Текст книги "Подними завесу (ЛП)"
Автор книги: Грир Риверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)
19. Орион
Черное па-де-де.
Видя доверие Луны, я почти содрогаюсь от облегчения. Я медленно выдыхаю через нос, чтобы успокоиться и не испугать ее. Я так боюсь, что она снова закроется от меня, что мне требуется вся моя выдержка, чтобы не сжать ее обеими руками. Я ласково притягиваю ее к своей голой груди, положив другую руку ей на поясницу.
Она все еще настороженно сводит брови на переносице. Но она позволяет мне вести ее в неторопливом вальсе маленькими шагами, чтобы мы поместились в крошечном домике. Я напеваю фолк-мелодию, которая напоминает мне об извивающейся реке, и осторожно ее вращаю. Она поднимает бутылку и поворачивается на здоровой ноге, доказывая, что самогон помогает ей выровнять вес тела и не переносить его на больную.
Но когда я снова притягиваю ее к себе, то забираю бутылку из ее рук и ставлю ее на полку.
– Она тебе больше не нужна. Лучше опирайся на меня.
Ее глаза вспыхивают прямо перед тем, как я ее вращаю, придерживая за талию. Она кружится так быстро, что ее легкая как воздух юбка развевается, будто она летит. Потом она возвращается в мои объятия, ее лицо смягчается, напряжение из тела почти ушло.
– Танцевать помогает, – шепчет она, кладя голову мне на грудь.
Гордость наполняет мою грудь, разрушает сжимающие ее тиски, и я прижимаюсь губами к макушке Луны.
– Тогда будем танцевать, сколько захочешь, детка.
Все время, что я наблюдал за ней, я видел Луну беспечной, счастливой, злой, озорной, крутой… кажется, какой только мог.
Но это – нечто новое. Эта ее мягкая, хрупкая сторона. Если то, что я только что увидел – еще одна ее сторона, на которую, думаю, удостоились взглянуть немногие люди, то я хочу узнать ее ничуть не меньше, а может, больше. Я хочу быть спокойствием для ярости Луны, и то, как сейчас она прижимается ко мне в поисках успокоения – единственное нужное мне доказательство того, что Судьба назвала ее моей.
Я почти чувствую прокатывающуюся по ней энергию, и морщусь каждый раз, когда она вздрагивает, будто физически пытаясь ее обуздать. Я позволяю инстинктам подсказывать мне, как дать ей опору, пусть даже напевая или болтая о всякой чепухе, заполняя тишину так, как она пытается не делать.
– Давай подумаем, – говорю я. – Еще одно правило ущелий Фьюри…
Ее взгляд перехватывает мой, и я сдерживаю улыбку. Она ушла куда-то далеко в глубины сознания, но я знал, что это вернет ее мне.
– Мы уже знаем про листья, зов по имени в лесу и цвета краски, – продолжаю я. – О, вот еще одно. Если кругом тишина, то ты тут – не единственный хищник.
Она мягко повторяет:
– Тишина… Не единственный хищник…
– Правильно, – киваю я. – Так что, если я скажу тебе бежать, ты побежишь, хорошо? Не важно, почему. Я всегда тебя найду.
Она хмурится.
– Обещаешь? Я пока не очень хорошо ориентируюсь в лесу.
В этот раз я не могу сдержать улыбки.
– Да, обещаю.
– Хорошо. Тогда я тоже обещаю.
Если бы я мог как-то на это повлиять, ей бы больше никогда не пришлось бежать от опасности. Но здесь ничего нельзя обещать. Ее доверие ко мне – уже половина победы. Другая будет в том, чтобы научить ее сражаться.
Она опять ускользнула в глубины разума, невидящим взглядом глядя в угли, тлеющие в чугунной печи, так что я откашливаюсь.
– Кстати говоря, – начинаю я. – Я больше не думаю, что ты меня убьешь.
– Что? – моргает она, отводя взгляд от огня.
– Я больше не думаю, что ты меня убьешь. А это значит, завтра ты получишь право познакомиться с арбалетом.
– Ох.
Черт, я думал, это сработает. Но она не ведется на мою игру, и так долго всматривается в мое лицо, что я почти пропускаю следующий шаг. В конце концов, она прерывает молчание.
– Мне жаль, что я сорвалась.
