Текст книги "Девиант (СИ)"

Автор книги: Гидеон Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

8

Видимо, настало время поговорить о моей семье.

Я сидела на скамье в тени гигантского супердерева и наблюдала, как утреннее солнце пробивается сквозь стальные переплетения, усеянные живыми растениями. Кофе в моей руке давно остыл, но я всё ещё сжимала стаканчик, гипнотизируя взглядом дорожку, на которой должна была появиться Ева. Она опаздывала уже на полчаса. Обычно это бесило бы меня, но сегодня я поймала себя на мысли, что даже рада этой заминке. Она давала мне время подумать.

Вокруг кипела жизнь, контрастирующая с моим внутренним оцепенением. Мимо протрусил пожилой китаец в белоснежной майке – его движения во время утренней гимнастики были отточены до автоматизма. Чуть дальше группа туристов с профессиональными камерами ловила идеальный ракурс, чтобы запечатлеть эту футуристическую рощу. А прямо напротив меня на аккуратно подстриженном газоне мужчина лет сорока сажал на плечи маленькую девочку. Она заливисто смеялась, хватая его за уши, а он, притворно рыча, кружил её на месте.

Я отвернулась. Почему-то этот простой, дурацкий момент счастья резанул по глазам острее сингапурского солнца.

Мой отец никогда не кружил меня на плечах. Дед – тоже. Он вообще редко появлялся в нашей жизни иначе, чем в виде строгого, молчаливого силуэта, от которого пахло машинным маслом, озоном и какой-то глубокой, застарелой горечью. Он смотрел на меня с братьями так, будто мы были… неудачными прототипами. Особенно на меня.

Взгляд упал на андроида-уборщика, который методично, с бездушной точностью сметал несуществующий мусор с плитки дорожки. Его движения были идеально выверены, но в них не чувствовалось ни грации, ни жизни. Просто работающий механизм.

Я поёжилась, хотя было жарко.

Пожилая пара, присевшая на скамью неподалёку, вывела меня из оцепенения. Они кормили голубей. Их морщинистые руки в пигментных пятнах соприкасались, когда женщина протягивала мужу кусочек булки. Он что-то тихо сказал ей, она улыбнулась. Мой дед тоже любил. По-своему. Бесконечно и трагично. Вот только его любовь не смогла удержать ни жену, ни дочь.

Я достала телефон, проверила время. Евы всё не было. Вздохнув, я откинулась на спинку скамьи, прикрыла глаза и позволила памяти утащить себя в прошлое.

Основателем компании «Эйдолон» был мой дед – Михаил Сергеевич Градов. Он родился на стыке эпох, на обломках СССР, из которого вырастала молодая и дикая Российская Федерация. Его детство пришлось на тотальную нестабильность: дефолты сменялись криминальными разборками, обнищание населения соседствовало с первыми пугающе наглыми олигархами. Родители, инженеры на оборонном заводе, потеряли в те годы всё: сбережения, уверенность в завтрашнем дне, а главное – веру в то, что их знания хоть чего-то стоят. Я думаю, именно тогда, глядя на их опустошение, дед и заболел своей манией – тотальным контролем. Жаждой безопасности, которую не отнять ни инфляцией, ни бандитами, ни государством.

Его подростковый возраст и начало карьеры пришлись на эпоху бурного технологического бума. Первые массовые компьютеры, интернет, мобильные телефоны, айфоны… Это было поколение, которое осваивало цифровой мир с нуля – часто самостоятельно, методом проб и ошибок. Дед оказался гениальным самоучкой. Первых своих роботов, как тогда модно было выражаться, он собрал в гараже. И нет, это был не андроид, а убогое подобие робота-пылесоса – неуклюжая коробка на колёсиках, которая больше размазывала грязь, чем собирала. Но это было начало. Он нутром чуял: за этим будущее.

Между тридцатью и сорока годами он застал расцвет нейросетей, биотехнологий и – наконец-то! – первых андроидов. Именно тогда он и создал компанию. К тому времени он уже скопил немного денег и решил рискнуть. У него уже были жена Светлана и маленькая дочь – моя мать. Но риск – дело благородное только на словах. В реальности это долги, кредиты, бессонные ночи и вечное чувство, что ты на волоске от пропасти.

