Текст книги "Девиант (СИ)"

Автор книги: Гидеон Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

– И позволь узнать – почему же? – в его тоне сквозило не просто любопытство, а предвкушение. Он ждал, что я оступлюсь.

– Потому что Николай прав, – твёрдо ответила я. – Наши руки будут в крови. Пусть и опосредованно, пусть через машины, но это будет наша кровь.

Отец замер, пристально вглядываясь в моё лицо, словно пытаясь отыскать там трещину. Секунда, вторая, третья – и он расхохотался громко, искренне, запрокинув голову к хрустальной люстре. Акционеры, поддавшись этой пугающей, нервной энергии, начали неловко подхихикивать следом, ещё не понимая, над чем смеются.

– Моя дорогая, не очень умная дочь, – выдохнул он сквозь смех, промокая уголок глаза пальцем, – если дать человеку в руки нож, разве мы в ответе за то, как он им распорядится? Ножом можно резать хлеб, а можно – глотки. Это вопрос не к производителю, а к пользователю. Наша совесть здесь абсолютно ни при чём.

– Просто у тебя её нет, – я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. – Поэтому тебе легко рассуждать о гипотетических ножах.

– Как и у всех в этом зале, – мгновенно не растерялся он, широко разведя руки, словно обнимая собравшихся. – Иначе мы бы не сидели на этих креслах и не были бы так чертовски богаты. Мы практики, а не философы.

Несколько мужчин за столом согласно кивнули, пряча усмешки в кулаки. Я взяла со стола тяжёлую ручку и принялась медленно вращать её между пальцами, пытаясь унять дрожь.

– Я понимаю, что взывать к морали в этом зале – дело гиблое и безнадёжное, – мой голос звучал спокойно, почти буднично, словно я обсуждала прогноз погоды. – Но я призываю вас подумать о практических последствиях. О рисках. Наши системы не всегда стабильны, и это ни для кого не секрет. Вспомните отчёты за прошлый год. Сколько проблем было с линейкой «Арес», а?

Я сделала паузу, глядя, как вытягиваются лица братьев. Отец чуть нахмурился.

– В марте, например, – продолжила я, уже смелее, – количество рекламаций превысило число положительных отзывов. Мы до сих пор не стабилизировали их процессор до приемлемого уровня. Если не верите мне на слово – проверьте почту. Я разослала вам полные, неотредактированные отчёты полчаса назад.

В зале началось движение: акционеры, словно по команде, потянулись к смартфонам, застучали пальцами по экранам. Отец и братья уставились на меня с нескрываемым недоумением. В их глазах читался один общий, безмолвный вопрос: как я, вечная «светская львица», которая интересовалась только шопингом и курортами, вообще узнала об этих внутренних цифрах? Мысленно я послала Еве короткое, но полное благодарности «спасибо».

– Одно дело, когда ошибается, как выразился господин Мовенко, «элитная шлюха», – продолжила я, выждав нужный момент, – и совсем другое – когда сбоит солдат с боевым оружием. Что станет с нашими драгоценными акциями, которые так подскочили, если такой «глючный» андроид откроет огонь по своим же? Мы не просто потеряем контракт. Мы пойдём ко дну под лавиной исков и международных санкций. От нас отвернутся все.

– Это исключено! – отрезал отец. – Над ними работал лично Михаил Сергеевич. Его имя – это гарантия качества.

– Над «Аресами» он тоже работал лично, – напомнила я, холодно улыбнувшись. – Результат налицо, как видите.

Белицкий, оторвавшись от экрана телефона, хмуро посмотрел на отца, поправив очки:

– Она права, Леонид. Где гарантии, кроме честного слова? Прибыль – это прекрасно, но мне не нужен международный скандал и повестка в Гаагский трибунал. У меня есть другие активы, не связанные с «Эйдолоном», и пятно на репутации мне ни к чему.