– Все в порядке, – быстро говорю я. – Никто не может держаться все время. Ты многое пережила за прошедшую неделю.
Она морщится.
– Да. Ну, такое иногда случается. Просто никогда раньше не было так плохо. Сегодня было слишком, – ее голос умолкает, потом понижается до шепота. – Это было страшно.
– Блядь, если все из-за того, что случилось на озере…
Она качает головой, поморщившись.
– Я говорю не об этом. Я пока не хочу об этом говорить. Сейчас это слишком. Мне нужно все спокойно обдумать, прежде чем сказать вслух.
Я киваю, чувствуя, как что-то напрягается в груди.
– Не могу сказать, что полностью тебя понимаю. Но в конце концов нам придется поговорить об этом, – вина вгрызается глубоко в мое сердце, и слова вырываются наружу до того, как я успеваю их обдумать. – Я увлекся. Не могу перестать думать о тебе с той минуты, как проснулся рядом этим утром…
Ее глаза округляются, и я резко останавливаюсь вслед за ней.
– Я знаю, что делать, – ее взгляд впивается в мой. – Надо лечь спать.
Я хмурюсь. Мне что-то не нравится в том, как она сказала «надо», но я прогоняю это чувство.
– Хорошо, мы ляжем спать.
Я провожаю ее до туалета и обратно, ни на секунду не сводя с нее глаз. Сейчас она спокойнее, но все еще дергается так, будто кожа ей не по размеру. Я не могу не оставаться начеку, не анализировать каждый ее шаг.
Я никогда не видел ее такой. На грани. В одну секунду в эйфории, в другую – в ярости, а потом вдруг сломленной. Будто она может закрыться или взорваться в любую секунду, и малейшего неосторожного движения достаточно, чтобы она сорвалась.
Когда мы возвращаемся обратно, я снимаю с балки высохшую футболку и протягиваю ей.
– Надень ее, детка.
Она не спорит, только раздевается до трусов и просовывает голову в ткань, которую я для нее держу, без возражений, позволяя мне помочь. Хотя очевидно, что дело не в том, что ей нужна моя помощь, чтобы одеться. Но для меня возможность сделать хоть что-то уже дает шанс расслабиться хоть немного.
Нижний край футболки достает почти до ее колен. Никакого флирта. Никаких шуточек на грани.
Просто… тишина.
Господи, ненавижу это.
Когда она садится на кровать, я раздеваюсь до трусов с такой же бесшумностью. Сердцебиение кажется тяжелым комком тревоги у меня в горле, когда я прислоняюсь к двери и медленно опускаюсь на свою «постель».
– Орион?
– Да? – я замираю полусидя.
Она сжалась на кровати, будто желая стать меньше, и теребит край одеяла. Она выглядит такой невинной, когда шепотом спрашивает:
– Можешь поспать со мной?
Мое сердце болезненно сжимается.
Я сглатываю, но голос все равно звучит хрипло:
– Ты уверена?
Она кивает, не раздумывая, и я тут же двигаюсь, проскальзывая под одеяло рядом с ней. Как только я оказываюсь рядом, меня охватывает какое-то первобытное чувство, но не похоть. Нужда. Потребность прикоснуться к ней, обнять, спасти от того монстра, что рвет ее на части изнутри.
Лежа рядом, я обхватываю ее одной рукой за талию и притягиваю ближе. Я хочу чувствовать ее каждой частью тела, которой только могу, так что подхватываю ее под колено и кладу его поверх своей ноги, поглаживая татуировку на бедре и оставляя ладонь там. Она тут же кладет голову мне на грудь, будто для нее совершенно естественно находить покой на расстоянии вздоха от родимого пятна Фьюри. Как и должно быть.
Ее мягкая ладонь скользит по моей груди.
– Как ты его получил?
Мне не нужно смотреть, чтобы почувствовать, как она касается рваного шрама, который я увековечил в ее татуировке.
С чего начать? Где закончить? Такова эта вражда – в ней нет ни конца, ни начала.
Я не хочу еще больше огорчать ее сегодня, но это та часть моего прошлого, та часть меня, о которой она скоро узнает. Сегодня она открылась мне так сильно, что заслуживает того же в ответ.
– Это произошло, когда мне было семнадцать, – шепотом говорю я. – Меня ударили ножом.