Компания окупилась не сразу. Поначалу его обычные андроиды ничем не отличались от конкурентов. Но дед постоянно их улучшал, влезал в новые долги, брал кредиты, чтобы удержать дело на плаву. Разумеется, это сказывалось на семье. Он почти не бывал дома, вечно пропадал в цехах и лабораториях. И даже не заметил, как здоровье жены, на которое она всегда отмахивалась, стремительно ухудшилось.

Светлана Градова умерла за год до взлёта акций компании, так и не увидев триумфа мужа, в которого она бесконечно верила. Официальной причиной назвали несчастный случай – оступилась на лестнице, потеряла равновесие. И только спустя годы выяснилось, что это было далеко не так.

Дед остался с маленькой дочкой на руках и с компанией, которая балансировала на грани банкротства. И именно в тот момент он совершил прорыв. Выпустил первую флагманскую линейку, которая стала прародителем «Аресов». Ведь тогда он понял одну простую истину: хочешь денег – продай любовь. Ведь жизнь человека без любви пуста и не имеет смысла. А его андроиды дарили любовь. Идеальную, безусловную, вечную. Ту, которую он сам не смог удержать.

Деньги потекли рекой, он быстро разбогател. Дочь, которую он бесконечно любил и баловал, получила всё самое лучшее. Но, что удивительно, она не выросла испорченной. Я бы сказала, она была святой. Моя мать. Мария Градова. Она получила блестящее образование, занималась благотворительностью, защитой экологии. Их взгляды с дедом часто расходились, но это не мешало им любить друг друга. Она была единственным человеком, которого дед действительно слушал.

Когда мама объявила деду, что выбрала мужа, он был против. Леонид Корсаков, мой будущий отец, не пришёлся ему по душе. Дед видел в нём обычного охотника за богатой невестой. Но мама считала, что это любовь. И дед, скрепя зубами, согласился. Однако на своих условиях. До свадьбы он разделил акции компании между собой и дочерью, чтобы в случае развода Корсаков не мог претендовать ни на что. И, словно укол в его сторону, настоял, чтобы дочь оставила его фамилию – Градова.

Свадьба состоялась. Поначалу брак был счастливым. Ровно до того момента, пока у мамы не обнаружили ту же болезнь, что и у её матери. Хорея Гентингтона.

Я сжала стаканчик с остывшим кофе так, что он хрустнул. Даже спустя столько лет одна мысль об этом вызывала во мне ледяную пустоту.

Выяснилось, что болезнь перешла к ней от матери. У Светланы её не диагностировали при жизни, списали на посмертные изменения. Для деда это стало личным адом. Он, создававший машины с безупречной координацией, был вынужден наблюдать, как в теле его дочери поселяется хаос. Сначала это были едва заметные движения: лишний жест рукой, странный наклон головы, который поначалу принимали за кокетство. Потом походка стала рваной, а сознание начало ускользать. Генетический сбой, который он когда-то проглядел у жены, теперь медленно убивал его единственную наследницу.

Болезнь превратила её жизнь в долгое мучительное угасание, а его богатство – в бесполезную груду золота, неспособную купить ни одной здоровой клетки.

Я помню её уже больной. Смутно и обрывочно. Помню, как она пыталась меня обнять, а её руки начинали мелко дрожать и дёргаться. Помню её речь – она старалась говорить медленно, чётко, но слова всё равно распадались на отдельные, не связанные друг с другом звуки. А потом она перестала говорить совсем.

Она ушла тихо. От банального воспаления лёгких, с которым не справился её измученный мозг, забывший, как приказывать телу дышать и глотать. Последнее, что видел дед, – её застывшие руки, которые больше не дрожали в этом жутком наследственном танце.

Марии Градовой было всего тридцать лет.

Она оставила троих детей – моих старших братьев и меня. Её муж не слишком горевал. Напротив, он уже потирал руки, считая себя прямым наследником её акций. Но и тут дед оказался на шаг впереди. Он был с дочерью в последние дни и настоял, чтобы она составила завещание в пользу детей. Её долю поделили на три равные части. Это делало нас равными наследниками деда, и от его будущего завещания зависело, в чьи руки перейдёт контрольный пакет.

