Текст книги "Подними завесу (ЛП)"

Автор книги: Грир Риверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

АКТ ПЕРВЫЙ.
ТАНЕЦ БОРДО

1. Луна

Кордебалет.

Сегодняшний день.

Двадцать восемь.

Двадцать девять.

Тридцать.

Сердце колотится, ноги дрожат, пот стекает со лба. Я уверена, что с каждым вращением моя улыбка все ослепительнее, нога взлетает по идеальной траектории, а софиты направлены на меня одну. Вскакивая на пуанты, я танцую лучше, чем когда-либо в жизни. Я летаю.

Тридцать один.

Вот и все.

Тридцать два.

Когда я заканчиваю последнее фуэте моего последнего в жизни выступления, глаза обжигают слезы.

Зал взрывается бурей аплодисментов, на сцену выбегают остальные старшекурсники, они поздравляют меня и обнимают. Нас едва слышно, потому что оркестр исполняет «When the Saints Go Marching In», а потом кто-то из команды звука включает песню всех выпускных начала нулевых. Только она начинает играть, музыканты оркестра откладывают инструменты и поднимаются на сцену, чтобы присоединиться к нашей огромной толпе.

Как-то я умудряюсь сдерживать слезы, но это тяжело. В честь окончания колледжа мы подготовили спектакль, танцевать который было веселее всего на свете. А теперь? Все кончено.

Строго говоря, мы выпустились еще несколько месяцев назад, а цель Вечера Старшекурсников – вспомнить счастливые времена и ввести в обучение ребят из нового набора. Мы застряли на все лето после выпуска, готовя этот спектакль, прежде чем нам придется разъехаться по всему миру, следуя за мечтами. Мы приветствуем новых студентов, но вместе с тем, это прощание. С колледжем, Новым Орлеаном и друг другом. И, черт возьми, это было прекрасное время.

На репетициях мы обычно прогоняли части постановки, которые уже знаем наизусть, а потом шли тусоваться на Бурбон-стрит, и уже оттуда – на Френчмен-стрит. То, что мы веселились, вместо того чтобы репетировать, значит, что сегодня было далеко не лучшее из наших выступлений, но раз уж среди зрителей сегодня только младшекурсники, семья и друзья, они бы радовались даже если бы мы танцевали танец маленьких утят последние полтора часа. И многие возможно были в одном коктейле от того, чтобы напиться в стельку до того, как открылся буфет с алкоголем по пять долларов за порцию.

У нас, артистов, тоже полно алкоголя в запасе, но я выпила только одну рюмку, и то лишь потому, что Брайли и Люси не оставили мне выбора. Я бы ни за что не стала крутить пьяной тридцать два долбаных фуэте, учитывая, что это одно из самых сложных вращений в балете. Конечно, я уже сто раз так делала, просто веселья ради, но только в балетках. Но на пуантах? Ну уж нет. Это точно закончится переломом ноги. Мне хватило и сломанных больших пальцев, спасибо от души.

Цветы сыплются на сцену, и огромный букет из красных и белых роз приземляется на голову Люси, которая втискивается в толпу, сбивая набок ленту на ее волосах. Брайли и Бенуа проталкиваются к центру и увлекают нахмурившуюся Люси за собой. Ну, насколько она вообще может хмуриться. Люси из нас самая милая и не обидит даже мухи.

– Осторожно! – хором предупреждаем ее мы с Брайли, хотя мой голос куда мягче резкого окрика Брай. Это, конечно не помогает, потому что отовсюду на нас летят зерна попкорна, орехи пекан и бусины Марди Гра.

Пытаясь найти виновника, я случайно цепляюсь взглядом за ложу номер пять. Меня не удивляет, что мама промокает глаза папиным носовым платком.

Гораздо более странно, что рядом с ней только ее лучший друг, дядя Джейми, и его муж, Роберт.

Где папа?

Я хмурюсь, но тут чья-то тяжелая рука ударяет меня по плечу, крупная ладонь треплет мои волосы, срывая с головы украшенную перьями диадему.

– Нокс! Тупица! Тебе повезло, что мы с Бенни вообще тебя сюда пустили!

Нокс, Брайли и Люси не должны находиться за кулисами, потому что они не старшекурсники Консерватории Бордо. Но Вечер Старшекурсников всегда превращается в хаос, так что всем плевать, пока вам весело. И все же, приглаживая волосы, я сожалею о своем поступке.