Ее пальцы замирают, но я продолжаю.
– Это была худшая ночь в моей жизни. Тогда же я получил и их, – я поднимаю руку, поворачиваю ее в свете огня.
Мои пальцы и верхняя часть рук почти не пострадали, но вот ладони… В свете горящего позади них огня, выпуклости и блестящие впадины выглядят живыми, хоть и натянуты поверх выжженных нервов. Какая ирония.
– Ожоги были страшными. Мне повезло, что я что-то чувствую руками.
Я перевожу взгляд на огонь, и в мыслях проносятся образы, которые я всегда вижу в языках пламени. Луна касается горизонтального шрама, возвращая меня в реальность и спасая от того, чтобы в миллионный раз провалиться в ад. Потом она переплетает наши пальцы и кладет их на мою грудь.
– Он мертв?
Она меня не жалеет. Не шепчет «Мне так жаль» и не плачет. И мне это и не нужно.
Луна родилась в нашем мире и понимает его жестокость без лишних объяснений. Она интуитивно понимает, что такие вздохи скорее сорвут корочки с затянувшихся ран, чем подарят неискреннее участие, для которого были придуманы. И как бы я не хотел защитить ее от этого мира, она – его часть. Она принадлежит мне, и придет день, когда я смогу убедить ее в этом.
– Мертв, – просто отвечаю я, хотя в этой истории есть еще много всего. Например, что двоим удалось сбежать.
– Хорошо.
Она устраивается рядом, и ее следующий вопрос полон одновременно тяжести и нежности.
– Орион? – я чувствую, как двигается ее щека, когда она задумчиво покусывает губу. – Твои кошмары связаны со шрамами?
Я перестаю дышать.
– Мои кошмары?
Она кивает.
– Как тот, что был прошлой ночью.
Кошмар, который изменил все, между нами. Во сне я смог поладить с ней куда лучше, чем бодрствуя. Что-то в этом приоткрыло дверь ее души так, что я смог проскользнуть внутрь.
И сегодня она сделала то же самое для меня.
Я знаю, что был увлечен ею, но теперь, когда поднялась завеса над тем, какой бывает Луна, когда боится, что кто-то ее увидит, я хочу всю ее. Я хочу просочиться в ее легкие, стать ее дыханием, знать каждую мысль и понимать до самой глубины ее существа. Я хочу знать ее лучше, чем леса, в которых вырос. По ощущениям, инстинктивно, при свете дня, но больше всего – во время бурь.
Я целую ее в лоб, благодарный за то, что она подпустила меня так близко. Напуганный, что это продлится недолго. Я умолял ее о честности. Она заслуживает моей.
– Да, детка, – я сглатываю, но горло все равно кажется сухим, когда я шепчу в ее волосы: – Мои шрамы напрямую связаны с моими кошмарами.
20. Орион
Не наступай на могилу.
В этот раз я не оставляю ее одну. После прошлой ночи? Ни за что.
Шторм немного поутих, но дорога все равно разворочена, покрыта скользкой грязью, переломанными ветками и шаткими камнями. Для ее ноги это просто кошмар, но оставлять ее в домике кажется более страшным.
Я прорубаю кустарник мачете и отпихиваю с дороги камни, чтобы она не запнулась. Я все еще не понимаю, была ли эта дорога проложена человеком или вытоптана зверями. В любом случае, я надеюсь, что она выведет нас отсюда и я смогу отвезти Луну домой.
Она идет сзади и держит арбалет так, будто родилась с ним в руках. Одной рукой она сжимает рукоять, которую я сам спроектировал, а другой отводит болт в сторону от нас, как я ей показал. Она очень внимательна и держится начеку, хоть и не умолкает ни на секунду.
Ее поток сознания звучит как играющая на фоне пугающая музыка. Беспорядочный и дикий, он выводит из себя нас обоих. Но она в хорошем настроении, радуется тому, что я объяснил ей еще больше «Правил ущелья».
Я уже многому ее научил, начав с того, как здесь ходить. Когда мы только вышли, она топала своими изящными ножками, как тяжеловоз, ломая все и вся на своем пути. Так что я научил ее читать тропы, ступать с пятки на носок и находить участки твердой земли, чтобы не упасть с обрыва в паре дюймов от нас – вечной угрозы в этих горах, которая никогда не вызывала во мне страха, пока позади меня не оказалась драгоценная спутница.
