна.

Мне больше не требовалось его одобрение, и я напомнила себе, что не хочу его. Но я также знала, насколько громким он умел быть, когда не получал желаемого и считал, что его игнорируют.

Я нажала зеленую кнопку, собираясь с духом.

– Алло.

– Блэр. – Его голос хлестнул по линии, и у меня выпрямилась спина. – Наконец-то ты соизволила ответить. Мы тут с ума сходим.

В трубке протянулся его долгий, выверенный вздох, и я услышала тихий звон льда в стакане. Всегда выпивка, всегда эта медленная инсценировка разочарования.

– Со мной все в порядке. Я у Джун. – Я поправила Руби, прижимая ее так близко, что чувствовала ее слабое дыхание у себя на груди.

Повисшая тишина была хирургической, точной – такой, что нарастает и нарастает, пока ты не готов на все, лишь бы ее разорвать. Я знала эту тишину. Отец часто пользовался ею как оружием, и сейчас я чувствовала его неодобрение через нее.

То, что я была у Джун, сыпало соль на старую рану. Их взаимную ненависть было невозможно не заметить, когда отец появился на пороге дома Джун после долгих лет отсутствия. Он требовал, чтобы я собрала вещи и уехала с ним, и я до сих пор слышала, как дрожит голос Джун, когда она стояла в дверях, раскинув руки, словно могла физически помешать ему забрать меня.

Тогда я не понимала масштаба его влияния – как его пожертвования открывали двери, как судьи играли в гольф в его клубе, как легко он заставлял проблемы исчезать и появляться. Я усвоила этот урок позже – уже после того, как согласилась уехать с ним, после того, как заставила его поклясться прекратить угрозы судами против Джун, после того, как Кольт посмотрел на меня и сказал уйти.

По-настоящему я поняла все это, когда стала его сотрудницей.

Он снова медленно выдохнул, как яд, и я отчетливо представила его за большим столом, пальцы постукивают по краю бокала с виски, слова выстраиваются, как боеприпасы.

– Твой жених звонил в мой офис уже три раза за сегодня. Говорит, ты ему тоже не отвечаешь. Я сказал, что тебе нужно немного времени, но, Блэр, взрослые так себя не ведут.

Я почувствовала, как сжимаюсь, освобождая место его голосу, хотя внутри что-то упиралось.

– Папа, Грант мне изменил. Тут не о чем говорить. Ты видел фотографии.

Измена была лишь последней каплей. Я терпела от Гранта и похуже, то, за что мне стыдно, что я позволяла, но именно эти фотографии наконец встряхнули меня, как холодная вода после многих лет сна.

– Не драматизируй, – резко бросил он. – В любых отношениях бывают проблемы, особенно под давлением. Нельзя выбрасывать хорошего мужчину из-за одной ошибки.

Хорошего мужчину.

Слова прозвучали пусто из уст моего отца, который не распознал бы настоящую доброту, даже если бы она представилась визиткой. Грант не был хорошим. Он был отполированным. Он помнил мой заказ в баре, но забывал мой день рождения. Зато у него был банковский счет, из-за которого влиятельные мужчины наклонялись к нему, когда он говорил.

Грант был красивым и обаятельным, и на короткое время я позволила себе поверить, что могу дышать, не думая о Кольте. Но через полгода его очарование сменилось ладонью, жестко упирающейся мне в поясницу, когда подходили важные люди. Он перебивал меня на полуслове, чтобы «уточнить» сказанное, и требовал переодеться, если ему не нравилось мое платье.

Когда-то он смотрел на меня с восхищением, но со временем я узнала тот же холодный, клинический взгляд, который видела у отца и его друзей, оценивающих скаковых лошадей. Он прикидывал мою ценность и искал изъяны.

Ему нравилось, как я идеально смотрелась в изгибе его руки и как это выглядело со стороны. И он обожал моего отца, а я… я была изголодавшейся по их одобрению.

После отъезда из Уиллоу Гроув я была разбита. Я слепила себя ровно такой, какой они хотели меня видеть. Надевала платья, от которых отец одобрительно кивал. С отработанной точностью смеялась над шутками Гранта, отчаянно стараясь, чтобы они увидели отполированную версию меня, которую я создала.