Мой близнец усмехается.

– Так-так, вот значит, как ты уважаешь старших?

– Семь минут не дают тебе право считаться старшим.

– Технически, это был целый день, – говорит он с ухмылкой.

– Это только по календарю целый день, – возражаю я. Нокс родился в 23:53, и у него сегодня день рождения. Но только часы пробьют полночь, начнется мой. Прежде чем мы начнем другую вечеринку, будет обратный отсчет, и я не могу дождаться, когда смогу помыкать братом так же, как он мной сейчас. – А теперь тащи отсюда свою уродскую задницу!

Я вырываюсь из его объятий и злобно смотрю на ухмылку. Не считая того, что у него нет шрамов, он – точная копия отца. Тот же рост в шесть футов и четыре дюйма, темные волосы и бледная кожа. А вот откуда взялись его золотисто-карие глаза мы не знаем.

– Если я урод, то ты тоже, – фыркает он.

– Намекаешь, что мама уродливая? – провоцирую я.

– Не-а, – хихикает он. – Я вообще не вижу между вами сходства. Все заслоняет твоя бешеная сторона.

Я могу лишь показать ему язык, и он снова смеется. Хотя мы и постоянно друг друга достаем, я все еще плохо придумываю ответы. Ну, и он не так чтобы был неправ.

Не считая глаз, нас с мамой можно было бы принять за близнецов. Мои похожи на чистые озера, а ее – на лунный свет, но мы обе невысокие и светлокожие. Я сделала все, что было в моих силах, чтобы от нее отличаться – набила татуировки, выпрямила непокорные кудри и покрасила волосы в цвет вишневой колы. Знаете, после того как девушку в сотый раз попросят спеть арию, а не встать в арабеск, у нее неизбежно появляются комплексы.

Я всегда жила в центре внимания, всю жизнь провела здесь, в Новом Орлеане, в Консерватории Бордо (и конечно, нет ничего неловкого в том, что школа принадлежит моей семье), никогда не уезжала без своих чересчур опекающих родителей. И всегда оставалась великолепной тенью Скарлетт Бордо. Я готова вырваться на свободу, и у меня даже есть план.

В детстве мы часто ездили в Аппалачи, где жили дальние родственники мамы. Мне нравились зелено-голубые горы. Прогулки по лесам так разительно отличались от вечной беготни среди резко пахнущих цветов района Гарден. Эта свобода взывает к моей душе куда громче, чем сцена, к огромному огорчению моего властного отца.

И тем более странно то, что он сейчас не здесь, не смотрит последнее выступление в моей жизни.

– Все назад! Занавес, занавес! – кричит кто-то, и мы дружно убегаем, позволяя занавесу опуститься, чтобы мы могли выйти на последние поклоны.

Из колонок льется музыка, и каждая группа старшекурсников выходит, чтобы поклониться. Сначала, с неохотой идут звуковики и рабочие сцены. Потом – костюмеры в их любимых нарядах, а следом за ними – музыканты, которые поднимают инструменты вверх, когда их вызывают. И лишь после этого режиссеры, актеры, певцы и танцоры выходят каждый в отдельности.

Это выступление было без преувеличения воплощением хаоса. В программке были заявлены: «Призрак оперы», «Мулен Руж!», «Суинни Тодд», «Алиса в стране чудес», «Золушка», «Жизель», «Раймонда», «Манон» и «Спящая красавица», все собранные в одну современную готическую пьесу, написанную драматургами со старших курсов.

Я не могла выбрать один танец, так что исполнила сцену сумасшествия из «Жизели» и черное па-де-де с Бенуа. Я изменила костюм, надев расшитый перьями корсет для «Лебединого озера», корону в виде лебединых ушек, вуаль и развевающуюся, романтичную фатиновую юбку длиной ниже колена. Я не стала, как обычно, намазываться тоннами консилера, так что великолепные цветные изображения черепов на правой лопатке и левом бедре выставлены на всеобщее обозрение. Будь татуировка какой-то другой, папа бы взбесился, но черепа – наш семейный символ. Завершают образ пуанты, по которым я буду в каком-то мазохистском смысле скучать. Вообще, я не знаю, привлекает ли меня боль, но это мы выясним, если я когда-нибудь потеряю девственность.