И слава богу, она меня слушала. Какая бы буря не бушевала у нее внутри, кажется, ей помогает сосредотачиваться. Она все еще подрагивает от избытка энергии, но уже не на грани взрыва. Насколько я могу судить, она даже начинает уставать, потихоньку избавляя меня от напряжения в груди.
Кажется, лес успокаивает ее так же, как и меня. Люди не должны всегда быть в зоне досягаемости. Здесь можно отгородиться от серого городского хаоса и потеряться в глубоких цветах природы и умиротворяющем ощущении жесткой коры и осыпающейся глины под пальцами. Запах цветов и земли воскрешает во мне тысячи счастливых воспоминаний. И то, что моя будущая жена чувствует то же самое, лечит мои нервы, которые она распалила прошлой ночью.
Она ворочалась в моих объятиях до тех пор, пока инстинкты не подсказали мне провести пальцами по ее волосам. Как только я начал массировать ее голову, ее дыхание замедлилось и в конце концов она крепко уснула. Я вскоре тоже заснул, и проснулся отдохнувшим.
Никаких ночных кошмаров. Никаких воспоминаний. Никаких мучительных криков, от которых пересыхает в горле. Лишь покой в объятиях Луны. Уже две ночи я проспал с ней, и оба раза кошмаров не было. Может, Луна называет меня суеверным, но мне лучше знать. Это нихрена не совпадение.
Я не начинаю разговоров о том, каким правильным ощущалось спать с ней рядом, и она тоже не говорила о прошлой ночи, хотя болтала обо всем на свете. Я чувствую, что ей стыдно, как никогда в жизни, так что оставляю ее в покое, делая вид, что не анализирую каждое ее слово в попытках понять, не срывается ли она снова.
И еще одна вещь, которую я не упоминаю: то, что она не должна за мной поспевать. Не в изорванных балетках, драной юбке и лифе, который сейчас наверняка впивается ей в ребра, и уж точно не с травмой лодыжки. Но она потуже замотала фатиновую повязку и справляется с дорогой на удивление хорошо. Я даже не думаю, что она замерзает в утреннем тумане. Я настоял, чтобы она надела мою куртку, но, когда та сползает с ее плеча, она даже не замечает ее тепла.
Меня изматывает каждый признак того, что она не в порядке, но я стараюсь сосредоточиться на хорошем, не замечая дурных знамений. Энергия в ней так и потрескивает, болевой порог пугающе высок. Такую способность противостоять боли обычно имеют только бойцы, которые не замечают, что истекают кровью, пока не погибают. Я беспокоюсь, но она настаивает на том, что все хорошо… и мне приходится ей верить. Так что сейчас мы спокойно идем рядом.
Пока я не осознаю, что она вдруг замолкла, что пугает после нескольких часов ее бодрой болтовни. Потом слышится глухой удар.
– Сукин ты… – рычит Луна.
– Ты в порядке? – я останавливаюсь и спрашиваю через плечо, оглядываясь в поисках опасности. Мы вышли на изумрудный луг, оттенок которого кажется бледнее из-за тумана. Он почему-то кажется… знакомым.
– Да, прости, – отвечает она. – Я думала, что что-то увидела и случайно врезалась в… кажется, это небольшой заборчик.
– Заборчик?
– Ага, железный. Слегка ударилась лодыжкой. Не страшно. Но… ого, круто!
Поскольку кругом никого, я опускаю мачете и оборачиваюсь. Она закинула арбалет за спину и разглядывает покрытый мхом камень. Он наполовину скрыт под листьями и высокой травой, и окружен погнутой, ржавой оградкой высотой до середины бедра. Она осторожно убирает с него грязь пальцами.
– Думаю, это могильный камень, – шепчет она.
Мое сердце пропускает удар.
– Что? – спрашиваю я, затаив дыхание и вновь оглядываюсь вокруг.
Туман тяжело ползет по лугу, темные камни торчат из него, как пальцы скелетов. Сердце замирает у меня в груди, рука, держащая внезапно ставший слишком тяжелым мачете, бессильно обвисает.
– Жаль, что тут все заросло, – продолжает она, не заметив, что я застыл на месте и смотрю в одну точку. – Меня бесит, когда я вижу неухоженные могилы. Знаешь, как это грустно?
