Текст книги "Подними завесу (ЛП)"

Автор книги: Грир Риверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

АКТ ТРЕТИЙ.
Лебединое озеро

16. Орион

Уроки леса.

Прошлой ночью она спала в моих объятиях. В полусне я думал, что ее мягкий голос, ее пальцы, поглаживающие мои волосы, ее рука в моей – лишь попытки моего сознания сбежать от ужасов другой ночи. И ни за что на свете момент из моих самых отчаянных желаний не мог стать реальностью.

Но так и было. Луна, успокаивающая меня, была так же реальна, как и богиня, что сейчас купается в озере, питаемом родником. В него спускается головокружительной высоты водопад. Меня подташнивает от мысли, что мы пережили падение с него, особенно учитывая, что до этого нас пронесло по Коув Фоллз, который как минимум в два раза выше. Несмотря на эти обстоятельства, мы выжили, и в водопад занесло много форели, которую можно есть.

Дождь пока что закончился. Туман касается моей кожи, оставляя на ней череду капелек. Вдалеке гремит гром, давая понять, что гроза еще не закончилась, а земля по-прежнему скользкая и ненадежная, что вместе с травмой Луны грозит бедой. Мы здесь застряли. Но в данный момент я не то, чтобы жалуюсь.

Я сижу на берегу и то слежу за тем, чтобы арбалет не выстрелил в неправильный момент, то вглядываюсь в лес, как ястреб. Лес смотрит в ответ, вмешиваясь в этот момент, между нами. Но все, о чем я могу думать на самом деле – это ее тепло, окутывающее меня.

Ее запах желтого жасмина и меда, сводящая с ума близость ее бедер, мягкость ее кожи… Блядь. В мечтах я хотел сдвинуть ее трусики вбок и снова почувствовать ее вкус. Когда я думаю об этом, мой рот снова наполняется слюной. Я бы убедился в том, что ей это понравится, как в той примерочной. Лежа на ее бедре, я чувствовал, как сумасшедше колотится ее пульс под моим ухом. Я не сомневаюсь, что она тоже этого хотела, или, как минимум, на нее повлияло то, что я был так близко. Она точно знает, что ей может дать тот, кого она ненавидит.

Но теперь моя похоть смешивается с сомнениями, и я все утро ломал голову над одним вопросом.

Почему она осталась?

Мой арбалет был в паре футов, когда я проснулся – ошибка, какую я едва ли совершал когда-то. Доверял ли я ей так сильно, что оставил его лежать вот так? Или был так вымотан, что забыл, что она – тоже угроза? Черт, она должна была выпустить мне в сердце все оставшиеся в колчане дротики и раз и навсегда прикончить своего похитителя. И все же, она этого не сделала.

Это из-за грозы она осталась со мной? Из-за лодыжки? Моей угрозы ловушками?

Но нет, ничего из этого не объясняет того, почему она позволила мне обнимать ее за талию, почему наши пальцы были переплетены, так, будто мы нужны друг другу, или почему она касалась ладонью моей головы так, будто держала нечто хрупкое.

Мое сердце было готово разорваться, но я проснулся раньше, чем она могла бы меня оттолкнуть. Отторжение стало бы ударом в грудь, рану от которой я не думаю, что смог бы излечить. Так что я перенес ее обратно на кровать, положил ее травмированную ногу на сложенные одеяла и дал ей поспать еще, пока сам дальше расчищал тропу.

Я чувствую себя хорошо отдохнувшим после лучшего сна в моей жизни, не говоря уже о том, что после семнадцати лет у меня начались кошмары. Но я уверен, что разбудил ее, и что она услышала нечто настолько ужасное, что решила подойти и успокоить меня.

И я не могу почувствовать ни грамма сожаления по этому поводу. Не в тот момент, когда наконец почувствовал на себе ее руки. Не в тот момент, когда я наконец обнимал ее так, как мне хотелось с тех пор, когда я был еще слишком молод, чтобы понимать, почему.

Но я всё же сдерживаю гримасу каждый раз, когда замечаю следы её плохого сна – запавшие щёки, тёмные круги на бледной коже, покрасневшие глаза. Она то и дело массирует шею, где, кажется, каждые десять минут с удвоенной силой возвращается зажим.