Я не сразу поняла, как легко теряю себя. С каждым днем я становилась удобнее, сговорчивее, ради их любви. Но любовью они не платили.

Измена Гранта не была кризисом характера – всего лишь мелкой стратегической ошибкой. Промахом, который легко замести, будто его и не было.

Мой отец и Грант не были хорошими мужчинами. Они были мужчинами, которые всегда получали свое, и в какой-то момент убедили себя, что это одно и то же.

– Одна ошибка? – Я почувствовала, как поднимается злость, и задавила ее, глянув на спящую Руби, чтобы убедиться, что не говорю слишком громко. – Он спал со своей ассистенткой больше года, папа. Это не ошибка.

– В любом случае, – цокнул он, и на фоне щелкнула ручка. – Грант готов это оставить в прошлом. Одно неверное решение не должно разрушить то, что вы построили вместе.

Я едва не рассмеялась.

– То, что мы построили? Ты серьезно?

– Ты ведешь себя по-детски. – Его голос стал жестче, лоск вежливости дал трещину, обнажив ярость под ним, и я вспомнила, как Грант говорил мне то же самое. – Грант обеспечит тебя. Что ты, по-твоему, найдешь, вернувшись в Уиллоу Гроув? – Он рассмеялся, без тени юмора. – Какую жизнь ты там собираешься жить?

Я прикусила нижнюю губу, чтобы не сказать то, что хотела на самом деле.

– Я помогу Джун с фермой. Думаю, придумаю, как продавать ее варенье онлайн и продвигать его.

– Фермой? – он фыркнул, и в словах сочилась брезгливость. – У тебя диплом по маркетингу Дьюка. Вместо работы у меня, как мы планировали, ты собираешься пустить его на продажу варенья на умирающей ферме?

В груди разгорался медленный жар. Я зажмурилась. Хотелось кричать. Хотелось протянуть руку сквозь телефон и трясти его, пока не высыплются все годы, когда я глотала собственный голос, заливая каждый угол этого дома.

Вместо этого я прижалась носом к макушке Руби и вдохнула.

– Я люблю эту ферму. И когда мне исполнится тридцать, ее часть по закону будет моей. Мама об этом позаботилась.

Он замолчал на долгую секунду, прежде чем заговорить снова.

– Ты упускаешь главное, Блэр. – Его слова разрезали линию, затем он прочистил горло. – Площадка для свадьбы все еще забронирована. Если ее отменить, начнут задавать вопросы. Репортеры уже рыщут в ожидании любой истории. Тебе нужно все уладить, пока это не вышло из-под контроля. Я позвоню отцу Гранта…

Вот и оно. Он даже не пытался скрыть, что для него важно. Ни мое разбитое сердце, ни то, как Грант предал и унизил меня. Отец Гранта был куда влиятельнее самого Гранта, и моему отцу он был нужен. Как и идеально выкрашенный образ, чтобы все оставалось ровно там, где он хотел.

Тщательно выстроенный фасад, который я помогала ему создавать.

Большую часть моего детства он был паршивым отцом – призраком, ушедшим от нас с мамой, не оглянувшись. Он даже не пришел на ее похороны.

Но когда он появился, когда увез меня из Уиллоу-Гроув, он надел отцовство, как костюм по мерке. Таскал меня по благотворительным приемам и загородным клубам, где меня соглашались принять. Я научилась ходить на каблуках, улыбаться и держать язык за зубами, когда ему это было нужно, делать себя идеальным продолжением его амбиций.

Я так отчаянно хотела, чтобы он мной гордился. Хотела, чтобы он увидел меня, выбрал меня. Я убеждала себя, что если сделаю все идеально, он смягчится и, может быть, даже извинится за руины, которые оставил.

Но он не извинился.

Он научил меня быть полезной. А сейчас я была ему не полезна.

– Я не выхожу замуж за Гранта.

Он замолчал так, что я слышала собственный пульс, а потом выдохнул, и его разочарование прошлось по мне с головы до ног.

– Ты создаешь ненужные сложности. – Теперь его голос был еще холоднее, точнее, обвиняюще. – Ты понимаешь, от чего отказываешься?

Я посмотрела на Руби, когда она пошевелилась, сжимая пальцами ткань моей рубашки, и вдруг почувствовала к отцу и жалость, и злость одновременно.

