Текст книги "Подними завесу (ЛП)"

Автор книги: Грир Риверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

Он сжимает губы в тонкую полосу, убирая нож за спину и продолжает есть, отвечая между кусками.

– Ситуация опять накалилась. Шесть лет все было тихо. А потом Фьюри без причины убили одну из женщин Уайлдов. Ее сын прикончил убийцу, вполне имея на это право. На этом все и должно было закончиться. Уайлды изгнали семью этого парня много лет назад по своим причинам, но, когда дело доходит до обвинений, все мы одинаковы. Фьюри, которого он убил, принадлежал к северной ветви, которая держит под контролем все государственные структуры, до каких только смогла дотянуться. Остальные из нас не пожали бы руку грязному полицейскому, даже если бы он нас спасал, но они вложили в эту руку пачку наличных. Хотя Уайлды и не считают парня за своего, они все равно начали вооружаться, когда пацану дали пожизненное. И тогда вражда вспыхнула сильнее прежнего.

– Господи. Неудивительно, что они на вас злы.

– Потомки Кинга не имеют к этому никакого отношения и поверь мне, у нас есть полное право требовать жизнь за жизнь, – огрызается он, но потом смягчается, безжалостно ковыряя форель. – Но теперь всем все равно, кто его заслуживает. Никто даже не помнит, как началась эта война.

– Правда? А вот Бордо отлично знают, как мы в это ввязались.

Орион не реагирует на провокацию и просто смотрит на меня.

– Знаешь, я собирался все сделать правильно. Заслужить любовь своей невесты, встречаться с девушкой, которую не мог перестать хотеть вместо, – он снова обводит хижину вилкой, – всего этого.

Я усмехаюсь, пытаясь делать вид, что дурацкие бабочки не вернулись.

– И что изменилось?

– Ты начала встречаться с Уайлдом, – его челюсть напрягается. – И не просто с каким-то Уайлдом, а из родословной Босси Уайлд. Ты можешь ненавидеть меня за то, как все обернулось, но, если бы я не вмешался, все было бы гораздо хуже. Худшее уже случилось, когда они тебя опоили.

Я моргаю, и его голос наполняется уверенностью.

– Больше они тебя не тронут. Кинг учил нас защищать жен ценой жизни. И это, блядь, мы с братьями и сделаем.

Я сглатываю и прижимаю к себе колено, натягивая поверх него длинную футболку.

– Это все слишком. Я просто хочу свободы, – потом я начинаю лгать. – Я даже не хочу выходить замуж.

Он качает головой и уголки его глаз смягчаются.

– Нет, хочешь. Я знаю, чего тебе хочется и видел, как ты смотришь на родителей. Ты идеализируешь их и то, как они любят друг друга. У тебя может быть то, что есть у них, и свобода. Я дам тебе то и другое.

Я прикусываю губу и смотрю в его упертый взгляд, прежде чем прошептать:

– Ты и понятия не имеешь, чего я хочу.

Стоит мне это сказать, как перед глазами вспыхивают воспоминания. Мои любимые цветы, наш танец, то, как он касался меня, будто я нужна ему…

И будто он может читать мои мысли, его губы изгибаются в понимающей улыбке.

– Я знаю тебя лучше, чем ты сама, маленькая птичка. Мы поняли это в нашу первую встречу.

Вздрогнув, я оглядываюсь по сторонам, чтобы начать думать о чем-нибудь еще, и оглядываю небольшое помещение. Самогонку, как назвал ее Орион.

Я хмурюсь. Конечно, в углах висит паутина, а изношенные доски пола видали лучшие времена. Но кровать удобная, печь греет мою кожу, а самогон и ужин согревают изнутри.

– Довольно грубо называть это место хижиной самогонщика, – лениво бормочу я.

Он склоняет голову и оглядывает пространство.

– Но… она так и называется?

Я пожимаю плечами.

– Мне кажется, она больше похожа на домик. «Хижина» не звучит как что-то, похожее на дом. Здесь тесно, но это место могло бы стать домом.

Что-то вспыхивает в его глазах, и он говорит густым, бархатным голосом:

– Это место кажется тебе домом?

Не знаю, чем вызвана такая реакция, но еще раз оглядываюсь, прежде чем высказать свое мнение.