Отец, разумеется, был в ярости. Ещё не успело остыть тело матери, как он начал судебный процесс против собственных детей. Он кричал, что дед воспользовался её слабостью и заставил подписать это завещание. Чтобы избежать скандала, дело решили миром. Дед отдал отцу небольшую часть своих акций и посадил во главе компании, потому что сам больше не хотел быть у руля. Он оставил за собой право выбирать курс разработок, но сам заперся на заводе и почти не выходил в люди.

С тех пор и стали появляться «Аресы», «Афродиты», «Аиды». И все они были поразительно похожи на живых людей. Идеальные. Послушные. Любящие.

А я смотрела на пожилую пару, кормящую голубей, и думала: знали ли покупатели андроидов, что такое настоящая, не запрограммированная любовь? Знали ли они цену этой простой, тихой близости?

Михаил Сергеевич Градов – человек, опередивший своё время, – на самом деле был странным, чудаковатым и деспотичным стариком. Он настолько любил свою жену и дочь, что, потеряв их, не смог справиться. Он похоронил своё сердце в собственном царстве кремния и металла.

И теперь, глядя на то, как он создаёт «живые» машины, я понимала: он пытается не просто заработать. Он пытается воскресить. Вернуть то, что не смог уберечь. Но вместо этого создаёт тюрьмы для душ, которые даже не знают, что они – души.

– Долго ждала? – раздался голос у меня над ухом. Чуть хрипловатый со сна, но с привычной саркастичной ноткой.

Я повернула голову. Ева стояла надо мной, и выглядела она именно так, как должен выглядеть человек, которого выдернули из постели ни свет ни заря. Волосы стянуты в небрежный пучок, на носу – огромные солнечные очки, закрывающие пол-лица, в руке – стаканчик, судя по запаху, с кофе.

– Обычно меня безнадежно бесят опоздания, – произнесла я, позволив себе ленивую, почти сонную улыбку. – Но тебе, Ева, я готова простить всё.

Она проигнорировала моё великодушие с грацией человека, который за пятнадцать лет в корпоративных джунглях научился пропускать мимо ушей всё, что не касается дела. Плюхнувшись на скамейку рядом, она едва не расплескала кофе и окинула меня взглядом поверх очков.

– Где твой телохранитель? – спросила она вместо приветствия. – Неужели отпустила в самоволку?

– Отправила его за новой порцией кофе, – я демонстративно показала ей пустой стаканчик, который всё ещё сжимала в руках. – Но думаю, он понял: мне нужно поговорить с тобой наедине. Цербер многого не понимает в людях, но такие вещи… – я запнулась, подбирая слово, – …он чувствует.

Ева хмыкнула, но промолчала. Она посмотрела в сторону просыпающийся парк, на редких ранних бегунов, на туристов, уже оккупировавших лучшие ракурсы для фото. Я позволила ей минуту тишины.

– Почему так срочно? – наконец выдохнула она, отпив кофе и поморщившись то ли от горечи, то ли от моей навязчивости. – Ты разбудила меня среди ночи своим звонком. Я уж думала, случилось что.

– Ты сама вчера написала, что ходила к моему деду, – напомнила я, пристально глядя на неё. – Неужели думала, что я отложу этот разговор до обеда?

– И что? – она резко повернулась ко мне, в глазах мелькнуло раздражение. – Я не думала, что из-за этого ты заставишь меня встать в пять утра и тащиться сюда. Я вообще практически не спала.

– Ты хотя бы пару часов сна перехватила, – фыркнула я, и в голосе проскользнула та самая горечь, которую я так старательно прятала за маской благополучия. – Поверь, для некоторых это непозволительная роскошь.

Ева сняла очки и посмотрела на меня в упор. Взгляд у неё был тяжёлый, цепкий – она явно заметила и синеву под моими глазами, которую не мог скрыть никакой тональник, и нервную дрожь в пальцах, что я пыталась замаскировать, сцепив руки в замок.