– Понимаю.

– Я дам тебе подумать, – сказал он, с натянутым терпением. – Не выбрасывай все из-за того, что Грант не оправдал твоих ожиданий. И в следующий раз отвечай, когда я звоню.

Связь оборвалась, и я позволила телефону соскользнуть с плеча на подушку рядом.

Руби заворочалась, задышала чуть чаще, и я поняла, что, должно быть, слишком сильно прижала ее к себе. Ее лицо уткнулось мне в руку, когда она моргнула, глядя на меня – голубые глаза мутные от жара и сна.

– Ты уходишь?

– Нет. – Слово вырвалось, и я возненавидела панику в собственном голосе. Я смягчила его, наклоняясь и убирая влажные волосы с ее щеки. – Я здесь.

Она моргнула еще раз, веки дрогнули и опустились. Я смотрела, как сон снова забирает ее, и слова Лу с прошлой ночи поднялись, как прилив. Некоторые люди не созданы для того, чтобы оставаться. Мой отец и мать Руби были одинаковыми. Неважно, как они уходят – пустота остается одна и та же. Я не могла вдохнуть полной грудью, осознав, что никогда не хочу быть той, кто оставляет в ней это чувство.

Я сидела так долго, пока свет за окном разливался по гостиной. Наблюдала, как он ползет по руке Руби и по мягкому изгибу ее губ. Провела пальцем по ее лицу и потянулась за термометром, проверяя снова.

Я осторожно прижала его ко лбу Руби и сосредоточилась на ней, на том, как цифры бегут по экрану.

Наконец он пискнул. Тридцать семь и девять.

Блэр: Температура снизилась до тридцати семи и девяти. Она спит. Позвони, когда будешь близко.

Я сжала телефон, словно это была единственная веревка в поднимающейся воде, ненавидя себя за то, что мне нужен его ответ, за то, что мне важно, что он думает. И все же я проверяла каждые несколько секунд, не появятся ли те самые три точки.

Я обняла Руби, притянула ее крепче к груди, одной рукой медленно и ровно проводя по ее спине, а другой все еще сжимая телефон. Я сосредоточилась на ее ровном дыхании, пока мое не подстроилось под него. День укутал нас обеих, и я уже крепко спала, когда телефон снова завибрировал в моей руке.

Глава 11. КОЛЬТ

На улице еще было светло, но в доме царил полумрак, лишь экран телевизора мерцал. Сначала я их не заметил. Они переплелись руками и ногами на диване, и спали так крепко, что даже не шелохнулись, когда я вошел.

Я стоял и смотрел на дочь. Она растянулась у Блэр на груди, уткнувшись лицом в ее шею, плед запутался вокруг них обеих. Одна рука Блэр лежала на Руби, оберегая, другая нежно держала ее за щеку.

Я мог бы стоять так вечно, впитывая эту картину, но толку от этого не было. Они выглядели слишком естественно, словно Блэр всегда должна была быть именно там. И это пугало меня до чертиков.

Вот он, тот самый повод, из-за которого я установил для себя жесткие правила. Я никогда не позволял Руби привязываться к моим мимолетным отношениям. Ни к женщинам, которые видели во мне проект по спасению, ни к тем, кто предлагал помощь лишь затем, чтобы заглянуть в нашу жизнь.

Поэтому я никого по-настоящему не впускал. Никаких знакомств. Никаких ночевок. Ничего, что могло бы дать Руби надежду, что кто-то останется. Или, что еще хуже, заставить ее этого ждать.

Но, глядя на Блэр рядом с ней, я чувствовал, как эта граница начинает размываться. Я годами оберегал Руби, а теперь, всего за несколько дней, видел, как легко Блэр способна разрушить все.

Я попытался сглотнуть сухое, жгучее желание, поднимающееся к горлу, и подошел ближе. Дыхание Руби было ровным, и во сне она тихонько всхлипнула. Под моими пальцами ее кожа была прохладной.

Я присел на край дивана напротив них и, хотя знал, что не должен, позволил себе посмотреть на Блэр. Впервые с тех пор, как она ушла, я действительно ее увидел. Волосы стали длиннее, а веснушек на лице оказалось больше – без макияжа они бросались в глаза.