– Если вложить в него немного усилий, оно будет довольно уютным, – между нами повисает тишина. – Мы хоть знаем, где мы? Ну знаешь, пока мы не устроили тут все как в журнале Жизнь на Юге.

Когда я снова смотрю на него, он откашливается и отводит взгляд. Доев последний кусок, он ставит тарелку на пол.

– Все, что я могу сказать – мы в лощине Лост Коув, – он сухо усмехается. – Как видишь, иногда можно найти даже затерянную долину²¹.

– В лощине? – хмурюсь я.

– В ущелье, но мы зовем его лощиной. Это крошечная долина, отрезанная от остального мира, – он достает из ведерка полотенце, вытирает руки и протягивает его мне. – Я шел долго, как только мог, учитывая, что ты была без сознания, но мы тут в ловушке, окруженные со всех сторон стенами из гор. Учитывая травму твоей лодыжки и погоду, – он фыркает. – Мы тут застряли. По крайней мере, пока не закончится дождь.

– Застряли, – мои глаза округляются. – Погоди, застряли?

Он цокает языком.

– Ага. Сейчас мы в безопасности, но как по мне, мы слишком близко от территории Уайлдов, Олд Бридж. И все же, я считаю невозможным как спуститься сюда, так и выбраться наружу. Я расставил несколько ловушек, но мне бы хотелось добраться до Дарк Корнер как только закончится эта «Самая сильная буря столетия».

– А твои братья не такие крутые следопыты, как ты? Позвони им. Может, они смогут нас вытащить.

– Как я им позвоню, – он показывает на лежащий неподалеку телефон с разбитым в крошку дисплеем. – Мобильные телефоны всегда проигрывают воде и камням. И даже лучшие охотники ничего не могут поделать со смытыми следами. Я займусь расчисткой дороги, пока ты поправляешься, и как только сможешь ходить, будем выбираться отсюда.

– И тогда ты отвезешь меня обратно в Новый Орлеан.

Он вздыхает, потирая лицо рукой.

– Все так, как ты и сказала. Там я спровоцировал войну между пятью семьями. Труа-гард, Фьюри и Уайлдами. Мы все хотим тебя заполучить по разным причинам, и единственный вариант, в котором тебя не поймают – это со мной. Теперь, маленькая птичка, тебе надо выбрать между любовью и пленом, – он отпивает воды и пожимает плечами. – Начинай привыкать к этому.

Он передает мне воду.

– Мне не нужно… – я делаю глоток, и мой долгое время отдыхавший мочевой пузырь подает признаки жизни. – О господи, мне нужно пописать.

Усмехнувшись, он берет куртку, прежде чем протянуть мне руку.

– Я помогу тебе.

Я отмахиваюсь от него.

– Черта с два.

– Я больше не отпущу тебя даже на дюйм, чтобы ты не улетела на километр. Кроме того, ты даже не знаешь, куда идти.

– И что? Я найду, – я тычу в него пальцем, вставая. – Может, ты и похитил меня, преследовал, подстрелил, но я провожу черту в том, чтобы смотреть… ай!

Ослепительная боль пронзает все мое тело, когда я переношу хотя бы немного веса на больную ногу, и я падаю на его протянутые руки.

– Господи, безрассудная ты маленькая птичка. Что мне с тобой делать?

Я стону.

– Думаю, отвести меня в туалет. Боже, это будет унизительно.

Он снова смеется, подхватывая меня на руки, как невесту, и я вскрикиваю. Вцепившись в него, я готова признать, что хотя я его и ненавижу, но не имею ничего против исходящего от него тепла и мышц его обнаженной груди, движение которых я чувствую сквозь тонкую футболку.

Когда я держусь за него, он подхватывает меня одной рукой под зад, чтобы взять рулон туалетной бумаги, лежащий около двери. Он передает его мне накрывает мою голову и тело курткой.

– Не переживай. Я не буду смотреть. Снаружи есть туалет с дверью и всем таким.

Я морщу нос.

– Как… ночной горшок, только в лесу?

– Поверь мне, туалет в Аппалачах куда лучше, чем горшки с Марди Гра, – усмехается он, уже направляясь к выходу. – И лучше не делай ничего безрассудного.

– Например?

– Не убегай, – он со значением смотрит на меня, прежде чем ухмыльнуться. – Ну, не ухрамывай.

Я хмурюсь, возражения вертятся у меня на языке, но он открывает дверь, и выбивающая воздух из груди смесь холодных и теплых порывов пронизанного дождем ветра с грохотом ударяет ею о стену.