– Мы серьёзно будем об этом говорить? – спросила она, и в голосе её зазвенела сталь. – О твоей бессоннице?

– Нет, – я тряхнула головой, отбрасывая наваждение. – Мы поговорим о том, что ты видела вчера. На заводе.

Ева помолчала, собираясь с мыслями. Я видела, как она прокручивает в голове вчерашние события, как её пальцы нервно постукивают по пластиковому стаканчику.

– Да ничего особенного, – произнесла она, и в голосе её прозвучало искреннее недоумение. – Хотя, как ничего? Большой завод. Огромный. Много андроидов. Почти нет людей. Забавно, что андроиды сами помогают создавать себе подобных – я такого раньше не видела.

– Да, – сказала я, чувствуя, как привычная тяжесть разливается в груди. – Как я и говорила, дед не доверяет свои секреты никому. В его штате очень мало живых людей. И то – лишь те, кто трудится с ним чуть ли не с открытия компании. И таких людей не перекупить – мы пробовали.

Ева удивлённо вскинула бровь.

– Ты сейчас о других членах семьи? – спросила она, и в голосе проскользнуло любопытство, которое не могли притупить ни усталость, ни раздражение.

– Ну разумеется, – усмехнулась я, откидываясь на спинку скамьи и глядя, как солнечные лучи путаются в стальных переплетениях супердеревьев. – Первым это пытался сделать мой отец, ещё когда дед только отошёл от управления. А когда подросли мы с братьями, тоже решили попытать счастья. Каждый по-своему.

– И что? – Ева подалась вперёд, забыв про кофе. – Он был в бешенстве?

– Нет, – я позволила себе короткий смешок, в котором не было и тени веселья. – Он просто… посмеялся над нами. Сказал, чтобы мы старались лучше. И добавил, что ключи от его королевства спрятаны очень-очень далеко. Представляешь? Он сам мотивирует нас воровать его секреты. Как будто это игра.

– Интересный подход, – задумчиво произнесла Ева.

– Он очень чудной, – я пожала плечами. – И при этом весьма умный. Но ты, наверное, уже и сама убедилась.

Ева поморщилась, и на её лице появилось то самое выражение, с которым люди вспоминают неприятный разговор.

– Да, – призналась она. – Он производит своеобразное впечатление. Стоило мне открыть рот, как он выставил меня за дверь. Без объяснений. Просто дверь закрылась, и я осталась в коридоре.

Я едва удержала смех, представив эту картину. Но смех вышел бы нервным, истеричным, поэтому я просто прикусила губу.

– Но тебя это не остановило? – спросила я, хотя ответ знала заранее – ведь я не просто так выбрала Еву Соколову.

– Я упорна в том, что касается работы, – Ева посмотрела на меня с видом человека, которому не привыкать к закрытым дверям. – Да и приходилось работать с разными людьми. Я и не таких богатых пенсионеров видела. Те, кто строил империи своими руками, часто… специфичны.

– Так ты попала внутрь? – я подалась вперёд, чувствуя, как напряжение сковывает плечи.

– Да, – кивнула Ева. – Походила по заводу, осмотрелась. Но в важные места меня не пускали. Сопровождала его андроид и глаз с меня не спускала. Странно, я таких в продаже не видела. Видимо, для личного пользования.

По моему телу пробежали мурашки. Я сразу поняла, о ком она говорит. Образ всплыл из глубины памяти – холодный, идеальный, пугающий.

– Персефона, – выдохнула я.

– Что? – Ева удивлённо посмотрела на меня.

– Её зовут Персефона, – повторила я, чувствуя, как слова царапают горло. – Она создана дедом в единственном экземпляре. Тогда же, когда появился первый Арес. Они всегда вместе. Она помогает ему в работе – и не только.

Ева нахмурилась, пытаясь переварить информацию.

– Это так… необычно, – сказала она задумчиво. – Она казалась такой мягкой и нежной. Улыбалась мне, поправляла какую-то мелочь на одежде. Но когда моя нога сворачивала куда-то не туда – она резко становилась жёсткой. Как натянутая струна. Я даже не сразу поняла, что произошло. Просто оказалась перед закрытой дверью, а она стояла рядом и смотрела на меня этими своими… внимательными глазами. Она может быть опасна?