Я потянулся к ее плечу, но замер. Воспоминание о том, как она засыпала точно так же, свернувшись у меня на груди, с раскинутыми по ней волосами, меня накрыли воспоминания, и все годы разлуки исчезли в одно мгновение.

Тело предавало меня с каждым ударом сердца – мышцы помнили ее изгибы, легкие жаждали ее запаха, кончики пальцев горели желанием провести по ключице. Подъем и опускание ее груди завораживали, и мне хотелось утонуть в этом.

Наконец я положил пальцы ей на плечо, чувствуя тепло кожи сквозь тонкий хлопок рубашки, и осторожно потряс. Она моргнула несколько раз, темные ресницы дрогнули, и она прижалась к Руби еще ближе. Я потряс ее снова, задержав пальцы дольше, чем следовало.

Она повернула голову ко мне, взгляд был расфокусированным, но глаза зацепились за мои. Лицо – без защиты, и ее взгляд скользил по моему, как пальцы по наполовину забытой карте.

Но потом ее тело напряглось под моей дочерью, а Руби недовольно сморщилась, сонно простонала и зарылась глубже в шею Блэр.

– Прости, – она покачала головой, отводя взгляд. – Я не хотела уснуть.

– Не извиняйся, – мой голос прозвучал хрипло, и я прочистил горло. – Она давно спит?

Взгляд Блэр метнулся к Руби и вернулся ко мне.

– Наверное, час, – ее лицо смягчилось, когда она убрала прядь с щеки Руби. – Честно, не знаю, сколько спала я. Температура у нее спала, и мы смотрели «Рапунцель».

Она так хорошо заботилась о моей дочери, когда та нуждалась в этом, и я ненавидел, как сильно мне это нравилось. Видеть, с какой нежностью Блэр касается моего ребенка, хотелось до боли под кожей. Это было одновременно правильно и неправильно, и все, что мне оставалось, – кивнуть и сделать вид, будто внутри меня ничего не рассыпается.

Я открыл рот, подбирая слова, чтобы разрезать тяжелую тишину, но первой заговорила Блэр.

– Ты выглядишь по-другому.

– По-другому? – слово вырвалось с нервным смешком, пока ее взгляд скользил по моей челюсти, губам, глазам.

– Да, – она кивнула, и взгляд задержался на губах.

– Прошло десять лет. Вряд ли мужчине можно не выглядеть старше.

– Не в этом дело, – она покачала головой и наконец снова встретилась со мной взглядом. – Ты выглядишь уставшим.

– Вот спасибо, Блэр, – я рассмеялся. – Прямо бальзам для мужского самолюбия.

Слова были жесткими, честными и не лишенными правды. Я и правда устал.

– Тут мне помощь не нужна, – ее взгляд снова опустился к моему рту. – Ты отпустил усы.

На этот раз я не сдержался и рассмеялся.

– Да. Тебе не нравится?

Она прищурилась, и все в этом мгновении, в том, как она смотрела на меня, напоминало Блэр, которая когда-то была моей.

– Я этого не сказала, – тень улыбки мелькнула на ее губах. – Но, уверена, местным дамам они нравятся. Так ты их и цепляешь?

Уголки моих губ дернулись вверх.

– Каких дам? У меня сейчас нет времени на дам, Блэр.

Ее рука прошлась по затылку Руби.

– А по тебе и не скажешь, – прошептала Блэр, подтягивая плед повыше. – Но мило.

Ее взгляд не задержался на моем достаточно долго, чтобы я понял, о чем она думает на самом деле, но у меня сжалось горло, когда я провел большим пальцем по щеке Руби.

– Ты про усы или про моего ребенка? – спросил я тише, чтобы не разбудить Руби.

Глаза Блэр поймали тусклый свет телевизора и отразили его вызовом, которого я не видел уже очень давно.

– Я про Руби. А то что у тебя на лице… – она прищурилась, словно рассматривала со всех сторон. – Немного распутно.

Смех вырвался у меня из груди.

– Распутно?

Блэр пожала плечами, губы дернулись, но я прекрасно видел, как она сдерживает настоящую улыбку.

– Я так и сказала.