– Я… я знаю, где мы, – шепчу я.
– Что, правда? Где? Это значит, что мы где-то близко к цивилизации, да? – снова легко спрашивает она, будто слова просто льются из нее, и счищает мох, который лежит здесь уже шесть лет. – Ого, камень аж почернел. Будто здесь был…
– Пожар, – мягко заканчиваю я, тупо глядя на обугленный ствол дерева, который рассыпался в пепел и больше не загораживает единственный выход из-за ограды. – В нем сгорело… все.
Ее рука замирает на могильном камне, когда натыкается фамилию, которая я уже знаю, что там написана. Энергия, от которой ее распирало все утро, успокаивается. Она поднимает взгляд, вдруг ставший осторожным.
– Орион, – шепотом спрашивает она. – Откуда ты знаешь, что тут был пожар?
Я разглядываю камень, к которому моя семья не приближалась шесть лет.
– Потому что здесь погибла моя мама.
21. Луна
Птичка в клетке и труп в земле.
Я и не догадывалась, как громко было в глуши, пока все звуки вдруг разом не стихли.
Волнами стрекотали поздние цикады, ветер ворошил умирающие золотые и зеленые листья, капли дождя все еще постукивали по камням и иголкам елей.
Но все это умолкло на границе кладбища – сама природа затихла, отдавая должное смерти, высшему хищнику.
Фамилия ФЬЮРИ ясно видна на могильном камне, но имя скрыто под мхом, и я не могу заставить себя его убрать. После того, что он только что сказал, я этого боюсь.
– Это не она, – отвечает Орион на мой незаданный вопрос. – Здесь похоронена моя тетя. Флора Фьюри. Сестра моего отца. В тот день мы навещали ее могилу, – горе будто гравий скрипит в его голосе, такое искреннее, что болью отдается у меня в горле.
– Флора Фьюри, – повторяет он, теперь звуча твердо. – Здесь имена имеют большое значение. Скажешь их вслух, и они будут жить вечно.
– Флора Фьюри, – мягко отзываюсь я.
Глубочайшая боль вспыхивает на его лице, потом сменяется гневом и горем, которые искажают его черты и проникают в кости, заставляя опустить плечи.
– Кладбище при часовне Уитби Роуз – нейтральная территория. Так было всегда. Многие поколения Уайлдов и Фьюри хоронили здесь своих мертвецов, еще до начала вражды. Единственное место, что оставалось священным, – его челюсть сжимается, прежде чем он бросает: – Но для нее оно стало погребальным костром.
Он вздрагивает, потом берет себя в руки, поднимает подбородок и сжимает мачете в руке.
– Большую часть маминого праха мы развеяли на земле Фьюри, чтобы она могла быть ближе к Кингу. Остальное, – он показывает на могилу тети, – мы оставили рядом с ее лучшей подругой.
Качая головой, он оглядывает заброшенное кладбище.
– Думаю, с тех пор никто сюда не приходил.
Я прикусываю язык, чтобы не дать себе озвучить рвущиеся наружу мысли, слушаю и жду.
– Это должен был быть обычный визит. Как всегда. И просто на всякий случай… – он задыхается, будто тонет в воспоминании. – Я должен был быть дозорным.
У меня перехватывает дыхание.
Орион, нет…
– В семнадцать лет я был достаточно взрослым, чтобы защитить нас. Но Дэш болтал со мной, пока я разбирался с новым арбалетом, который она подарила мне на день рождения. Я отвлекался.
Его покрытые шрамами ладони сильнее сжимаются в кулаки. С его следующим сдавленным вздохом я почти ощущаю момент, когда все пошло не так.
– Мы услышали, как разбивается стекло. Потом – крик, – его голос надламывается. – На нее и Хэтча напали.
– Мать и ее ребенок? – слова застревают у меня в груди. – Но почему?
– А почему Уайлды вообще что-либо делают? А ветвь Босси Уайлд – худшие из них, – с горечью отвечает он. – Я не знаю, как все началось, Хэтч отказывается об этом говорить, но следующим, что я увидел, было то, как вспыхнули сухие ветки.
Сердце подскакивает к моему горлу.