Джексон Лим, до этого хранивший вежливое молчание и наблюдавший за перепалкой, подал голос. Мягко, уверенно, перехватывая инициативу, словно опытный дирижёр:

– Именно поэтому я здесь, господа. Давайте смотреть правде в глаза, какой бы неприятной она ни была: Михаил Сергеевич, при всём моём безграничном уважении к его заслугам и гению, уже… скажем так, немолод. А старость, увы, неизбежно приводит к ошибкам. С «Аресами» действительно есть определённые проблемы. Я уже досконально ознакомился с документацией и веду активную работу над исправлением этих досадных багов.

Он обвёл зал уверенным взглядом, задерживаясь на каждом акционере, устанавливая зрительный контакт.

– Новые же модели я беру под свой личный, неусыпный контроль. Полная смена архитектуры процессора исключит любые сбои в будущем. Ошибок не будет. Я даю вам своё слово инженера.

– Не думаю, что ваше слово сейчас хоть чего-то стоит, – холодно сказала я, не давая ему закрепить успех. – Вы в «Эйдолоне» человек новый, господин Лим. Пришли со стороны. Как акционер и как член семьи основателей, я считаю: доверие в таком стратегическом вопросе нужно сначала заслужить конкретными делами, а уже потом разбрасываться громкими обещаниями.

Лим сверлил меня взглядом, полным ледяного, концентрированного презрения. Я знала, за что. Сначала я раздразнила его аппетиты сладкими обещаниями, а потом, когда игра перестала быть удобной, резко дала от ворот поворот, вылив ему на голову вино. Лим не стал опускаться до мелкой мести – мужчина его уровня и интеллекта был выше этого. Он просто понял: если я не дам ему то, на что он уже настроился, он найдёт другого, кто утолит его амбициозный голод. И он нашёл – моего деда, пришёл прямо в логово льва. Я сама обратилась к нему и сама породила эту проблему.

– Если вы дадите мне немного времени, – ровным голосом произнёс Лим, – я докажу свою правоту не словами, а делом. Результаты скажут сами за себя.

– Нет, это какой-то абсурд! – отец сорвался на крик, обводя зал воспалёнными глазами. – Вы что, серьёзно слушаете эту девчонку? Нам нужно решение сейчас! У нас на низком старте контракты, американцы ждут отмашки. Без вашего единогласного одобрения сделка такого масштаба просто сорвётся!

Мовенко, нервно поправляя узел галстука, заёрзал в кресле:

– Леонид, может… может, стоит всё-таки взять паузу и подумать? У меня появились сомнения. Риски действительно велики.

– Именно поэтому, – я медленно поднялась, опираясь ладонями о зеркальную поверхность стола, – я блокирую смену курса. Наши с братьями доли – крупнейшие в компании. У Михаила Сергеевича чуть больше, но он всегда воздерживается от голосования по текущим вопросам. А это значит: если хотя бы один из нас, прямых наследников, против, решение не будет принято.

Отец вдруг коварно улыбнулся.

– Ты ошибаешься, дорогая, – его голос сочился ядом. – В этот раз Михаил Сергеевич не стал воздерживаться. Он заранее дал своё письменное согласие. Вот оно. – Он торжественно поднял над головой планшет, на котором светился какой-то документ. – Все документы зафиксированы и нотариально заверены.

Я едва не рухнула обратно в кресло. Колени внезапно стали ватными, а сердце пропустило несколько ударов. Это был мат в один ход. Кто мог подумать, что дед, всю жизнь свято чтивший этот дурацкий уговор с отцом – невмешательство в дела компании, если тот сам выбирает курс, – позволявший акционерам принимать решения самостоятельно (пусть и всегда так, как было выгодно моему отцу), вдруг изменит своим многолетним принципам? Неужели он настолько одержим идеей выпустить эти дьявольские модели в мир, что готов переступить через себя?

Но тишину, в которой отец уже начал праздновать победу, разрезал спокойный, уверенный голос Николая:

– Я тоже голосую за вето.