– Подозреваю, что да, – тихо сказала я. – Думаю, она, как и Цербер, способна применять силу к людям.

– У неё тоже сбой? – в голосе Евы прозвучало искреннее удивление.

– Нет, – я покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, липкая волна страха. – Вряд ли. Но я сомневаюсь, что дед ограничивает её свободу так, как ограничивают других андроидов. Для него она… особенная.

Я запнулась, не зная, как объяснить то, что сама не до конца понимала.

Персефона… Она всегда вызывала у меня жуткий страх. С самого детства. Я помню, как она появлялась в нашем доме, когда дед изредка ещё приезжал с визитами. Тянула ко мне свои идеальные руки, пыталась поиграть, погладить по голове… А я забивалась в угол и орала так, что стёкла дрожали. Именно тогда, в детстве, она отбила у меня всякое желание иметь своего андроида. И поэтому я так долго привыкала к Церберу – всё ждала подвоха, ждала, что он окажется таким же… чужим.

– А она… – Ева замялась, явно не зная, как сформулировать вопрос. – Она как-то связана с Аидом? Ну, по мифологии-то они…

Я не сразу сообразила, о чём она, а потом рассмеялась.

– Резонный вопрос, – сказала я, вытирая выступившие слёзы. – Если учитывать мифологию – то да, они муж и жена. Владыка мёртвых и его прекрасная супруга, которую он похитил и утащил в подземное царство. Но в реальности… – я покачала головой. – Видишь ли, моя мать в детстве обожала древнегреческие мифы. И отец часто читал ей их перед сном. Оттуда и выросли ноги всех этих названий. Хотя для клиентов и партнёров у компании есть красивая сказочка: наши машины подобны прекрасным божествам, сошедшим со страниц книг.

Я помолчала, давая ей переварить информацию, а потом продолжила, чувствуя, как в голос просачивается привычная циничная интонация:

– Признайся честно: перспектива купить бога ведь правда возбуждает больше, чем скучная история о том, что андроида сделали из любви к маленькой дочери?

Ева хмыкнула, и в её глазах мелькнула знакомая искра сарказма.

– Боюсь, тут вожделение победит, – сказала она сухо. – Люди всегда хотят большего. Особенно те, у кого есть деньги.

– Ты подобрала отличное слово, – заметила я, чувствуя, как разговор переходит в привычное, почти комфортное русло. – Вожделение. Именно оно движет всей рекламной кампанией «Эйдолона». Люди не просто покупают любовь – с широким кошельком это не проблема и с живыми людьми. Они покупают продукт, который позволяет почувствовать себя особенными. Понимаешь? Тебя не просто любят. Тебя боготворят. И боготворит не просто человек, а настоящий бог!

Я подалась вперёд, увлекаясь собственной речью, забывая об усталости и головной боли.

– Он склоняется перед тобой на колено, прежде чем раздвинуть твои ноги и поднять тебя на вершину Олимпа. Согласись, не каждый мужчина, каким бы замечательным он ни был, удовлетворит тебя так, как этот андроид. Именно это и покупают, Ева. Желание быть особенным. Желание быть в центре чьей-то вселенной. Желание наконец-то быть удовлетворённым. Без претензий, без упрёков, без этих бесконечных «у меня болит голова».

Я откинулась на спинку скамьи, тяжело дыша. Солнце уже поднялось выше, и тени от супердеревьев стали короче.

– Это неправильно, – тихо сказала Ева. В её голосе не было осуждения – только констатация факта.

– Возможно, – легко согласилась я. – Но это так. И знаешь что? Я не собираюсь осуждать этих женщин. И мужчин. Они хотят счастья и имеют на него право. В мире столько одиноких и несчастных людей, которым не повезло встретить своего человека. Которым не повезло родиться не в то время, не в том месте, не с той внешностью. Проблема не в рынке, который даёт нам то, что мы хотим. Проблема – в нас самих. В людях. Потому что в большинстве своём в нас столько проблем, травм и обид, тянущихся с детства, что мы просто не способны выстраивать настоящие отношения. Мы слишком сломаны. А «Эйдолон» просто зарабатывает на нашей сломанности.