Кстати, насчет потрахаться. Мой парень, Озиас, не смог прийти сегодня из-за каких-то в последнюю минуту возникших семейных дел, и если честно, я вроде как этому рада. Мы встречаемся уже полгода, а я все еще не уверена, что ему действительно нравлюсь.

Между нами едва ли был физический контакт, а я, уж поверьте, пыталась. Но дело либо в папином непробиваемом принципе «кто-то должен тебя постоянно охранять», либо в смехотворных слова Зи про «я слишком уважаю тебя и мистера Бордо», но дело не зашло дальше неловких поцелуев в губы.

Дошло до того, что я больше не могу выносить всю эту чушь про то, что Озиас пытается быть паинькой и рыцарем в сияющих доспехах. В первую очередь я должна была остерегаться его чопорности, а не того, что он едва ко мне прикасается.

А самое худшее? Я знаю, как все может быть. Благодаря незнакомцу на маскараде в честь моего последнего дня рождения, я знаю, каково это, когда тебя хотят со всепоглощающей страстью. Один горячий, полный желания поцелуй в темном углу позади заколдованного пиратского бара, и я была готова на все. На все.

А он просто исчез.

Так что, пошел он нахер, раз оставил меня в подвешенном состоянии.

Я морщусь от нарастающего раздражения, обжигающего грудь. Даже злость на незнакомца сильнее всего, что я чувствую к Зи.

– Ребята, вы просто зажигали! – кричит Брайли, передавая нам с Бенуа два бледно-желтых шота.

– Она зажигала, – Бенуа оставляет на моей щеке влажный, пахнущий пивом поцелуй. Я не замечала этого, пока мы танцевали, благодаря его природному таланту, но кое-кто точно не боялся сломать ногу сегодня.

– Фууууу, гадость! – я смотрю на него с притворной злобой, вытирая щеку потным плечом, что совсем не улучшает дело, а потом улыбаюсь и поднимаю свой стаканчик. – Laissez les bons temps rouler!⁷ За то, чтобы ты моментально стал премьером театра на Манхеттене!

Под его светлыми веснушками расползается румянец.

– Я тебя умоляю. Сначала кордебалет, ты же знаешь. Я же не талант, – и прежде, чем я начинаю спорить, он поднимает бокал. – За тебя! Пусть твой отец ослабит поводок достаточно, чтобы мы оба могли путешествовать.

Мы чокаемся пластиковыми стаканчиками и опрокидываем в себя нечто, подозрительно похожее на чистый джин. Я трясу головой от того, как обжигает горло, но умудряюсь не поморщиться, чтобы выиграть в нашей игре, хоть внутри и умираю. Бенуа вскрикивает и кривит лицо.

Ага. Он всегда проигрывает.

– Алкогольный покерфейс Луны все еще с нами! – смеется Брайли.

Бенуа стонет.

– Я не виноват. Это как Луз и чай. Если нет сахара, не могу это пить.

– Эй! Не смей прикалываться над моими Лонг Айленд Айс Ти, – Люси скрещивает руки на груди и самодовольно добавляет: – И не забывайте, я одна могу пить абсент и не блевать.

– Джин, абсент… и это ей всего двадцать, – стонет Брайли. – Я развратила хорошую девочку.

– Выпьем за это! – усмехается Бенуа, чокаясь другим пластиковым стаканчиком с Люси. Откуда он вообще его взял? – Но туше, маленькая МакКеннон, туше.

Он отпивает, а Люси залпом глотает свою порцию. Когда она гордо показывает свой пустой стаканчик, он будто надевает на нее воображаемую шляпу и смеется.

Боже, я рада, что ему весело. Сегодня ему очень тяжело, хоть он этого и ни за что не покажет.

Мадам Джи умерла год назад. Он заканчивал учебу с разбитым сердцем после того, как она скончалась, а его родителей так и не удалось найти. Конечно, мы были рядом и поддерживали его каждую минуту. Но когда скучаешь по дому, которого больше нет, разве что-то может помочь?

Брайли и Люси отправляются на поиски новых стаканчиков с выпивкой, а я хватаю Бенуа за колетт⁸, в котором он танцевал «Манон».

– Эй. Ты же знаешь, что папа тебя отпустит. Теперь его тени служат не до конца жизни, а ты для него как сын. Он мечтает, чтобы ты попал в МСВ⁹. Как и все мы.

Его улыбка не касается сияющих голубых глаз.