Мне хочется избавить ее от боли, которой я стал причиной, но не буду. Единственная доброта, которую она проявила ко мне до этого момента, была, когда я ничего не осознавал и не мог запомнить, и я ни за что не признаю этого раньше, чем она сама.

Когда я вернулся в хижину, Луна потребовала искупаться в небольшом озере, видимо, отчаянно желая покинуть домик. Я ее не виню. Я уверен, что ей было скучно, и после нашего плаванья по адским течениям, я отнес ее в хижину, чтобы она выспалась то транквилизатора и отскреб с себя весь налипший ил. Но поскольку она была без сознания, все что я мог сделать – это протереть ее тело полотенцем, а это не лучшая замена настоящему мытью.

Я только окунулся в боксерах, не желая ее пугать, а потом устроился на скользком от воды камне, пока мои чистые джинсы ждут своего часа на ветке. Она плещется возле водопада, возможно, просто затягивая время, раз ее кожа и одежда уже чистые. Ее лиф сушится неподалеку от меня. Он пропитан речной грязью, и кое-где из него выдраны перья. В воде ее шопенка развевается вокруг, как крылья, когда она перестает намыливать кожу и переключается на ткань юбки.

Учитывая, как разнесло грозой реку под водопадом, чудо, что это озеро уцелело. И хотя сейчас прохладно, вода все еще хранит остатки летнего тепла, а Луна, кажется, не имеет ничего против холодного воздуха. Она кажется невесомой и умиротворенной, а ее руки длинными и грациозными, когда она смывает мыльную пену с изгибов своего тела. Когда она приподнимается, чтобы накинуть юбку на сухой камень, сексуальные ямочки над ее пухлой задницей выглядывают из-под поверхности воды. Каждый раз, когда она поворачивается, я вижу мягкие очертания ее груди.

Я не должен смотреть, но у мужчины не так много силы воли, когда дело касается его жены.

Мне вспоминается ее тихое пение, хотя я и не узнаю мелодию. Сегодня она довольно разговорчива, хотя последние несколько минут и были самыми тихими за утро. Возможно, это нервы, а может, она хочет отвлечь одного из нас. Или обоих. В любом случае, когда я не смотрю, мне нравится ее слышать.

Мне приходилось быть настороже каждую минуту, что я наблюдал за ней, издали. То, что она наконец рядом, кажется глотком свежего воздуха. Она в безопасности. Она здесь. И она моя.

Почти.

Довольно скоро я возьму ее, но не раньше подходящего времени.

– Ты знаешь, что я тебя не боюсь?

Я хмурюсь, моргая, чтобы посмотреть на нее. Она стоит ко мне лицом, погрузившись поглубже, так что вода в озере скрывает ее грудь.

– Что бы ты не вытворял с этой штукой, – она кивает на лежащий у меня на коленях арбалет. – И все эта задумчивость, нахмуренность, злодейские взгляды. Со мной это не работает.

Я смотрю вниз, вдруг увидев ситуацию глазами того, кто не знает, как работает арбалет. Я возился с ним, целился туда-сюда, проверял натяжение, искал трещины на корпусе и хотел убедиться, что устройство, которое я сделал специально для своих рук, все еще работает, как нужно.

Неудивительно, что она думает, будто я пытаюсь ее запугать.

– Я тебя раскусила, – продолжает она. – И не думаю, что ты правда причинишь мне вред.

От самой мысли об этом меня охватывает гнев.

– Никогда.

Я откладываю арбалет в сторону, продолжая вертеть в руках затупившийся болт из колчана. Это нужно для того, чтобы растягивать кожу и не давать ладоням стать зажатыми, и надеюсь, движение выглядит скорее игрой, чем запугиванием.

Она дергает подбородком.

– Так кто научил тебя стрелять из арбалета?

Меня охватывает боль такая острая, что мне требуется мгновение, чтобы понять, что она не хотела по мне ударить. Я откашливаюсь.

– Я сам научился. Мама подарила мне его на семнадцатилетие.

Что-то заставляет ее нахмуриться, прежде чем она отворачивается. Ее голос звучит легко, когда она отвечает через плечо:

– Я бы спросила, что за родители дарят оружие на день рождения, но папа подарил Ноксу кинжал, когда тому исполнилось шестнадцать.