– Блядь, – Орион выбегает наружу, торопясь закрыть дверь, пока гремит гром, а вспышки молнии оставляют запах озона в воздухе.

– Ладно, я поняла, почему ты сказал, что бежать было бы безрассудно, – соглашаюсь я, перекрикивая ветер.

Он подкидывает меня повыше, прижимая головой к своей шее.

– Делай свои дела быстрее. Не хочу много времени проводить снаружи.

Он держит меня так крепко, что меня даже не трясет, пока он спускается по ступенькам крыльца, и я не вижу, куда мы идем, потому что обзор закрыт курткой. Через несколько шагов он осторожно опускает меня, держа над головой куртку, чтобы я не промокла, пока он открывает следующую дверь.

Я во все глаза смотрю на непроглядную темноту внутри.

– Здесь?

– Или здесь, или в ямку в земле, – он перекрикивает ветер и коленом придерживает дверь, передавая мне рулон туалетной бумаги. – Устроишь истерику, городская девчонка, или потерпишь?

В этой ситуации я даже не огрызаюсь на «городскую девчонку».

– Все нормально, – рычу я, залезая внутрь.

Он подходит, чтобы запереть дверь, но останавливается.

– Я буду здесь, но, если услышишь, как кто-то зовет тебя по имени, не выходи.

Я замираю.

– А если это ты будешь звать меня по имени?

Он качает головой.

– Не буду. По крайней мере, не по настоящему имени. Первое правило нахождения в глубоком лесу: если ты слышишь, что кто-то зовет тебя по имени, а кругом никого, не отвечай.

Я закатываю глаза.

– Звучит как какое-то суеверие.

– Так и есть, – отвечает он, пожимая плечами. – До тех пор, пока не перестает им быть.

Он закрывает дверь, оставив пораженную меня в самом обычном деревянном туалете. Я жду, пока привыкнут мои глаза, а молния сверкает в щелях между досками, освещая отверстие в полу, над которым нужно зависнуть. Но он был прав – горшки на Марди Гра или Дне Всех Святых гораздо хуже.

Пожав плечами, я делаю свои дела и открываю дверь, вцепляясь в нее так, чтобы не упасть, когда буду закрывать. Орион подхватывает меня, когда сильный порыв ветра сбивает меня с ног, его руки обвивают мою талию так, будто мы танцуем па-де-де. Выругавшись, он прижимает меня к себе, шепча в мои волосы:

– А теперь аккуратнее.

Вокруг нас бушует гроза, и я смотрю на него, обнимая за шею. Я сглатываю.

Бабочки, бабочки, так много бабочек, черт бы их побрал.

Даже в приглушенном свете я вижу, как движется его горло, когда он глотает, как вода струится по его крепкой обнаженной груди. Но он не дает мне возможности полюбоваться, потому что снова подхватывает и несет обратно, накрыв своей курткой.

Когда мы снова оказываемся внутри, он укладывает меня на кровать и взбивает подушку. Даже сама мысль о том, чтобы прилечь, выматывает меня. Я уже четыре дня не принимала лекарства и в обычной ситуации уже была бы на взводе.

– Кажется, сон под транквилизаторами выбивает из девушек все силы, – бормочу я.

Орион морщится, и я наблюдаю за тем, как он занимается мытьем наших тарелок в набранной снаружи воде.

– Мы отправимся в путь, как только закончится дождь и ты сможешь наступать на ногу, – он вздыхает, вешая куртку на крючок так, будто она весит миллион фунтов. – А пока мы отдохнем.

Черт, он выглядит измотанным, даже будто пошатывается.

Молча глядя на него, я беру одно из одеял, укрывающих мои ноги и натягиваю на себя. Оно оказывается приятным, легким, мягким и слегка пахнущим костром.

Орион осторожно подбрасывает дров в печь, отскакивая назад, когда они потрескивают, будто пламя может вырваться наружу и утащить его. Странно. Этот парень сошелся лоб в лоб с моим папой, который куда опаснее, чем огонь, и даже не вздрогнул, но такая безобидная вещь, как угли, заставляет его подпрыгивать.

Прежде, чем я успеваю что-то спросить или поддразнить его на этот счет, он откладывает кочергу и берет с выступающей балки арбалет. Потом он подходит ближе и опускает плечи, откидывая одеяло, пока я не выставляю руку вперед.