– Как, черт возьми, усы могут быть распутными? – я провел пальцами по щетине, и ее взгляд проследил за движением.

– Я правил не устанавливала, Кольт. Просто с ними ты выглядишь… – она замялась, и я закончил за нее.

– Распутно? – я приподнял бровь.

– Именно. – она махнула рукой в сторону всего моего лица. – Распутно.

Я снова рассмеялся, а она так увлеклась этим, что позволила взгляду пройтись по мне целиком.

– Похоже, я произвожу неправильное впечатление как отец-одиночка. Может, стоит сбрить.

– Нет. – слово вырвалось у нее прежде, чем она сжала губы, а щеки залились румянцем. – Тебе идет.

– Мне идет выглядеть распутным? Я даже не уверен, это комплимент или нет.

Она снова пожала плечами, отводя взгляд.

– Наверное, тебе так и не узнать.

У меня ныло в груди от того, как легко это происходило, и я был чертовски рад, что она не видит, что творится у меня в голове. Мысли сталкивались одна с другой, не давая ухватиться ни за одну. Каждый смех, каждая улыбка, каждая секунда только усугубляли это, разжигая голод по той, кто больше мне не принадлежала.

– Ты тоже выглядишь по-другому, знаешь ли.

Она резко подняла на меня глаза, будто удивившись, что замечать следы времени разрешено не только ей.

– Я выгляжу точно так же, – сказала она ровно, но слишком быстро. Блеф, который легко читался.

Я покачал головой, не позволяя ей выкрутиться.

– Нет, не так же.

Она сжала губы, и я видел это в каждом едва заметном движении рта. Ей хотелось возразить, но она не стала. У Блэр всегда находились слова, но тишина между нами сейчас была напряженнее любого нашего прежнего скандала.

Вокруг ее глаз появилась жесткость, которой раньше не было, словно мир научил ее ждать худшего, и урок она усвоила слишком хорошо.

– У тебя больше веснушек на переносице, – сказал я. – И вот здесь, – добавил я, протянув руку прежде, чем успел подумать. Я провел пальцами по линии ее челюсти и скоплению новых веснушек.

Она затаила дыхание, будто боялась вдохнуть меня. Взгляд метнулся к моей руке и обратно к лицу, и на мгновение все остальное исчезло. Она чуть заметно вздрогнула, и мне следовало отстраниться. Следовало вспомнить все причины, по которым это плохая идея.

Но я позволил большому пальцу задержаться у нее на коже, под самым ухом.

– И здесь.

Она почти незаметно приподняла подбородок, дыхание перехватило. Сердце билось так громко, что я был уверен – она слышит его сквозь плоть и кости между нами.

– Мы изменились, но многое осталось прежним, правда? – я встретился с ней взглядом, и воздух между нами сгустился, будто дышать можно было только ею. Зрачки у нее чуть расширились, я увидел, как дернулось горло, когда она сглотнула. Ни один из нас не хотел отвести глаза первым.

– Кольт, – прошептала она мое имя, и я понял, что должен это остановить.

– Спасибо, что забрала ее, – я заставил себя отвести взгляд от Блэр и сосредоточился на бледных веснушках на носу Руби, которые всегда напоминали мне о ней. – Мне пора везти ее домой.

– Конечно, – Блэр слегка пошевелилась под Руби.

Я шагнул вперед, просунул руки под маленькое тело дочери, пальцы скользнули по хлопку рубашки Блэр, когда я поднял Руби с ее груди. Сон делал ее тяжелой, одежда была влажной там, где сошла температура. Она уронила голову мне на плечо и обвила шею руками. Я наклонился, коснулся щекой ее виска и, как ни старался, снова посмотрел на Блэр.

Она тут же отвела взгляд, словно я застал ее за чем-то запретным. Пальцы вцепились в подушку дивана, потом она встала, пока я устраивал Руби поудобнее. Тело Блэр коснулось моего всего на миг, но этого хватило, чтобы жар прошил меня насквозь, так внезапно и безжалостно, что я запнулся на следующих словах.

– Ты знаешь, ты ей правда нравишься.

Лицо Блэр застыло.

– Она мне тоже нравится.

Слова прозвучали едва слышно, и я позволил себе читать между строк, выискивая все возможные «может быть» и «почти», спрятанные между слогами.