– Мне… мне страшно уезжать из Нового Орлеана. Будто так они пропадут окончательно.

Что-то сжимается у меня в груди, а джин на языке вдруг пересыхает. Я понятия не имею, что сказать. Я никогда не была хороша в таких вещах. Только я открываю рот, чтобы попытаться, как он грустно улыбается, оглядывая сцену, на которой вырос.

– Вы теперь – моя единственная семья. Я знаю, что пришло время уезжать. Просто это тяжело, – он ухмыляется. – А что, если мне там не понравится? Может, мне суждено жить здесь. Знаешь, это ведь мой дом.

Знаю. В горле набухает ком, потому что я понимаю. Но чувствую себя совершенно иначе. Я умираю, как хочу вырваться отсюда, будто в моей душе поселился голод, который могут утолить лишь широкая дорога и голубое небо.

– Давай просто проживать одно приключение за другим, ладно? – в конце концов говорю я.

Он широко улыбается.

– Ты права. На следующей неделе я уезжаю на репетиции, но до этого момента я по-прежнему остаюсь твоей тенью. Так что никакого веселья с Озиасом Трэшером, пока я еще тут. Твой папа будет в ярости.

Я закатываю глаза, чтобы не пробормотать «Ноль шансов».

Бенуа – тень, один из людей отца. Дядя Джейми был тенью мамы, пока она вживую не встретилась с отцом, так что дружить с телохранителями вроде как стало традицией. Учитывая, сколько мы с друзьями тренировались за последний год, большой вопрос, кто еще кого охранял во время наших самых безумных ночей.

– Знаю, тебе не терпится от нас избавиться, – подшучиваю я.

– Ага, конечно, – смеется он. – Девчонки ко мне даже не подходят, потому что думают, что, между нами, что-то есть.

Мы оба хихикаем. Встречаться с Бенуа было бы все равно что как с родным братом.

– Хорошо, что Нокс может взять их на себя.

– Даже не начинай. Когда дело не в тебе, дело в нем. Девушки даже не видят меня из-за этого высокого придурка, – он шевелит бровями. – Хорошо, что я не против быть на вторых ролях.

Он кивает в сторону Нокса, окруженного танцовщицами и актрисами, которым видимо все равно, насколько он большая шишка. Мой брат учится не в Консерватории, а в университете Нового Орлеана, но его репутация всегда бежит впереди.

Заметив наш взгляд, он устраивает целый спектакль из того, как поворачивает кепку козырьком назад. Я закатываю глаза так сильно что клянусь, вижу собственный мозг.

– Вот черт, – смеется Бенуа. – Пошла в ход тяжелая артиллерия.

Люси цокает языком, возвращаясь к нам.

– Это парень явно прочитал слишком много моих развратных книг.

– Ну, инструкции рабочие, – возражает Бенуа, показывая на Нокса, довольного как слон от того, что он окружен сияющими взглядами поклонниц.

Брайли морщит нос.

– Думаете, он опять сделает вот эту штуку? Когда он танцует со всеми подряд, пока не найдет одну или двоих лучших девочек, а остальных просто бросит его ждать?

– Это его фишка, – Бенуа пожимает плечами и расплывается в улыбке. – И это значит, что минимум одной из них понадобится сильное плечо, на котором она сможет поплакать, когда он сделает свой выбор. Пожелайте мне удачи! Пойду, спасу Принца Французского квартала от обезумевшей толпы.

– Ты пропустишь свой поклон! – напоминает Люси.

– Слушай, если к моменту, когда будет надо выходить на сцену, я найду девушку, мне будет как никогда плевать на поклоны.

Она хмурится.

– Но это ведь последний.

– Поймешь, когда вырастешь, – провоцирует он, выхватывает из ее рук стаканчик и выпивает до дна, причмокнув губами.

– Бенни! – взвизгивает она.

– Прости, Луз. Выбор был между чистым джином от Брайли и твоей «Отверткой». Увидимся! – он начинает уходить, но останавливается, указывая на меня пальцем. – Я не шутил про Зи, – он наклоняется и показывает двумя пальцами сначала на свои глаза, потом на мои. – Не подставляй меня.

– Не буду! – я поднимаю руки, изображая подчинение.

– Ну, это будет сложно сделать, раз ты с ним расстанешься, – бормочет Брайли.

– Брай! – шепотом кричу я, но к счастью, Бенуа уже далеко и ничего не услышит.