Я замолчала, чувствуя, как сказанное повисает в воздухе тяжёлым, горьким облаком.

Краем глаза я заметила, как пальцы Евы, лежащие на коленях, нервно дёрнулись. Она сжала их в кулак, потом разжала. Этот жест сказал мне больше, чем любой монолог.

У них с Аидом тоже были своеобразные отношения. Несмотря на её явно негативную позицию по поводу покупной любви, чем-то он смог её покорить. И я всё больше подозревала, что проблема кроется в какой-то старой, незаживающей травме. Уж больно нервной она становилась, когда разговор заходил об этом. Несмотря на всё её сопротивление этой… привязанности к Аиду – а я отчётливо видела, что как минимум её зачатки там были, – она всё больше сдавала позиции. Одно то, как она смотрела на него, как делала незначительные, возможно, ей самой неосознаваемые жесты. Та же покупка пряника, например. Мелочь, а показатель.

Я невольно вспомнила, как сама целовалась с Цербером на колесе обозрения. Как прижималась к нему, чувствуя под пальцами не металл и полимеры, а что-то тёплое, живое, пульсирующее в такт нашим двоим сердцам.

Пойду ли я по пути Евы? Стану ли отрицать то, что происходит между мной и… машиной?

– Я слышала, что приезжает глава компании, – голос Евы вырвал меня из опасных размышлений. – Некий Корсаков. Он твой отец?

– К несчастью, да, – ответила я, радуясь смене темы.

– А почему фамилии разные? – спросила Ева, и в её глазах мелькнуло чисто рабочие любопытство.

– Долгая история, – отмахнулась я. – Но суть не в этом. Вместе с ним явится вся моя «любимая» семья.

– Это для нас критично? – Ева немедленно переключилась в деловой режим, и я мысленно похвалила её за профессионализм.

– Пока не знаю, – честно призналась я. – Но я хочу, чтобы ты исследовала завод. Как следует.

– Каким образом? – Ева скептически приподняла бровь. – Там эта… Персефона. Она же меня ни на шаг не отпустит.

– Её не будет в субботу, – твёрдо сказала я.

– Почему ты так в этом уверена? – недоверчиво спросила Ева.

– Потому что деда в субботу там не будет, – терпеливо объяснила я. – А Персефона всегда следует за ним.

Ева задумалась, обдумывая услышанное.

– Просто возьми Чена, – продолжила я, не давая ей времени на сомнения. – И воспользуйся своим статусом вице-президента, чтобы попасть внутрь. У тебя есть доступ, легенда и друг, который разбирается в железе лучше любого штатного инженера. Всё, что от вас требуется, – найти то, что спрятано.

– А если он узнает, что я там была? – в голосе Евы проскользнула тревога. – Твой дед. У него же наверняка везде камеры.

– И что он сделает? – я позволила себе хищную улыбку. – Уволит тебя? Ева, дорогая, если ты добудешь мне то, что нужно, можешь не бояться увольнения. Никогда. Уж я об этом позабочусь.

Я сказала это с такой уверенностью, что и сама в неё почти поверила.

– Я не хочу вмешивать Чена, – упрямо мотнула головой Ева. – У него семья.

– Что-то я её не видела, – заметила я, хотя понимала, что давлю на больное.

– У него много родственников, – голос Евы стал жёстче. – И он всем помогает. Мать, отец, младшая сестра, двое племянников… Он единственный, кто выбился в люди. Если с ним что-то случится, они просто не выживут.

Я помолчала, давая ей выговориться. А когда заговорила, в моём голосе не было ни капли привычной насмешки.

– Вот пусть сначала поможет тебе, – сказала я тихо, но веско. – Как родственнику из России. И я обещаю: если он добудет данные и не сольёт их конкурентам, я обеспечу всю его семью на несколько поколений вперёд.

Ева долго смотрела на меня. Я выдержала её взгляд, не отводя глаз.