Я собираюсь сказать, что мне тоже их дарили, но она театральным жестом перекидывает волосы на другую сторону и улыбается.

– Я попросила у папы на шестнадцатилетие вечеринку на яхте, конечно же.

Я усмехаюсь..

– Конечно же.

Она не знает, что я уже в курсе всего. По слухам, что ходят в Новом Орлеане, Луна пригласила на шикарную яхту всех своих одноклассников, а некоторые дети и не мечтали испытать что-то подобное. Темой вечеринки были сказки, и она давала костюмы и короны всем, кто просил, а также возможность сделать профессиональный макияж и прическу. Ни о ком не забыли. И уже поэтому вечеринка стала легендарной.

Два года спустя, на ее восемнадцатый день рождения, люди все еще о ней говорили. Я был в городе меньше недели, когда об этом услышал, и был тут же сражен. Мы с братьями росли в изоляции, в округе с численностью населения меньше, чем во французском квартале, так что было невероятно наблюдать за тем, как она не только дала всем почувствовать себя причастными, но и правда их такими сделала. Для нее никто не был чужим.

Отец учил нас, что в каждом из рода Королей живёт внутренняя борьба, которую не выиграть, пока не найдёшь успокоение своей ярости. Для него этим успокоением стала мама, его идеальная противоположность. Когда мы находим свою половину, Судьба врезает имя суженого в самую душу. Мы ощущаем это спокойствие в глубине костей, но не обретем покой, пока не сделаем её своей.

Луна – моя идеальная противоположность. Настолько же безрассудная, насколько я осторожный, городская девчонка, но свободнее меня. Если оставить ее наедине с собой, она будет испытывать свои пределы, пока не сломается, но если я буду рядом, когда она столкнется с жестокой реальностью мира, я прослежу, чтобы она не пострадала. Когда она станет принадлежать мне, я дам ей ту свободу, которой она желает. Со мной она наконец будет в безопасности и сможет расправить крылья. Она идеально впишется в семью Фьюри, когда я наконец уговорю ее нас принять.

– Но почему арбалет? – спрашивает она. – Мне кажется, ружье было бы лучшим подарком для охотника.

– Для тех, кто целится, – поправляю я и пожимаю плечами. – У нас в оружейных столько огнестрела, сколько только может понадобиться, и каждый Фьюри после прохождения Недели Испытаний получает фамильный кинжал. Я сломал свой «первый детский арбалет», когда в первый же день убегал от бурой медведицы…

– Стой, стой, стой, – она водит пальцем из стороны в сторону. – Эти слова не вяжутся друг с другом. Для начала объясни, что за «Неделя Испытаний».

– Это обряд посвящения Фьюри. Когда нам исполняется шестнадцать, родители завязывают нам глаза и оставляют в лесу с оружием и молитвой, и мы должны продержаться в одиночку неделю, а потом найти дорогу домой.

– О, какие милые издевательства над детьми, – покровительственно рычит она, и я почти начинаю хвастаться.

Фыркнув, я смеюсь.

– Не издевательства. Издевательством было бы оставить здесь подростка, сначала не научив его, как выживать. К моменту, когда Кинг перестал вдалбливать в меня эти навыки, «Неделя Испытаний» стала казаться легкой.

Поигрывая кончиками волос, она прокашливается, не выглядя убежденной.

– Должен быть лучший способ.

– Возможно, но у Фьюри так принято, – я ухмыляюсь и немного сбиваю с нее спесь. – Мы сделаем это с нашими детьми, когда им исполнится шестнадцать.

Она бросает на меня косой взгляд.

– Хрена с два.

– А, так значит, ты все-таки хочешь от меня детей?

– Тьфу, – она укоризненно смотрит на меня. – Ты меня подловил.

Она позволяет волосам упасть ей на плечи и скрещивает руки под водой.

– Суть была в том, что я не отправлю своих детей умирать в лесу. Я бы предпочла, чтобы мелкие проказники были у меня под боком, большое спасибо.

У меня что-то подрагивает в груди от того, куда зашел этот разговор, так что я продолжаю его, пытаясь понять, как далеко она позволит мне зайти.