Ее карие глаза жгли мой взгляд, проходя по каждой линии и тени моего лица с такой силой, что кожа под этим взглядом теплела.

Я прижал Руби выше к груди, ее вес лег на меня так, словно она была создана, чтобы быть именно здесь. Тишина растянулась, и горло сжалось вокруг всего, что я должен был сказать, пропуская наружу только одно имя.

– Блэр.

Она подняла на меня глаза, тяжелые от взгляда, но живые, до учащенного пульса.

– Да?

Боже, какая же она красивая.

Точно такая же, как в ночи, когда я закрывал глаза и видел во сне только ее.

Я не мог оторвать взгляд, пока она стояла с приоткрытыми губами, ожидая, что я найду слова, застрявшие где-то между бешено бьющимся сердцем и горлом.

Скажи что-нибудь, идиот. Что угодно.

– Это все слишком чертовски легко, – я сглотнул, оглядывая ее взглядом. – Ты опасна.

Я слышал, как ветер давит на деревянную обшивку дома, тиканье часов на кухне, вдох и выдох Руби у моего плеча. Весь остальной мир растворился, оставив только нас двоих и правду моих слов. Блэр была опасна. Не как заряженное оружие и не как надвигающаяся буря. Ее опасность была в тихой, упорной надежде. В занозе под кожей, которая с каждым ударом сердца уходила глубже и которую невозможно вытащить, как бы отчаянно я ни пытался.

Она вздрогнула, глаза расширились, ресницы опустились и снова поднялись.

– Это неправда.

– Это так, – на одну неосторожную секунду я позволил себе наклониться ближе. Достаточно близко, чтобы уловить легкий запах клубники на ее коже. Достаточно близко, чтобы вспомнить, как мы сгорали друг для друга, когда были только мы и больше никто. Мой взгляд опустился к ее губам, и она выдохнула, слегка приоткрыв их.

– Руби многое пережила.

Она посмотрела на мою дочь, и взгляд смягчился, скользя по ее спящему телу. Когда она снова посмотрела на меня, эта мягкость никуда не делась.

– Я просто помогала, Кольт. Я не знаю, на что, по-твоему, я способна.

Я сглотнул, чувствуя, как прежнее, безрассудное желание поднимается прежде, чем я успеваю его подавить.

– Я прекрасно знаю, на что ты способна. В этом и вся чертова проблема.

Она медленно покачала головой.

– Кольт, – выдохнула она, и звук моего имени на ее губах пробрался мне под кожу.

В ее глазах были тени, которых я раньше не видел. Колебание, заставившее меня задуматься, что произошло за годы нашей разлуки. Я вспомнил голос ее отца тем летом, когда он позвонил ей, холодный и отстраненный даже в просьбе поехать с ним.

Я подумал о бриллианте, который она, должно быть, носила. О кольце, выбранном мужчиной, который никогда не видел, как она в полночь забирается на крышу его пикапа и придумывает названия созвездиям, показывая их пальцем. Я задумался, видел ли он ее когда-нибудь, согнутую пополам от смеха, задыхающуюся, или лежащую на воде в озере, когда она говорит о своих мечтах, а он рядом держится на плаву и ловит каждое слово.

Ее отец говорил, что я – всего лишь этап. Что я – дикая вспышка перед тем, как она остепенится и станет полезной. И стоя здесь сейчас, я видел, во что это ей обошлось. Стены, которые она возвела вокруг себя, были слишком заметны. Кирпич за кирпичом, осторожно и тщательно. И что-то во мне яростно восстало против них.

Я ненавидел себя за то, что когда-то позволил ей поверить, будто ее трудно любить. Когда любить ее было самым простым, что я когда-либо делал.

Руби пошевелилась между нами, и ее тонкий голос разрушил чары.

– Блэр, – пробормотала она мне в плечо, сжимая руки вокруг моей шеи.

Я провел ладонью по спине Руби, пытаясь ее успокоить.

– Я с тобой, родная, – прошептал я, и она чуть отстранилась, чтобы посмотреть на меня.

– Папа? – голос был маленький, вязкий от сна.

– Я здесь, малышка, – я убрал прядь волос с ее разгоряченной щеки.