– Что? – она пожимает плечами, пока Люси подходит ближе, чтобы мы все вместе подождали моей очереди выходить на поклон. – Может, Бенни сможет убедить тебя это сделать.

– А ты собираешься сделать это сегодня? – спрашивает Люси.

– Должна, – говорит Брайли. – Девочкам Труа-гард нужны парни, которые ими одержимы. Согласимся на что-то меньшее, и они никогда не смогут сравниться с нашими отцами.

Я стону.

– Согласна, вот только папе по-настоящему нравится Зи.

Даже Люси морщится в ответ.

– Фууууу.

– Это самое худшее, – соглашается Брайли. – Меня моментально начинает бесить до икоты любой парень, которого папа считает милым. Клянусь, им нравятся только те парни, которые раздражают нас, – она вздрагивает для усиления эффекта. – Но мое паучье чутье подсказывает, что ты должна действовать быстро, Лу. Что-то грядет. Я чувствую.

Звучит имя Бенуа, и мы оглядываемся по сторонам. Он стоит и смеется вместе с Ноксом и тремя девочками в пачках из «Золушки» и «Спящей красавицы».

– Ожидаемо, – усмехается Брайли. – Скоро твоя очередь. Какой ты будешь? Одинокой или грустной?

Я выгибаю бровь.

– Одинокой или грустной? Серьезно, Брай?

Она пожимает плечом.

– Я сказала, как есть.

Люси понимающе мне улыбается, так что я отвечаю ей, а не этой задире с юмором суше, чем песок в пустыне.

– Крайний срок – полночь. В двадцать два года я отказываюсь быть с тем, из-за кого я чувствую себя… – я тяну себя за вдруг ставший слишком плотным корсет, – …ненужной.

Люси надувает губы.

– Нам ты нужна.

– Спасибо, Луз, – усмехаюсь я. – Но у меня уже есть платонические отношения с…

– И последняя, но не менее важная, наша «Черная Лебедь» школы Бордо! – провозглашает ведущий.

– Фу, гадость, – я морщусь от формулировки, и в животе что-то сжимается. – Он не должен был так говорить. Теперь я буду выглядеть как какая-то самовлюбленная сука.

– Господи, никто так не подумает, – смеется Люси.

– Всем плевать, – Брайли хлопает меня по заднице, и я вскрикиваю, прежде чем она толкает меня к занавесу. – Это твой последний поклон, малышка. Покажи им всем.

– Не переломай ноги! – кричит Нокс сзади.

– Тупица! – бросаю я через плечо, останавливаясь перед стеной из красной ткани.

– «Жизель» и «Лебединое озеро» в исполнении Луны Бордо!

Я выскальзываю из-за полотна и делаю последнее фуэте. Благодаря тому, что я занималась танцами всю жизнь, оно получается идеальным, даже с учетом пары выпитых шотов. Я заканчиваю и кланяюсь, и публика кричит во весь голос, почти оглушительно.

Из-за слез я плохо вижу толпу друзей и близких, которые пришли нас поддержать. И я быстро заглядываю за занавес, чтобы позвать все остальных выйти и тоже насладиться этим моментом. Он не только мой. Он принадлежит всем нам.

Мы кланяемся все вместе, и в воздухе повисает наша гордость, тоска и тревога за будущее. Моя грудь разрывается от эмоций, как воздушный шарик.

По многим причинам меня даже не должно здесь быть. Во-первых, я должна быть младшекурсницей, как Брайли и Нокс. Но я не могла дождаться момента, когда смогу жить самостоятельно, и проходила основную учебную программу во время летних каникул.

Кроме этого, часть меня ожидала, что меня вышвырнут до того, как я получу диплом. Я не думала, что закончу старшую школу, не говоря уже о колледже. За всю ту херню, которую творили мы с друзьями, нас должны были исключить уже сто раз. По большей части это были безобидные вещи. Карманные кражи у туристов, распитие алкоголя несовершеннолетними, незаконное проникновение…

Конечно, был еще тот момент, когда я освободилась от наручников как раз перед тем, как Нокс взял покататься полицейскую машину. Это уж точно была плохая идея.