– Огонь был повсюду. Дерево упало поперек оградки, и мама с Хэтчем оказались в ловушке около могильного камня. И парни Босси Уайлд… блядь, они просто стояли там. Смотрели, – его взгляд сталкивается с моим. – Отец Руфуса и Барта и еще две мрази, которых я не узнал.
В моей груди закипает гнев. Взгляд Ориона возвращается к могиле, будто он снова видит все это.
– Дэш сразу бросился к Хэтчу и маме, а я… я озверел. Двое сбежали. Третьему ублюдку я не дал шанса спастись. Я ударил его ножом, но он ответил тем же, прежде чем сдох, – он прижимает ладонь к своему шраму и родимому пятну. – Я даже не почувствовал боли. По крайней мере не в тот момент.
Он сглатывает и его голос становится еще тише, наполняется почтением.
– Мама защищала Хэтча, прижимая его своим телом к могильному камню. Когда рухнуло дерево, – он показывает на обломки такого размера, что там мог бы поместиться человек, – она оттолкнула брата перед тем, как дерево упало на нее. Я бросился туда, не раздумывая. Я ее вытащил.
Его руки сжимаются в воздухе, будто помнят, как все было, и при виде его жестких ладоней, которые становились нежными только со мной, у меня сжимается сердце. Шрамы от ожогов. Я никогда не спрашивала про детали. Мой папа ненавидит, когда его об этом спрашивают, так что я даю людям возможность самим рассказать их истории.
Но я не думаю, что хоть когда-то смогла бы подготовиться к ночному кошмару Ориона.
Его голос дрожит.
– Было слишком поздно. Дэш сделал все, что мог, но ствол дерева раздавил ей бедро. У нее не было ни малейшего шанса, – он кивает на могильный камень. – Здесь мама истекла кровью у нас на руках.
Я с уважением обвожу фамилию ФЬЮРИ, высеченную на плите, когда в памяти всплывает еще одно имя, которое я не думала, что запомнила.
– Рут «Куинни» Фьюри, – говорю я, слова застревают в горле.
Секунду он молчит, потом берет меня за руку, помогая подняться.
– С тех пор я защищал тебя. Так или иначе. Сначала отсюда, следил за тем, чтобы ни один Уайлд не пересек границу Луизианы. Но когда тебе исполнилось восемнадцать, я отправился в Новый Орлеан. Я был твоей тенью. Я следовал условиям сделки, как можно дольше держался подальше, но все равно защищал свою жену. Всегда.
Мое сердце тяжело стучит, когда он подходит ближе, и мрачное обещание в его глазах на этот раз полностью отражает то, как далеко он готов зайти ради своей клятвы.
– Но когда я увидел Барта и Руфуса, сыновей чудовища, которое убило мою маму… Я не мог рисковать. Я не смог предотвратить мамину смерть. Но будь я проклят, если Уайлды, или кто угодно заберут и тебя тоже.
Кажется, кладбище вместе со мной затаило дыхание.
– Это, – он делает широкий жест рукой, – и есть то, почему нужна сделка между Труа-гард и Фьюри, – его покрытые шрамами ладони обхватывают мои, когда он с нежностью говорит: – Поэтому ты нужна мне. Ты можешь думать, что сделка – твое проклятие. Но ты – мое спасение.
Эти слова тяжело повисают, между нами, сдавливают мою грудь.
Он снова оглядывает камни и вздыхает.
– А Сол – один из самых опасных людей в стране. Потомки Кинга хотят вернуть его в игру.
Я качаю головой еще до того, как он заканчивает.
– И я должна на это согласиться? Стать какой-то… разменной монетой в кровной вражде, к которой не имею никакого отношения?
Его челюсть напрягается.
– Уайлды на нас не остановятся. То, что твой отец отрицает проблему, не отменяет того, что твоя семья уже вовлечена в войну. Бордо ближе всего к этой вражде. Если Уайлды нас вырежут, вы станете следующими. Отцы Труа-гард дали клятву вступить в союз с нами. Если они – люди чести, то выполнят свое слово, как это сделаю я. И я готов на все, что угодно, лишь бы те, кого я люблю, снова не пострадали.
Любит?
Густой, влажный горный воздух застревает у меня в легких.
Он говорит о своей семье? Обо мне? Обо всех сразу?
– Что, если в процессе ты причинишь мне боль? – спрашиваю я так тихо, что едва можно расслышать. – Ты и в этом случае будешь «готов на все, что угодно»?