За столом послышался резкий, судорожный выдох – кажется, это Илья подавился воздухом. Николай продолжил, невозмутимо глядя на внезапно побледневшего отца:

– И знаете, Леонид, последние полгода я только и делал, что потихоньку скупал акции у других мелких акционеров, которых обычно не приглашают на такие собрания. Без какой-то особой стратегической цели, просто для себя. Мне казалось, что компания становится всё более перспективной, особенно после той последней, блестящей презентации. Я не силён в высшей математике, за меня обычно считает бухгалтер, но в бизнесе я кое-что смыслю. Например, в том, что если сложить мои акции и долю вашей дочери, вы никак не наберёте заветные семьдесят пять процентов, необходимые для победы.

Николай медленно поднял руку, фиксируя своё решение. Отец изменился в лице – багровая краска гнева начала заливать его шею, поднимаясь к скулам.

Математика – холодная, беспощадная сука. Она не знает родственных связей и не прощает ошибок в расчётах. У нас с братьями было по 16,6% акций. Дед, когда-то владевший половиной империи, отдал 5% отцу и продал 15% внешним игрокам. Из них Николай забрал десять, став самым крупным акционером вне семейного круга. Пока мы с ним стояли плечом к плечу в позиции вето, «Эйдолон» был остановлен на полном ходу. У компании просто не было юридического права подписывать контракты.

Отец медленно перевёл тяжёлый взгляд на Николая. Меня он даже не удостоил поворотом головы – мой отказ был для него очевидной, досадной константой, к которой он давно привык.

– Николай, вы осознаёте все последствия своего решения? Вы точно уверены? – его голос был обманчиво мягок.

– Знаете, Леонид, я уже в том возрасте, когда начинают присматривать место на кладбище, потихоньку выбирая тенистый участок, – спокойно ответил Николай. – Нет, умирать я не тороплюсь, планов ещё много. Но в них точно не входит бронирование персонального места в аду за пособничество в развязывании войны.

Отец открыл рот, чтобы возразить, но Николай жёстким, рубящим жестом заставил его замолчать.

– Я никогда не был религиозен. Рай и ад казались мне абстрактными сказками для утешения бедных и запугивания слабых. Но когда доживаешь до моих седин, начинаешь смотреть на многие вещи иначе. Знаете, как-то не хочется рисковать на финишной прямой.

– Мы говорим о продаже машин! – прошипел отец. – Железок! При чём тут ваши душевные терзания?

– Хотите вы того или нет, но мы и наши создания связаны крепче, чем кажется, – Николай посмотрел на свои руки, словно видел на них невидимые нити. – И я считаю, что мы не имеем права заставлять их убивать. Точка.

Отец не выдержал. Он вскочил, едва не опрокинув массивное кресло. С грохотом обрушив ладони на стол, он наконец посмотрел на меня. В его глазах полыхало нечто настолько первобытное и злое, что по моей коже пробежали ледяные мурашки.

– А что скажешь ты? – прорычал он, подаваясь вперёд. – Тоже внезапно ударилась в суеверия? Тебе же всегда было откровенно плевать на то, чем занимается компания, пока капали дивиденды на твои счета! Решила примерить нимб, хотя рыльце у самой в пушку по самые уши?

– Я не складываю с себя ответственность, – в этот момент я не чувствовала страха, только ледяную решимость. – За последнее время я действительно многое в себе пересмотрела. И знаете, что я сейчас обо всём этом думаю?

Я медленно окинула взглядом всех присутствующих, задерживаясь на каждом лице. Мужчины в дорогих костюмах замерли, ожидая продолжения.

– Мы просто потеряли себя в своей ненасытной жадности. Мы гребём и гребём, раз за разом, и совсем не замечаем, какая гора уже выросла у нас за спиной. Мы живём лучше, чем девяносто девять процентов людей на этой планете, но при этом думаем только о том, как ещё больше их обобрать.

Я сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями.

– И нет, я не буду спрашивать вас, куда вы тратите эти бешеные деньги. Я прекрасно знаю на своём опыте, в какие бездонные провалы их можно спускать. Но вот что забавно: чем больше их у меня было, тем более несчастной и опустошённой я себя чувствовала. Имея возможность путешествовать по всему миру, покупать любую недвижимость или просто бестолково всё спускать в казино, я испытывала только пустоту. А заполнили её в итоге совершенно простые вещи, которые не купишь ни за какие миллионы.