– И что это ты делаешь?

Он нахмуривает брови.

– Ложусь спать?

– Точно не в этой кровати. Будешь лежать на полу.

Он рычит:

– Я не буду спать нигде, кроме как рядом со своей невестой.

Я скрещиваю руки.

– Значит, не рядом со мной. Потому что я, которая, кстати, не твоя «невеста», буду спать на кровати, а ты – на полу.

– Нихуя подобного.

Я пожимаю плечами.

– Ну, один из нас ляжет на пол.

Он стонет, но берет одеяло из ящика для хранения и укладывается около входной двери. Потом – тяжело смотрит на меня.

– Ты ошибаешься, если думаешь, будто в поместье Фьюри у нас будут две раздельные кровати, как в сериале Плезантвиль, – я открываю рот, чтобы возразить, но он останавливает меня. – И если ты думаешь, что сможешь бежать через окна, то тоже ошибаешься. Если кто-то попытается их открыть, их завалит. В прямом смысле.

Он показывает на потолок, на котором висят, прикрепленные на какие-то незаметные веревки, огромные булыжники, готовые упасть как раз около дверей и окон.

– Ладно, – выплевываю я. Положив голову на подушку, я хмурюсь, глядя на него. – Я тебя ненавижу, ты же это знаешь?

Он закрывает глаза, обняв одеяло, будто подушку.

– Возможно. Но очень скоро ты меня полюбишь.

– Откуда ты знаешь? – зеваю я, думая, что было бы неплохо добавить немного гнева в слова, но я слишком устала, чтобы переживать об этом.

Мой тяжелый от переутомления взгляд останавливается на нем. Его голова прижата к двери, ноги вытянуты, лицо расслаблено.

В конце концов, когда я уже закрываю глаза, он сонно отвечает.

– Потому что тебе всего лишь нужно встретить меня на полпути.

Мы оба засыпаем прежде, чем я успеваю спросить, что это значит.

15. Луна

Кошмар сталкера.

– Мама!

Сдавленный крик заставляет меня подскочить, прижимая руку к сердцу. Но не считая потрескивания в печи, в домике царит тишина. Снаружи все еще бушует гроза, завывая и хлеща ветками в окна.

Это их я слышала?

Дерево будто когтями скрежещет по стеклу в неровном ритме, словно требуя, чтобы его впустили внутрь. Вздрогнув, я посильнее закутываюсь в одеяло и оглядываю комнату. Мой взгляд останавливается на привалившемся к двери Орионе.

Его ноги вытянуты, а голова жутковато наклонена ко мне, будто он видит меня даже с закрытыми глазами. Он вцепился в одеяло так, будто это спасательный круг, но даже если бы это было так, круг бы уже лопнул от такой хватки. Мышцы на его руках напряжены, татуировки исказились от приглушенного света. Думаю, он не двигался с тех пор, как мы уснули.

Вот только его пальцы подергиваются, а все тело вздрагивает от судорог прямо во сне. Его грудь поднимается и опускается слишком быстро. Он что, задыхается?

Его губы рвано двигаются, шепча слова, которые я не могу разобрать. По его телу пробегает дрожь, плечи дергаются, колени взлетают, будто он отбивается от чудовища.

Может, от Снежный человек?

Я почти успеваю засмеяться, когда с его губ слетает срывающийся крик, и моя грудь наполняется болью.

– Мамочка…

Это был он. Он разбудил меня. Ориону Фьюри снится кошмар.

– Пожалуйста, – умоляет он.

Боль в его голосе такая яркая, такая мучительная, что нет никаких шансов, что его сознание проживает что-то выдуманное. Я слышала такие же стоны пару раз, когда мой папа страдал от ночных кошмаров. Это не просто дурной сон.

Это воспоминание.

От сдавленного всхлипа, срывающегося с губ Ориона, у меня на глазах выступают слезы. Я зло вытираю их, потому что не должна ничего чувствовать к своему похитителю. У меня не может быть Стокгольмского синдрома. И хотя в дарк романах я всегда не могу дождаться момента, когда злодей покажет каплю уязвимости, я не должна хотеть того же в реальной жизни.

Так ведь?