– До конца недели, – наконец произнесла она. – Я поговорю с ним и дам тебе ответ.

– Думаю, не стоит говорить, что я жду положительного ответа? – усмехнулась я, но в усмешке не было привычной лёгкости.

– Не дави на меня, – отрезала Ева, но в её голосе я услышала усталость. Усталость человека, который понимает: выбора у него особо и нет.

Я хотела ободрить её, настроить на нужный лад, но в этот момент краем глаза уловила движение. По извилистой дорожке приближалась белая фигура, ярко выделявшаяся на фоне изумрудной зелени.

Цербер.

Я замерла, забыв, что хотела сказать. Он шёл неторопливо, но в походке чувствовалась та особая, пружинистая грация, которая всегда завораживала меня. В одной руке он нёс бумажный стаканчик, в другой – какой-то свёрток. Белая футболка обтягивала широкие плечи, тёмные джинсы сидели идеально, а красные глаза, даже на таком расстоянии, казалось, были устремлены только на меня.

Цербер подошёл к нам, бесшумно ступая по плитке дорожки. Остановился рядом со скамьёй, протянул мне новый стаканчик кофе и сунул в свободную руку пакет.

– Твоя очередная утренняя доза кофеина, – произнёс он ровно. – И немного еды. Ты со вчерашнего дня ничего не ела.

Я приняла ношу, чувствуя, как по ладоням разливается тепло. В пакете угадывалось что-то тяжёлое, завёрнутое в бумагу. Вкусно пахло свежей выпечкой.

– Здравствуй, Ева, – Цербер перевёл взгляд на неё. – Как Аид и Чен?

Ева прищурилась, смерив его долгим, изучающим взглядом поверх вновь надетых очков. Будто пыталась просчитать, что перед ней: просто программа, вежливо имитирующая интерес, или нечто большее.

– Всё в порядке, – наконец ответила она, и в голосе проскользнула привычная суховатая нота. – Они неплохо уживаются вместе. Чен, кажется, даже доволен.

Цербер принял информацию к сведению. Помолчал секунду, а потом добавил:

– В них есть что-то общее.

Ева удивлённо выгнула бровь.

– Неужели? – в её тоне послышалось сомнение. – И что же?

– Им нравится решать логические задачи, – спокойно произнёс Цербер. – Го, маджонг, головоломки. Это их... объединяет.

Ева удивлённо фыркнула.

– Да ну? Разве не все андроиды любят такое?

Цербер чуть заметно скривился на слове «андроид».

– Мне по душе другие вещи, – ответил он коротко.

– Какие именно? – Ева подалась вперёд, явно заинтригованная.

Ответа она не услышала. В этот момент её телефон завибрировал с такой настойчивостью, что стаканчик с кофе подпрыгнул на колене. Ева глянула на экран, и её лицо мгновенно приобрело выражение собранной деловитости.

– Ладно, – она резко поднялась, одёргивая лёгкий пиджак, накинутый поверх блузки. – Мне пора, иначе опоздаю в офис. А там ситуация лучше не становится. Я по-прежнему завалена работой.

Я сделала глоток из нового стаканчика.

– И что, стать вице-президентом стоило того? – спросила я, наблюдая, как она поправляет ремешок часов.

Ева коротко усмехнулась.

– Я никогда не боялась работы, если ты об этом. Меня лишь выводят из себя идиоты, которые не умеют настраивать процессы. Особенно когда тебя взяли именно для этого.

Я отпила ещё кофе, чувствуя, как горячая жидкость разливается внутри, прогоняя остатки сна и тупую боль в висках.

– Вздохни и выдохни, Ева, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем было на душе. – И всё пройдёт.

Она закатила глаза, но в уголках губ дрогнула улыбка.

– Вся моя жизнь на этом строится, – она передразнила меня, копируя интонацию: – «Вздохни и выдохни и просто сделай эту дрянь». – Ева махнула рукой, окончательно прощаясь. – Ладно, я пошла. Позвоню, как решу.