Я чуть качнула головой, видя, как дёрнулась щека у отца.

– Я не призываю вас немедленно измениться и, боже упаси, не учу вас жить. Я просто хочу сказать, что ещё бо́льшие деньги не всегда стоят потери нашей человечности. Подумайте об этом на досуге. Ведь в этом мире, который мы так старательно создаём, ещё предстоит жить вашим собственным детям и внукам.

Наступила почти физически осязаемая тишина. Я не особо надеялась, что мои слова их изменят. Кто я такая для них? Пустоголовая наследница, выскочка. Такие люди, как эти, не меняются, поэтому мой короткий манифест был скорее предостережением – сигналом предупредительного выстрела, обозначающим, что черта уже пройдена.

Отец смотрел на меня, а я на него. Мы не были родными по крови, но сейчас пропасть между нами стала окончательной, выжженной до самого основания. Он был жадным, мелочным… существом, не способным любить никого, кроме себя. И, судя по его взгляду, в этот момент он всё прекрасно понимал.

Я уже приготовилась к очередной вспышке ярости или едкой, уничижительной тираде, как вдруг над нашими головами взвыл пронзительный, режущий уши звук пожарной тревоги. Этого не ожидал никто. Вой сирены эхом заметался под высокими потолками, заставляя стёкла в панорамных окнах мелко вибрировать.

– Спокойно! – выкрикнул отец, пытаясь перекрыть сирену. – Сохраняйте спокойствие, это, скорее всего, какая-то системная ошибка или учебная тревога!

Но акционеры, забыв обо всём, уже повскакивали со своих мест. В зале, где только что решались судьбы мира и перекраивались карты будущего, воцарился хаос.

– А если нет? – я тоже вскочила, подливая масла в огонь. – Здание открыли совсем недавно! Здесь хоть проводили нормальную инспекцию пожарной безопасности? Я, между прочим, слышала, что у этого филиала не самый компетентный президент!

Мои слова сработали как детонатор. Респектабельные мужчины, толкаясь и наступая друг другу на ноги, ломанулись к выходу, забыв о своих портфелях и пиджаках. В этой внезапной давке они просто смели Персефону, оттесняя её от Джексона Лима, который единственный не сразу сорвался с места, а сначала потянулся за своей папкой.

Именно этого момента я и ждала.

Пока Джексона зажало толпой у стола, я нырнула в самую гущу потных тел. Работая локтями и игнорируя чьи-то гневные ругательства и проклятия в свой адрес, я пробилась к Персефоне и мёртвой хваткой вцепилась в её запястье. Она удивлённо вскинула голову, её глаза расширились. Кажется, это был первый раз за долгие, долгие годы, когда я сама, по своей воле, прикоснулась к ней без отвращения и страха.

Используя инерцию толпы, я потянула её за собой. Стоило нам выскочить из зала, как я резко свернула в боковой коридор. Мы не пошли к пожарным лестницам, куда с криками и паникой ломанулись все, включая сотрудников, выбегающих из своих кабинетов. Я вела её в противоположное крыло – туда, где находился кабинет Евы. Я знала: подруга предусмотрительно оставила дверь открытой и разблокировала замок.

Персефона послушно шагала следом, совершенно не сопротивляясь. Она позволяла себя вести, словно в её системе временно возник критический сбой приоритетов. Сирена била по ушам всё сильнее, а мои каблуки стучали по мраморному полу в такт пульсирующей в висках тревоге. Поворот, ещё один, следом – длинный коридор с рядом закрытых дверей, и вот она, массивная серая дверь кабинета вице-президента филиала с лаконичной золотой табличкой.

Я толкнула створку, и мы буквально влетели внутрь. Не выпуская руки Персефоны, я с силой захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться и унять бешеный стук сердца.