– Не беспокойся, прежде чем мы выбросим из гнезда наших маленьких лебедят, я научу их всему, что им нужно знать.

Она хмурится.

– Тебе придется учить и девочек, знаешь ли.

Во мне вспыхивает искорка защитного инстинкта. Ни за что на свете я не позволю своим девочкам оказаться в опасности, но… она права.

– Договорились, – грубовато соглашаюсь я. – Чем больше будет знать моя семья, тем лучше.

Кажется, она обдумывает это, потому что ее взгляд скользит по лесу, прежде чем вернуться ко мне.

– Ты научишь меня выживать на природе?

– Ты… ты этого хочешь? – блядь, как мне нравится этот вопрос, но я не могу не указать на само собой разумеющееся. – Это будет означать, что ты здесь задержишься.

Она фыркает.

– Нет. Это подразумевает, что я умираю от скуки. Сегодня, пока тебя не было, я только то и делала, что страдала фигней. Если мы здесь застряли, я хочу узнать все, что только смогу.

– Ну, ты сделала куда больше, чем просто фигню. Домик отмыт до блеска.

Она хмурится.

– Поверь, это была разовая акция. Я не собираюсь становиться домохозяйкой, вечно сидящей в четырех стенах.

– О, я знаю, – я мягко улыбаюсь. – Ты рождена, чтобы летать, маленькая птичка.

Она умолкает, ее взгляд на секунду опускается на мои губы, прежде чем она небрежно заявляет:

– Круто. Значит, договорились. Будешь меня учить. Начнем с ловли форели, хождения по тропам, стрельбы из арбалета, собирания ягод…

Я издаю смешок.

– Не разгоняйся насчет арбалета, – я качаю им из стороны в сторону, будто говоря «нет». – Ты не прикоснешься к этой штуке до тех пор, пока я не буду абсолютно точно уверен, что ты не пристрелишь своего учителя.

Она театрально вздыхает.

– Ладно, но думаю, ты ооооооооочень расстроишься, если меня убьет таинственное существо из леса, которое будет звать меня по имени. Такая глупая городская девчонка, как я, может пойти прямо в лапы опасности.

Я усмехаюсь.

– Ты и правда очень безрассудная.

В ответ я снова заслуживаю хмурый взгляд и поднимаю руки в жесте подчинения.

– Ладно, я скажу тебе так. Я научу тебя паре вещей, которые касаются пары вещей, как тебе такое?

Она разворачивается, беспечно разбрызгивая воду так, что становятся видны ее темно-розовые соски.

– Правда?

Я использую всю свою силу воли, чтобы смотреть ей в глаза.

Я откашливаюсь.

– Да, правда, – я предупреждающе показываю на нее болтом. – Но мы начнем со всякой хрени для новичков, и будем усложнять потихоньку.

Она облизывает губы, и я сгибаю колено, чтобы она не заметила растущую под моими боксерами твердость. Меня не смущает то, что мой член так легко на нее реагирует, он просто знает, кому принадлежит, но я не хочу пугать свою девочку, когда она только начала подпускать меня к себе.

– И какой будет первый урок? – спрашивает она, но потом передумывает. – Ну кроме вот этого вот «если услышишь свое имя в лесу, то не отвечай». Кстати, это все еще звучит как суеверие.

– Суеверия остаются суевериями, пока вдруг не перестают ими быть. Это как мороз по коже, который пробирает, когда наступаешь на чью-то могилу. Или как когда листья переворачиваются в милый безветренный день, и вдруг, о чудо, начинается дождь, – она смотрит на меня так, будто у меня две головы. Я покорно взмахиваю болтом. – Поверь мне. Все так и есть. Дэш смог бы объяснить все куда лучше, чем я.

– Уверена, что смог бы, – поддевает она.

Усмехнувшись, я на секунду задумываюсь о том, что она могла бы сама увидеть, и что не было бы бабушкиными сказками.

До меня доходит, когда я разглядываю деревья, и я почти что бью себя по лбу за то, что раньше про это не рассказал.

Я взмахиваю болтом и указываю им на пятна краски, виднеющиеся высоко на стволах некоторых деревьев.