– Если так я спасу тебя от такой судьбы? – его взгляд скользит по обгорелому камню. – Буду, Луна. И сделаю это, глазом не моргнув.
Я морщусь от того, как глубоко ранят его слова.
– Но… может, моя семья просто могла бы пообещать защищать вас? Как они сделали, создавая Труа-гард?
Он качает головой.
– Они десятилетиями наращивали силы. Вы нужны нам уже сейчас, и нет никаких гарантий, что Труа-гард исполнит свое обещание. Разве что через свадьбу.
Что-то обрывается у меня в животе.
– Так вот, почему брак так важен для Фьюри?
Прежде чем ответить, он разглядывает меня пару секунд.
– Брак – единственное, что гарантирует создание союза, который почти невозможно разрушить. Лишь эту священную клятву все еще уважают. Девушки из Труа-гард – ключ к тому, чтобы их семьи стояли плечом к плечу с наследниками Кинга Фьюри.
Кровь застывает у меня в жилах, а с губ слетает холодный, как сталь, смешок.
– Значит, девочки – это ключ? Получается, вам все равно, с кем из нас быть, пока девушку можно схватить и использовать как щит или оружие по вашей необходимости?
Руки Ориона крепче, собственнически сжимают мои, когда он пытается притянуть меня ближе к себе. Его голос становится низким, как рычание.
– После всего произошедшего ты знаешь, что это не так. Ты — моя, Луна.
Господи, как мне нравится, как это звучит. Но так не должно быть, и я изо всех сил стою на месте. И еще до того, как я проигрываю битву с кипящими во мне эмоциями, я перевожу взгляд на могилу, прочь от него.
– Мне жаль, что так произошло с твоей мамой, Орион. Обо всем, через что пришлось пройти тебе и твоей семье. Это ужасно настолько, что я и представить этого не могу, и мое сердце разрывается от этого. Но… – я судорожно вдыхаю. – Она стала жертвой в этой войне, – выдохнув, я наконец смотрю на него. – И жестоко просить меня сделать то же самое.
Он резко отстраняется, бросая мои руки так, будто они его обожгли. Его губы сморщиваются, а слова будто с трудом вырываются сквозь стиснутые зубы.
– Ты сравниваешь жертву моей матери с твоим нежеланием исполнить свадебную клятву?
– Конечно, нет. Это сравнение далеко от точного. Но тебе придется понять, что это неправильно. Это даже не моя клятва.
– Господи, – он трет лицо руками, а потом издает низкий, горький смешок. – Ты правда думаешь, что свадьба со мной – худшее, что может случиться в твоей жизни? Ты вообще, блядь, меня слушаешь?
Я во все глаза смотрю, как он тяжело пятится назад, пока могильный камень не становится стеной, между нами.
– Моя семья погибает, Луна. Нравится тебе это или нет, но ты стала частью моей семьи в тот момент, когда твой отец принес клятву и тем самым повесил мишень тебе на спину. А это значит, что мне все равно, хочешь ли ты за меня замуж, если наш союз – единственный способ тебя защитить.
Я заставляю себя собраться с мыслями, пока эмоции снова взлетают вверх, а ненависть к этой ситуации и его словам обжигает мои вены. И вместе с тем, я таю от уверенности и твердости в его голосе. И эта смесь сбивает меня с толку, уничтожает, как кислота.
– Нет никакого «ли» в вопросе того, хочу ли я за тебя замуж, Орион. Кажется, я ясно дала понять, что девочек из Труа-гард не получится заставить выйти замуж за Фьюри. Я снова убегу, если ты попытаешься.
Его полный яда смешок обжигает меня, заставляя сморщиться.
– А я, кажется, ясно дал понять, что Фьюри похуй. Ты ведешь себя так, будто у тебя есть выбор. Прости, птичка. Ты застряла со своим темным рыцарем. Попытаешься улететь – и я подрежу тебе крылышки, чтобы ты осталась рядом.
Его слова словно образуют пропасть, между нами.
– Разве это не делает тебя таким же ублюдком, как Уайлды? – резко спрашиваю я.
Его ноздри раздуваются.
– Я ничем на них не похож. Уайлды берут то, что им нужно и им похуй на всех остальных.
– А ты нет?