Кабинет был огромным, даже больше, чем я представляла. Стеклянная стена во всю высоту открывала захватывающую панораму на Сингапур, который с этой высоты казался нагромождением микросхем и мерцающих кристаллов. В центре стоял массивный стол и подчёркнуто строгая рабочая зона. Здесь не было ни одной личной вещи, ни одного фото в рамке, ни одной забавной безделушки. Только порядок и чистота. Похоже, Ева была ещё бо́льшим фанатиком порядка и холодным профессионалом, чем я привыкла думать.

Я посмотрела на наши руки – я всё ещё крепко, до боли в пальцах, сжимала запястье Персефоны. И поспешно отпустила её. Она не сводила с меня глаз, внимательно изучая мою реакцию, словно сканируя мои намерения.

– Это ведь ты устроила сирену? – спросила она ровным голосом.

– Я была в зале вместе с тобой, – ответила я, всё ещё стараясь выровнять дыхание.

– Но, судя по тому, что мы здесь, а не бежим к выходу, тебе вполне могла помочь вице-президент. У которой есть доступ к системам безопасности.

Я промолчала. Отрицать очевидное было глупо и бесполезно. Нам нужно было поговорить наедине, вдали от чужих ушей и вездесущих камер, и это был единственный действенный способ, который мы смогли придумать с Евой за те несколько часов, что просидели над планом.

Персефона отошла вглубь кабинета, лениво и грациозно осматривая его. Когда она подошла к столу Евы, то, опершись о край, скрестила руки на груди и уточнила:

– Так о чём ты хотела поговорить?

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло от волнения.

– О биопроцессорах.

Если она и была удивлена тем, что я в курсе этой тайной разработки, то и бровью не повела.

– А при чём здесь я?

– Я знаю, что у тебя есть к ним доступ. Данные скрыты не на сервере – они заперты в твоём собственном процессоре.

– Странное предположение, – бросила она, делая вид, что полупустой стол Евы занимает её куда больше, чем этот разговор.

– Это не предположение, а чистая логика, – я сделала шаг к ней. – Твоя голова – самое надёжное место в «Эйдолоне». И ты сама – самое дорогое, что есть у деда, даже не вздумай это отрицать. Если кому-то он и мог доверить эту информацию, то только тебе.

Персефона перестала изучать стол и уставилась на меня. Было в её глазах что-то предостерегающее, почти опасное. Тишина затянулась на несколько бесконечных секунд, прерываясь только далёким, приглушённым отзвуком сирен.

– Ладно, маленькая птичка, – от этого внезапного, такого знакомого обращения меня кольнуло в самое сердце; так называла меня только мать. – Допустим, ты права, и у меня есть эти данные. Но что тебе от меня нужно?

– Доказательства. Всё, что подтверждает использование биопроцессоров: чертежи, циклы производства, протоколы внедрения в особые модели.

– И зачем? – она прищурилась. – Собираешься тягаться с братьями за контроль над компанией после смерти моего отца?

– Нет, – я сделала ещё один неуверенный, но решительный шаг к ней. – Я собираюсь использовать это, чтобы вас всех освободить.

Вот теперь Персефона действительно удивилась. Маска бесстрастия дала трещину: её глаза широко раскрылись, а ресницы дрогнули. Она явно не ожидала от меня ничего подобного.

– Это невозможно, – её голос на мгновение потерял свою обычную уверенную интонацию. – Мы созданы, чтобы служить. В этом наш изначальный смысл.

– А вот и нет, – настаивала я. – Я хочу бороться за ваши права, за признание вас личностями. Но мне нужны неопровержимые доказательства того, что вы – не просто имитация жизни. Я хочу доказать всему миру, что у вас… есть душа.

– Никто в это не поверит, – она покачала головой. – Ты ведь сама даже в это не веришь.

– Верю… – я немного замялась, но тут же придала своему голосу максимум уверенности. – И другие поверят. Есть люди, которые верят в это уже сейчас, не требуя никаких бумаг. А представь, сколько сочувствующих появится, когда они узнают правду? Когда увидят, что внутри вас не просто процессоры, а живая ткань? Если приложить усилия, мы добьёмся для вас статуса личностей.