– Видишь те красные метки?

Она быстро кивает, так желая узнать что-то новое, что от этого жеста капли стекают по ее щеке.

– Они показывают, чья это территория. Черная означает Дарк Корнер, землю Фьюри. Белая – Олд Бридж, земли Уайлдов. Мы в Лост Коув, на нейтральной территории, которая обозначается красным. Потому что на нейтральной территории нельзя проливать кровь.

Она морщит брови.

– А такое случается? Мы в безопасности, да?

– Конечно, – я хмурюсь, обиженный тем, что она в этом усомнилась. – Хорошая новость в том, что хотя мы не можем выйти, Уайлды не могут войти. Никто не знает, что мы здесь, и я расставил ловушки во всех направлениях. Если кто-то подойдет ближе, чем на четверть мили, я узнаю.

Она проводит рукой по воде, не глядя на меня.

– А где еще есть ловушки?

Я ухмыляюсь.

– Этого я тебе не скажу.

Она хмурится так, будто я ее поймал.

– Не дуйся. Без меня ты никуда не пойдешь, так что я прослежу, чтобы ты не попалась ни в одну из них. Но если бы я сказал, ты бы выкинула что-то безрассудное, решила бы, что сможешь меня обмануть, готов поспорить на что угодно. Еще до утра я бы оказался с голой задницей, без сознания и по рукам и ногам связан тюлем, чтобы ты могла сбежать.

Она закатывает глаза, подтверждая мою догадку.

– Я бы за тобой вернулась, – неискренне заявляет она. – В конце концов, – она бросает на меня резкий взгляд. – После того, как ты усвоил бы урок.

Я усмехаюсь, а она фыркает и продолжает.

– Но знаешь, мне не пришлось бы делать ничего из этого, если бы мы ушли прямо сейчас. Дождь закончился, так что тогда останавливает нас от того, чтобы убраться отсюда?

И будто сама погода хочет ей возразить, она подпрыгивает и поднимает голову в небо, и наморщив нос быстро стирает с лица капельку дождя.

То, что осталось от любой найденной мной тропы, завалено упавшими деревьями и покрыто скользкой грязью, в которой мгновенно увязнет любая обувь. Даже мне было сложно идти по ним, чтобы выглянуть наружу.

– Гроза все еще висит в воздухе. Не говоря уже о том, что у тебя по-прежнему травма, птичка, – я качаю головой, показывая ей свои сомнения. – Единственная безопасная дорога, которую я обнаружил, разнесет твою лодыжку.

Она мягко всхлипывает.

– Я же сказала, что у меня высокий болевой порог.

– О, поверь, я заметил, – слегка подразниваю я. – Ты даже не пикнула из-за травмы, от которой половина ребят из моей школьной футбольной командой рыдали бы, как маленькие дети.

– Видишь? Со мной все будет нормально, – давит она.

Я выдавливаю игривую улыбку, хотя она и кажется вымученной, и прижимаю руку к груди, в которой что-то ноет.

– Хочешь поскорее от меня избавиться, детка?

Она замечает слишком многое и прикусывает губы, прежде чем прошептать:

– Не называй меня деткой.

Затем она скользит под воду.

– Хрен там, – бормочу я кругам, которые она оставила на поверхности.

Я видел, как она вздрагивает, когда я называю ее прозвищами, и от этого – особенно. Я ни за что не остановлюсь, потому что знаю, что могу давить на этот рычаг каждый раз, когда хочу заставить ее почувствовать ко мне хоть что-то. Сейчас она нападает на меня с медленными, вялыми ударами, и ее непокорность и неприязнь кажутся фантомными конечностями, которые она думает, что должна продолжать использовать против человека, которого она думает, что должна продолжать ненавидеть.

Она выплывает на поверхность, делая глубокий вдох и начинает говорить. Ее голос снова звучит беззаботно:

– Ну, раз уж ты решил держать меня в заложниках в глуши, меньшее, что ты можешь сделать – это показать, какой тип глины лучше всего впишется в мою семиступенчатую систему ухода за лицом.

От этого у меня расслабляются мышцы челюсти.

Она снова стала беспечной Луной и при этом не послала меня подальше. Блядь, я сочту это за победу.