Самое худшее было, когда мы в пятнадцать лет вломились в магазин игрушек для взрослых на Бурбон-стрит, и нас поймали. Мы сражались на сомнительно-огромных вибраторах, как на мечах, ели съедобное белье и смеялись так, что нас услышала жена Сабины, шеф полиции вообще без чувства юмора. Мама заставила нас лично извиниться перед хозяином магазина, и мои щеки все еще горят от стыда каждый раз, когда я вспоминаю его полное ужаса лицо.

Дело в том, что хотя меня отмазывали слишком много раз, все, что я делала, было ради поиска острых ощущений. Я жажду приключений так же, как героини балетов, что я исполняла всю жизнь. Надеюсь, за пределами Нового Орлеана я смогу найти эту свободу. Ну знаете, не доводя дело до ареста.

– Вот и закончился традиционный вечер старшекурсников, ребята. Вы были большими… стойте, что это… Ох.

Аплодисменты и смех умолкают, когда ведущий читает записку, переданную камердинером.

– Ладно, это, эм, удивительно, – его неуверенная усмешка говорит об обратном. – Сейчас мы буквально создаем историю вечера старшекурсников. Озиас Трэшер, твой выход.

Что-то вздрагивает у меня в груди, по залу пробегает шепот, а все ребята отходят назад, оставляя меня одну посреди сцены. Оглянувшись, я ловлю озадаченные взгляды стоящих в кулисах Люси и Брайли.

Потом по лестнице слева от сцены топают чьи-то ноги, и появляются темные волосы Зи, его широкая улыбка и загорелая кожа. Софиты провожают его, когда он идет ко мне. В зале воцаряется тишина. Я пытаюсь стереть с лица застывший на нем вопрос «какого хера ты творишь?».

Он и правда очень привлекательный. Высокий, даже выше, чем Нокс или папа, с такими широкими плечами, что на них натягивается его черная куртка. Он напоминает принца Зигфрида из «Лебединого озера», только одет в темные джинсы.

– Привет, Луна, – улыбается он. Его голос звучит мягко, в руках он держит букет белых роз. Мамины любимые цветы. Не мои, но все равно красивые.

– Ээ, привет, Зи, что ты здесь делаешь?

Ладно, я не сдержалась, но и правда, какого хера?

Он нервно смеется.

– Эй, ведущий, можно мне микрофон?

Да какого черта?

Мои щеки вспыхивают. Я привыкла быть в центре внимания, но не затмевать всех остальных.

Пока передают микрофон, на всех лицах, что пару минут назад были полны слез и радости, застывает удивление. Кое-кто даже выглядит злым. Красть минуту славы у ребят и танцоров настолько неправильно.

– Простите, – выдавливаю я, поморщившись.

Мой взгляд взлетает к ложе номер пять, и мама растерянно кивает в ответ. Не знаю, потому ли это, что она тоже не понимает, что происходит, или потому что папы по-прежнему нигде нет.

Мое лицо горит от разочарования и стыда. Я сдерживаюсь, чтобы не скрестить руки на груди и вместо этого вцепляюсь в фатиновую юбку.

Беги. Беги. Беги.

Я не знаю, что происходит, но мои ноги так и покалывает от желания бежать, нет, удирать подальше отсюда.

Теперь микрофон у Зи. Он что-то говорит. Я не разбираю слов, в голове шипит, как в сломанном наушнике. Там что-то про то, как мы начали встречаться, как несколько раз случайно сталкивались в моих любимых барах, прежде чем он наконец решился позвать меня на свидание. Круто, круто, круто.

Что. Здесь. Происходит.

О боже, он… он что, встает на одно колено?

Нетнетнетнетнетнетнет.

– Что ты делаешь? – шепчу я. – Вставай.

Но он либо не слышит меня, пока тянется рукой к карману, либо ему плевать.

– Луна Бордо…

Мои взгляд мечется по сторонам в поисках папы, потому что как бога ради он мог такое допустить? На этот раз что-то притягивает мой взгляд к правой стороне, и я вижу его в ложе номер шесть, тонкие нити его шрамов блестят на свету.

Но мое внимание не задерживается на отце, потому что парень рядом с ним наклоняется к свету. Темные волосы падают ему на лоб. Взгляд его темных глаз не дает мне оторваться, а от глубокой гримасы недовольства на его лице по моей пылающей коже бегут холодные мурашки.

Когда Зи берет меня за руку, я почему-то мысленно умоляю о помощи именно парня из ложи номер шесть.

Мой взгляд остается прикованным к нему, даже когда Зи спрашивает:

– Ты выйдешь за меня?