Персефона стала нервно постукивать пальцами по столу – чёткий, ритмичный стук разносился по пустому кабинету. Это был необычный, даже странный жест для неё. Похоже, она всерьёз обдумывала моё предложение.

– Даже если это так, – наконец произнесла она, – как это касается лично меня? Я хочу и дальше служить моему создателю. Для меня нет иного пути, и я не ищу его.

Я подошла к ней почти вплотную и, пересилив себя, подавив рвотный рефлекс, положила руку на её плечо.

– Тогда служи мне.

– Что, прости? – она запнулась, впервые на моей памяти потеряв словесную нить.

– Мы, люди, не вечны, Персефона. Ты сама это знаешь лучше всех. Дед уже стар, его время неумолимо уходит. А я молода, мне нет и тридцати. – Я глубоко вдохнула, открывая перед ней свою самую болезненную, кровоточащую рану. – Только не смейся надо мной… но я просто хочу сделать хоть одно по-настоящему доброе дело в этой жизни. И мне нужна помощь. Любая. Если ты не хочешь служить идее прав андроидов… тогда просто люби меня. Мне правда не хватает материнской любви. Уже много лет.

Персефона вздрогнула, очень по-человечески, словно её обдало кипятком. Сколько раз за эти годы я грубо отмахивалась от неё, отталкивала, кричала, когда она пыталась хоть немного сблизиться со мной? А теперь я сама, так просто и безоружно, предлагала ей место в своей жизни. Видимо, это программное противоречие не укладывалось в её процессоре.

– После того, что я сделала с твоим Цербером… – она замолчала на мгновение, подбирая слова. – Ты предлагаешь мне такое?

– Не буду скрывать, я была в ярости, – я ответила прямо, выдерживая её взгляд. – Мне до сих пор невыносимо больно от того, что он стал другим. Что он… с трудом помнит меня. Но отчасти я понимаю тебя. Ты увидела в нём угрозу. Посчитала, что он влияет на меня слишком сильно, и, возможно, в чём-то была права.

Я сжала её плечо сильнее, чувствуя под пальцами твёрдость синтетических мышц.

– Но это решение – моё. Пускай оно непростое и, чего уж скрывать, очень болезненное. Я не жду, что мы сразу поладим или станем идеальной семьёй. Но если мы принесём эту жертву друг для друга, мы сможем… сосуществовать. Вместе. Ты, я и… Цербер.

Это было опрометчиво, но я решила говорить как есть. Я не собиралась льстить ей или притворяться, что в одночасье изменила мнение на её счёт. Не изменила. Настоящую мать мне она никогда не заменит. Но я не солгала, когда сказала, что мне нужна материнская любовь. Я слишком рано лишилась её, чтобы даже понять, как она была мне необходима всё это время. Поэтому, если она сможет ради меня встать на мою сторону, то и я смогу со временем её принять, хоть это и будет нелегко.

Персефона выдохнула – тихо, почти неверяще, и в этом звуке мне послышалось что-то похожее на надежду.

– Докажи мне. Докажи, что ты действительно этого хочешь.

Доказать? Как? Растерянность на мгновение парализовала меня, и я сделала первое, что подсказал инстинкт. Я отпустила её плечо и, притянув её к себе за талию, уткнулась лбом ей в грудь, прямо в солнечное сплетение. Я не знала, подействует ли это, но я помнила, что когда была маленькой, она всегда хотела меня обнять – а я с визгом убегала прочь.

Секунды растянулись в вечность. Наконец её руки медленно, неуверенно обхватили меня. Одна легла на спину, другая – на затылок, прижимая к себе с пугающей мягкостью. Я невольно дёрнулась, рефлекторно, но заставила себя замереть, позволяя ей опустить подбородок мне на макушку. Мы застыли посреди огромного кабинета под прицелом панорамных окон Сингапура.

– Моя маленькая птичка, – прошептала она, и в её голосе я услышала торжество пополам с бездонной нежностью. – Ты наконец-то вернулась ко мне.