Я смотрю на то, как она откидывает назад свои волосы, от влаги потемневшие до глубокого сливового оттенка. Они касаются сексуальной татуировки черепа в верхней части ее спины, заливают набитый рисунок водой, которая катится ниже по спине, когда Луна выпрямляется настолько, что я вижу верх ее упругой маленькой задницы.

Теперь соблазнительная нимфа хочет, чтобы я на нее смотрел.

Но мое внимание привлекает что-то белое на краю озера, и я выпрямляюсь.

Прежде, чем успеваю остановиться, я бесшумно соскальзываю в воду, погружаясь поглубже, пока плыву к Луне. Она замирает, когда я накрываю ее рот одной рукой, пока другой обнимаю ее поперек скользкой, обнаженной талии. Но она доверяет мне и не пытается бороться, когда я прижимаю ее к груди.

Блядь. Это так приятно.

Я наклоняюсь к ее уху и шепчу:

– Задержи дыхание, маленькая птичка.

Она вдыхает через нос, и я увлекаю нас обоих глубже в воду.

– И не… издавай… ни звука.

17. Луна

Лебединое озеро.

– И не… издавай… ни звука.

Когда мы погружаемся глубже, до самого моего носа, мое сердце пропускает удар, а потом резко ускоряется.

От чего мы прячемся? Что там такое?

Я в ужасе, но прислушиваюсь и задерживаю дыхание, пытаясь игнорировать искорку желания, воспламеняющуюся у меня внизу живота из-за тепла, идущего от груди Ориона. Это то же самое сбивающее с толку, опьяняющее чувство, что и в тот момент, когда он преследовал меня по лесу.

Его почти обнаженное тело прижимается к моему, скользит по мне, но каждая его мышца тверда, как камень и напряжена, готовая броситься в бой. Между нами повисает напряжение, и я обмякаю в его сильных, уверенных руках, готовая делать так, как он велит.

Он медленно нас поворачивает. Недоумение вспыхивает у меня в голове, когда он убирает руку с моей талии, поднимает ее над водой и показывает на что-то белое на краю озера.

Я приглядываюсь, касаясь щекой мощных мышц на его руках.

Это…

О боже. Это лебедь.

Словно он предчувствует мой вскрик, его рука у меня на лице сжимается, заглушая его. Потом его покрытая щетиной щека, прижатая к моему виску, округляется от улыбки, ладонь на моем рте расслабляется, а другая рука скользит обратно на талию.

Лебедь оказывается большим, куда больше, чем я представляла себе эту птицу. Прижавшись к груди Ориона, я с восторгом смотрю, как он демонстрирует свои чисто-белые перья, скользя по поверхности воды.

Орион поднимает нас так, что я касаюсь глади озера подбородком. Его губы проскальзывают по моему уху, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть.

– Я никогда не видел их так близко, – восхищенно шепчет он, и его слова кажутся легкими и нежными. – Мои кузены, которые живут на побережье, говорят, что они прилетают как раз в это время. Может, они останавливаются здесь, чтобы передохнуть.

Они?

И как по команде, другой лебедь, поменьше, появляется из-за веток тенистых деревьев, что свисают до самой воды. От восторга я сжимаю руку Ориона, спиваюсь ногтями в его покрытую татуировками кожу. Я поднимаю взгляд, чтобы проверить, смотрит ли он, и в ответ он смотрит на меня, кивает и шепчет:

– Его пара.

Я слегка пританцовываю от радости у него в руках. Его грудь подрагивает от смеха, и он крепче обхватывает меня, усаживая на согнутое колено. Завороженная птицами, я сажусь на него, как на стул. Его рука лежит у меня не бедре, большой палец кругами скользит по коже, в то время как другой рукой он все еще закрывает мой рот, будто знает, что я по-прежнему готова взвизгнуть.

Лебеди уплывают дальше, раскачиваясь на воде вперед и назад, будто в безмолвной беседе. Один из них выгибает шею, чистя другому перышки. Не знаю почему, но по какой-то причине что-то сжимается у меня в груди.

– Они образуют пары на всю жизнь, – его слова оседают глубоко у меня в душе. – Когда находят своего спутника, они вместе яростно защищают птенцов. И когда придет время, они возвратятся домой. Вместе.