Замерев, я сглатываю. Я позволю этому продолжаться или разбужу его? У папы они бывают только когда он засыпает без мамы, обычно на диване, после того как посмотрит игру. Насколько я знаю, она никогда его не будит, просто садится рядом и он успокаивается. Но мне кажется, что это чересчур интимно…

– Помогите…

Я срываю с себя одеяло и соскальзываю с кровати. Несмотря ни на что, включая мой собственный разум, я не могу смотреть, как он вот так мучается.

Мои мышцы обжигает боль, но я прикусываю губу, чтобы не шуметь, и на коленях подползаю к нему. Каждое его судорожное движение почти заставляет меня повернуть обратно, но его глаза остаются закрытыми, губы теперь шевелятся быстрее, и я продолжаю ползти.

Он снова вздрагивает, сжимая одеяло так, будто что-то оттаскивает. От этого стоящий с ним рядом арбалет падает и катится ко мне.

Я застываю на месте. Он заряжен и готов. Вокруг даже валяются еще дротики, выпавшие из прикрепленного к центральной балке колчана. Я могла бы выпустить их все ему в грудь, в этот раз нажав на поршень, и сбежать.

– Нет, пожалуйста… – всхлипывает он.

У меня перехватывает дыхание. Я осторожно отодвигаю оружие в сторону и подползаю к нему.

– Нет!

– Орион! – шепчу я.

Ответа нет, но теперь я вижу капельки пота, блестящие у него на лбу. От него исходит жар более сильный, чем от огня в печи. То, что он видит, должно быть невыносимым, раз его тело скручивают мучительные спазмы.

– ...огонь… вытащи… спаси… Хэтч… ее… пожалуйста!

Я почти не могу дышать от боли в груди. Я оседаю на пол рядом с ним и делаю то единственное, что приходит мне в голову.

– Шшш, Орион, все хорошо. Ты в порядке.

Прижавшись к двери, я опускаю его вниз так, чтобы обнять. Даже во сне он напрягается, и расслабляется лишь тогда, когда его голова касается моих коленей.

Я и сама должна спать. Отсутствие сна может стать для меня адом, но может, все нормально, раз за последние сутки я проспала миллион часов. И не знаю почему, но… Я не могу оставить его, особенно когда какое-то воспоминание душит его.

Его лицо все еще сморщено, челюсть сжата. Теперь, когда я здесь, я понятия не имею, что делать, и мои ладони замирают у него над головой. Он снова всхлипывает. Капелька влаги, скопившаяся в уголке его глаза, стекает по щеке, и я ловлю ее кончиками пальцев.

Больше я не сомневаюсь и запускаю пальцы в его волосы, отвожу их со лба мягкими движениями. Молния сверкает в окнах, освещая застывшую на его лице агонию.

– Ты в порядке, – снова шепчу я, едва слышно из-за дождя, поглаживая его голову.

Я видела, как папа делал так с мамой, когда болезнь мучила ее разум после особенно сильного эпизода депрессии. Я уверена, что он проделывал такое много раз, но тогда я пробралась в их комнату и застала их вот так.

Маниакальный эпизод перед этим был странно забавным. Мы все время смеялись, но при этом задерживали дыхание, будто ожидали какого-то подвоха. У мамы будто была вся энергия мира, которую она посвящала нам с Ноксом. Каждый день она водила нас есть пончики, танцевать под духовой оркестр на Джексон-сквер, снова и снова смотреть на животных в зоопарке Одюбон. Это было круто. Вроде как. Потому что к тому моменту мы с Ноксом уже знали, что это не продлится долго.

Мы были правы.

В один из дней она просто… не смогла встать с кровати. Лекарства от маниакальной стадии, которые она ненавидела принимать, которые мучали ее сильнее самой болезни, наконец начали действовать.

Следы слез на ее подушке и подтеки туши на щеках сломали что-то во мне, пробудили страх и сочувствие, которых я пока не могла осознавать. Фазы подъема длились дольше, но пролетали незаметно, в то время как стадии подавленности казались вечностью. Она изо всех гребаных сил старалась, чтобы мы не видели ее такой, но мои родители никогда не скрывали ее биполярное расстройство, приучая нас к тому, что оно – часть ее. И все же, в десятилетнем возрасте было тяжело видеть, как она летит с вершины мира в его темную бездну. И все еще тяжело. Особенно теперь, когда я знаю, каково это.