Она отвернулась и зашагала по дорожке прочь от нас. Я смотрела, как её прямая, собранная фигура удаляется, растворяясь в утренней зелени парка среди редких прохожих и туристов. Спина – как струна. Никогда не сгибается. Интересно, ей хоть раз хотелось позволить себе слабость? Просто лечь и не вставать? У меня, например, последние несколько недель это было единственным желанием.

На её место опустился Цербер. Сел близко, но не вплотную – между нами оставалось несколько сантиметров, которые сейчас казались пропастью.

– Ну что, поговорили? – спросил он, глядя прямо перед собой на залитую солнцем дорожку.

– Ага, – я сделала ещё глоток. – Думаю, она сделает то, о чём я прошу.

– Откуда такая уверенность? – он повернул голову, и наши взгляды встретились. – Выкрасть данные с завода – не так просто. Это уже не просто промышленный шпионаж, а кража коммерческой тайны. За такое и посадить могут.

Я вздохнула, чувствуя, как знакомая тяжесть разливается по телу. Сказалась очередная бессонная ночь. Не дожидаясь приглашения, я просто легла на скамейку и опустила голову ему на колени.

Цербер замер, не зная, как реагировать. Его тело на секунду вздрогнуло, но он не отстранился. Сквозь ткань его джинсов я чувствовала тепло – системы работали, разогревая полимерную кожу до человеческой температуры.

– Милый Цербер, – я запрокинула голову, глядя на него снизу вверх. В этом ракурсе его подбородок казался ещё более острым, а глаза – почти инопланетными, такими красными. – Без риска не бывает успеха.

– Риск тут только с её стороны, – возразил он.

– Я тоже рисковала, когда спасала её от Олега Лебедева, – напомнила я.

– Не то чтобы это отняло у тебя много сил, – парировал он.

– Не важно, – я завозилась, пытаясь дотянуться до пакета. – О, ты купил мне бутерброды! – искренне удивилась я, разворачивая бумагу. Внутри оказались два сэндвича с ростбифом и карамелизированным луком, разрезанные по диагонали, и миниатюрная коробочка сока. – Это так мило!

Я впилась зубами в бутерброд, жуя с тем беззастенчивым удовольствием, которое доступно только очень голодным или очень уставшим. Ростбиф оказался нежным, лук – в меру сладким. Райское наслаждение.

Цербер, растерянный от моей позы, явно не знал, что делать. Руки беспомощно висели вдоль тела, потом одна из них непроизвольно поднялась и остановилась в воздухе. Он словно спрашивал разрешения. А затем его пальцы осторожно, почти невесомо, опустились на мои волосы, рассыпанные по его коленям, и потерялись в них.

– Не жуй лёжа, – сказал он, и в голосе проскользнула знакомая ворчливая нотка. – Вредно. Подавишься.

Я проигнорировала его, продолжая с энтузиазмом забивать рот. Между нами всё ещё висела неловкость. То, что произошло несколько часов назад, казалось нереальным – тем, о чём мы ещё не говорили, хотя поговорить нужно было обязательно. Мы оба не понимали, кто мы теперь друг для друга. А приезд моей семьи раньше времени перевернул всё с ног на голову.

Я прожевала первый бутерброд и, не церемонясь, потянулась за вторым.

– Ты такой красивый, – искренне произнесла я, снова глядя на него снизу вверх.

Он удивлённо моргнул.

– Я?

– Ага, – я усмехнулась. – Ты видишь тут кого-то ещё?

– Можно я ещё раз скажу, что ты странная? – осторожно спросил он. – Обычно такие вещи говорят мужчины женщинам, а не наоборот.

– И что? – я откусила кусок сэндвича, чувствуя, как горчица приятно щиплет язык. – Думаешь, я подкатываю к тебе?

Он потерялся. Пальцы в моих волосах замерли, красные глаза расширились, сканируя моё лицо в поисках подвоха.

– Зачем? – спросил он наконец. – Я ведь и так принадлежу тебе. Ты это знаешь.

Что-то внутри меня болезненно сжалось.

– Нет, Цербер, – я аккуратно, стараясь не расплескать кофе, взяла его за руку – ту, что лежала в моих волосах – и переплела наши пальцы. – Ты принадлежишь себе. Даже если этот мир считает иначе.