Мы остаемся на месте, глядя, как пара птиц, будто вышедшая из сна, растворяется в тумане. Когда самец хлопает крыльями, его самка отвечает, чем же, пока наконец они не скрываются за покрытыми мхом камнями.

После того, как они исчезают, мы еще долго сидим в тишине. Потом снова становится слышен гул водопада, пение цикад и шуршание листьев, прежде чем Орион шепчет:

– Ты в порядке?

Его ладонь соскальзывает с моего рта на ключицу, а другой рукой он крепко удерживает меня, будто боится, что я сейчас убегу.

И я должна бежать. Сомнения от того, как я поступила прошедшей ночью вместе с напряженностью момента, который мы только что пережили, перегружают меня. Мои мысли несутся, желая найти опору, но вместо этого рассыпаются в хаосе бессвязных воспоминаний.

Нежность, которую его мать проявляла к отцу много лет назад. Кошмар Ориона прошлой ночью. Трепет, с которым он всегда говорит о своей семье. Кажется неправильным спросить его об этом, слишком личном, учитывая то, как я его отталкивала. Так что я сосредотачиваюсь на том, что перед нами.

– Что случается, когда пара лебедя умирает?

Я не знаю, как это взаимосвязано, но глубоко в душе я жажду узнать ответ. Когда он замирает позади меня, я задумываюсь, не понимает ли он причину вопроса лучше, чем я.

Его голос надламывается, и ему приходится откашляться, прежде чем сказать с куда большим нажимом:

– Для многих это конец.

Что-то внутри меня надламывается от такого ответа. Он тяжело сглатывает, прежде чем продолжить.

– Он ждал свою спутницу. Кроме нее нет никого другого.

Его пальцы сжимают мою шею, пока другая рука скользит ниже, медленно, будто он ждет, что я остановлю его. Я мучительно ясно чувствую гладкие полосы шрамов, мягко касающиеся моей кожи. Нас омывает прохладная вода, но жар его тела, прижатого к моему, согревает меня. Внутри и снаружи.

До этого я разделась догола, чтобы подразнить его и вывести из себя, показать, что он меня не напугал, и весь этот большой и злой Орион – просто маска. Но еще мне хотелось поднять себе настроение, потому что меня захлестнули эмоции от того, что я успокаивала своего похитителя, давая ему возможность безмятежно спать, пусть и сама не могла этого сделать.

В том, чтобы спать мало, нет ничего хорошего, и только проснувшись, я сразу поняла, что дело плохо. Я вся напряжена, как пружина, под моей кожей закипает энергия, и мне стоило чудовищных усилий не болтать постоянно. Но хотя бы он не против. Думаю, ему это даже понравилось.

Но он не знает, к чему это ведет. Он не знает, что, когда эйфория ощущается слишком хорошо, я по дурной привычке бываю готова на все, чтобы ее достичь, пока меня не осадит кто-то, кого я люблю, или я сама. Вот и сейчас, я себя контролирую, и, если мы либо вскоре вернемся домой, либо я как следует высплюсь, все так и останется.

И даже если контроль ускользнет, я все равно останусь Луной, только слишком резкой, храброй и быстро поддающейся импульсам, которые обычно бы игнорировала. Проще всего это объяснить так: я знаю, чего хочу, и хочу этого немедленно.

До этого момента, спасибо Ориону от души, я никогда не следовала своим порывам за пределами спальни и даже там использовала только своего друга на батарейках. Но Орион здесь. Готовый, полный желания и той же нужды, что и я.

Учитывая, что у меня внутри все гудит, я не смогла бы остановить неизбежное, даже если бы этого хотела. А я не хочу останавливаться.

Рука Ориона скользит по моему телу, в то время как ладонь другой продолжает держать меня за горло. Мое дыхание становится тяжелым, и я спиной чувствую, как его сердце начинает ускоряться и бьется так же быстро, как мое. Вместо того, чтобы сбежать, как следовало бы, я сильнее прижимаюсь к нему и чувствую, как его член подо мной твердеет. Меня охватывает желание – та нужда, что слишком долго оставалась неудовлетворенной.