Он умолкает, а потом начинает настаивать, и его голос так наполнен решимостью, что мне хочется закричать.
– Именно, птичка. Я – нет. Это другое. В любой войне бывают потери.
– Моя свобода для тебя – просто жертва? – мой голос сам по себе звучит громче. – Ты хочешь, чтобы я была кем, птичкой в клетке?
Он отвечает не сразу, сначала оглядев кладбище.
– Посмотри вокруг. Радуйся, что ты – не тело в могиле. Без меня ты именно им и станешь.
Я фыркаю так, будто из меня вышибли весь воздух.
– Ты чудовище.
Его голос становится глубже.
– Если я и чудовище, то потому, что они сделали меня таким. Скажи, что ты понимаешь разницу.
– Я никому себя не обещала. Твоя семья шантажирует мою. Понимаешь разницу? – от того, какой несвободной и невидимой я себя чувствую, мой голос надламывается и слезы обжигают глаза. – На моем месте мог бы быть кто угодно.
От его короткого рычания моя кожа покрывается мурашками.
– Ты никогда не была кем угодно. Ты – моя Луна. Может, ты себя никому и не обещала, но я обещал себя тебе. Это всегда была и всегда будешь только ты.
Я замираю.
– О чем ты?
Его глаза закрываются, а грудь поднимается и опускается в глубоком вздохе. Потом он снова открывает глаза, теперь ставшие мягче.
– Я ждал свою пару. Без тебя не было никого другого. Я сохранил себя для тебя.
Я таращусь на него, не в силах осознать сказанное.
– У тебя никогда не… Ты никогда ни с кем не был?
Он качает головой.
– Единственная женщина, с которой я буду – моя жена. Ты. Поэтому я и хотел, чтобы, между нами, все было правильно, насколько получится, учитывая, как мало у меня осталось терпения, – его губы подергиваются в крохотной, беспомощной улыбке. – Рядом с тобой мой самоконтроль дает сбой. Я становлюсь таким же безрассудным, как ты.
Я качаю головой.
– Но почему? Ты даже не знал меня.
– Не важно. Если я знаю, что нечто принадлежит мне, я защищаю это ценой своей жизни. Это и решилось в тот момент, когда Кинг сказал, что мы с тобой поженимся. Но после этого, пока я наблюдал за тобой, узнавал тебя, Луна Бордо, я лишь убеждался в том, что ты стоишь того, чтобы ждать.
Его взгляд пригвождает меня к месту, но чувство невесомости все еще наполняет мое тело.
– Ты – моя невеста. Моя будущая жена. И если что-то принадлежит тебе, я буду защищать это так же яростно, – он склоняется надо мной, и его дыхание ласкает мою щеку. – Я принадлежу тебе так же, как и ты – мне.
Я вздрагиваю, разрываясь между угасающим гневом, за который продолжаю цепляться, и первобытной жаждой, струящейся по моим венам и поднимающейся в животе.
– А это значит, что ты застряла здесь со мной, – добавляет он убийственным тоном. – На всю жизнь. Я пытался дождаться момента, когда ты поймешь, в какой опасности находишься ты и наши семьи, но время заканчивается. Я больше не позволю тебе от меня убежать, и если ненависть ко мне тебя спасет, я готов к ней. Так что привыкай, суженая.
Мысли взрываются у меня в голове. Он бесстрастно, с пустым выражением на лице, подрезает мои крылья и смотрит, как разбивается мое сердце. Кожа горит от боли и гнева, и за последний я цепляюсь, как за спасательный круг.
– Что ж, прекрасно. Делай, как знаешь, но услышь, как я говорю ясно и четко, – я сглатываю, прежде чем вложить весь яд в слова, которые мне бы хотелось, чтобы выражали мои чувства. – Я ненавижу тебя, Орион Фьюри.
Лишь небольшое подергивание мышцы на челюсти говорит мне о том, что слова вообще его задели.
– Хорошо, – говорит он в конце концов, лишь с небольшим оттенком грусти в голосе. – Видимо, я наконец достиг своей цели.
После он начинает идти, показывая на деревья.
– Вон там, – говорит он, уже менее резко. – Тот белый шпиль и есть Уитби Роуз. Там рядом грунтовая дорога. Теперь, когда я знаю, где мы, я смогу вытащить нас отсюда.