В ту ночь, когда я пробралась к ним, папа обнимал ее на кровати, шепча что-то на французском и напевая колыбельные, которые пела его мать, моя бабушка. Я никогда не пыталась запомнить слова. Теперь мне хотелось бы их знать.

Вместо этого я напеваю только мелодию, надеясь, что этого достаточно.

Напряжение у меня в груди спадает, как только Орион расслабляется под моими прикосновениями. Он сдавленно выдыхает в мое бедро и сдвигается. Я замираю, но его глаза остаются закрытыми, когда одной рукой он обнимает меня, обвивая талию. Его рука перехватывает мое лежащее на полу запястье, пока другая обхватывает меня спереди, притягивая к нему невозможно близко, будто подушку.

Я хмурюсь, глядя на его ладонь, у себя на запястье, которая наконец достаточно близко, чтобы я могла разглядеть покрывающую ее жесткую паутину сияющих шрамов. Он продолжает крепко держать меня, когда я слегка поворачиваю ладонь, чтобы лучше видеть следы травм, уже зная, что это не мозоли.

Его кожа лежит неровными кусками, бледными выступами и более темными впадинами, сплавить вместе которые мог лишь жар от пламени. От осознания этого у меня в животе будто разверзается яма.

Я всю жизнь смотрела на подобные раны. Они одновременно восхищают и пугают меня каждый раз, когда я смотрю на папино лицо и вспоминаю о том, что ему пришлось пережить. Боль, которую пришлось вытерпеть.

Ладони Ориона покрыты шрамами от ожогов.

Миллионы вопросов проносятся у меня в голове, но если он что-то и расскажет, как папа, то сделает это в свое время.

Орион поворачивает голову ко мне, и мое сердце начинает колотиться быстрее. И пусть моя реакция ужасна, мышцы внизу живота подрагивают от того, как близко он к тому месту, где сходятся мои бедра. Из-за того, что моя больная нога вытянута, а здоровая согнута, его губы оказываются в опасной близости от моей скрытой под тканью киски. Тонкая футболка и трусики совсем не защищают от его тяжелого, сонного дыхания, проникающего под материал.

Я прикусываю губу и делаю несколько глубоких вдохов, снова поглаживая его волосы и стараясь не думать о желании, от которого все внутри сжимается. Я сижу так достаточно долго, чтобы запретное желание успокоилось, а ноги под его весом онемели. Но я не могу заставить себя сдвинуться.

– Ты… здесь… – шепчет он, и в его голосе нет ничего, кроме облегчения.

Я сглатываю, переводя взгляд с огня на него.

– Я здесь.

Он сжимает меня в объятиях, усиливая и хватку у меня на запястье. Надпись ФЬЮРИ у него под костяшками движется от этого жеста. Эти татуировки должны пугать меня, так же, как и балерина-скелет, набитая у него на ребрах. Но нет.

Вместо этого мой взгляд скользит по буквам так, будто под шрамами кроется ответ на вопрос о том, почему я утешаю мужчину, который собирается силой заставить меня выйти за него замуж, почему я не могу смотреть, как он страдает.

– И что мне с тобой делать, Орион Фьюри? – шепотом спрашиваю я, повторяя его слова.

Я не жду ответа, но после того, как гром гремит и трещит пламя, я слышу его глубокий голос, наполненный мягкой мольбой:

– Останься со мной.

Мое сердце сбивается с ритма. Рука замирает в его волосах. Я сглатываю, неуверенная в том, что делаю, пока не освобождаю запястье из его хватки. Прежде чем отпустить, он придерживает меня крепче, но я лишь переплетаю свои пальцы с его, придерживая его покрытую шрамами ладонь. Я сижу, прислонившись к двери, и нахожу странное умиротворение в том, как расслабляются мышцы на его челюсти и около глаз.

И тогда я говорю правду.

– Я никуда не уйду.

Может, это потому, что он загнал меня в ловушку, а может, потому что поймает, если я убегу.

Но есть и другая вероятность. Та, что наполняет сомнением, разрушает мою решимость и становится все сильнее.

После всего, что мой сталкер в черном сделал, чтобы похитить меня, удержать меня, его тупых шуток, улыбок, с которыми он слушает мои оскорбления, адреналина от всего, что мы пережили… того, как он спасал меня…

Может быть, я хочу остаться.

Только вчера я была так уверена в том, что его ненавижу.

Но после этой ночи я не знаю, что чувствую.