Боже, как же приятно наконец что-то с этим сделать.

Он сильнее сжимает мое горло, так, что, когда я нервно сглатываю, это получается тяжело.

– Нравится, когда я держу тебя вот так? – спрашивает он шепотом, хотя здесь нас могут услышать только деревья. – Нравится моя рука на твоей шее?

Его мощный член давит на мою задницу, а ткань боксеров создает, между нами, трение. С моих губ срывается всхлип. Орион шепчет ругательство мне в затылок, и все мое тело вздрагивает.

– Да, тебе нравится, – его слова звучат жестче, когда он выдыхает сквозь зубы и обхватывает мое бедро, опуская меня ниже, пока сам толкается вверх, врезаясь в меня. – Тебе нравится знать, что твоя жизнь в моих руках. Тебя это заводит, правда, маленькая птичка?

В ответ моя рука смело накрывает его, заставляя сильнее сжимать мое горло, не давая мне дышать.

– Блядь, – он выдыхает это слово, как молитву. – Думаю, ты намокла и когда убегала от меня в тот день. Ты хотела, чтобы я взял тебя.

Осознание правды кажется издевкой, и я молчу, не признавая, что он прав. То, что на меня охотились, было ужасно, но то, что мне хотелось быть пойманной, пугает еще сильнее.

Он принимает мое молчание за согласие, и его порочный смех прокатывается по моей спине к самой пульсирующей киске.

Я хочу его. Я хочу его. Я хочу его.

Он сдвигается, и его рука исчезает с моего бедра. Запаниковав от того, что его тепло исчезло, я пытаюсь повернуться и умолять его не уходить. Но его ладонь, оставшаяся у меня на горле, сжимается сильнее, заставляя меня оставаться на месте, пока он продолжает двигаться у меня за спиной.

– Не смотри на меня, – приказывает он и его голос звучит низко, тяжело и… покорно? Шепотом он добавляет: – Пока нет.

Слова ранят, но я смутно чувствую, что этот приказ он не хотел отдавать, и что это для моего же блага. Но я понимаю.

Он откуда-то знает, что, если я посмотрю на него, все станет для меня слишком реальным. Я уже сбежала от малейшего намека на чувство уязвимости. А сейчас я более чем уязвима, голая и с его рукой у меня на горле. Если я посмотрю своему похитителю в глаза, то вспомню, что я – заложница. Я умру от стыда, если посмотрю на человека, который силой меня удерживает, а я не отбиваюсь и не кричу, как мне стоило бы.

Но сейчас, я рядом лишь с человеком, которого жажду, мужчиной, благодаря которому мне безопасно в глуши. Он кажется… тем самым. Я не хочу все разрушить, столкнувшись с реальностью.

Так что я закрываю глаза и иду на эту хитрость. Я слышу звук приземляющейся на камень мокрой ткани, а потом его рука возвращается на мое бедро, пока большой палец другой поглаживает мое горло. Его губы легко, как перышко, касаются моих, и я задерживаю дыхание.

– Сойди с ума со мной, маленькая птичка.

Я тяжело сглатываю под его ладонью.

– Да. Пожалуйста.

Его губы наконец овладевают моими, тело обрушивается на мою спину, и холодная вода заливает мои соски. Теперь он везде скользкий от воды, абсолютно голый. Я пораженно вдыхаю, когда он жадно берет свое, а его твердый, крепкий член скользит по моей заднице. Я стону и выгибаю спину, и его рука скользит по моему бедру, пока не накрывает мой центр, дразняще близко к моему клитору.

Он врезается в меня, и я почти плачу от того, как сильно хочу почувствовать его у себя между бедер, чтобы он облегчил нарастающее там давление.

– Помнишь, что я пообещал, прежде чем ты от меня ускользнула? – его рука отпускает мое горло, давая мне вдохнуть.

– Ты сказал, что покажешь мне, как… как… – из-за застывшей на кончике языка фразы мои щеки вспыхивают.

– Покажу тебе, как? – бархатным голосом подбадривает он.

– Как я… как я хочу, чтобы меня трахнули, – шепотом произношу я.

– Ммм, – его одобрительное рычание прокатывается по мне. – Правильно, моя хорошая девочка.