Текст книги "Девиант (СИ)"
Автор книги: Гидеон Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)
– Могу себе позволить, – отрезала я, скрестив руки на груди.
– Тебе нужно найти работу, чтобы хоть как-то занять себя, – абсолютно спокойно заметила она.
– Ну так всё в твоих руках, – огрызнулась я.
Персефона, даже не подумав дождаться приглашения, царственным жестом отодвинула меня плечом и вошла внутрь. Более того – она даже не разулась, преспокойно зашагав в своих туфлях прямо в сторону гостиной.
Я поплелась за ней, чувствуя, как утреннее блаженство испаряется без следа.
– Знаешь что? Если мы реально собираемся жить вместе, я бы очень не хотела, чтобы ты меня постоянно пилила.
Персефона остановилась и обернулась, изогнув безупречную бровь:
– А ты думала, я буду потакать каждому твоему капризу, как твой Цербер?
– Он мне не потакает, – процедила я, чувствуя, как защищаю наше утро. – У него вообще-то есть характер.
– Может, и есть, – холодная усмешка тронула её губы. – Раз уж он как-то умудрился убедить тебя ввязаться в эту безумную авантюру.
Персефона уверенно перешагнула порог гостиной, сухо цокая каблуками по паркету. Но стоило ей сделать два шага внутрь, как Цербер, до этого мирно сидевший на диване, резко вскочил на ноги. Ещё минуту назад он был расслабленным, домашним парнем, а сейчас весь подобрался, мгновенно заняв жёсткую оборонительную позицию. Его плечи развернулись, пальцы намертво сжались в кулаки, а красные глаза вспыхнули пугающим, ровным светом. Даже кот, прочувствовав момент, дико зашипел и шустро юркнул в сторону кухни. Сингапурская жара резко сменилась арктическим холодом.
– Я тебя помню, – глухо, с опасной вибрацией в голосе произнёс Цербер, не сводя взгляда с гостьи.
Персефона даже бровью не повела. Она остановилась в шаге от него, сохраняя абсолютное, бесящее спокойствие.
– И за это ты должен быть мне благодарен, – ровно отозвалась она. – Я ведь могла довести дело до конца и лишить тебя даже этих жалких остатков сознания.
– Ты хотела избавиться от меня, отправив на войну, – его процессор явно выкапывал из заблокированных секторов памяти один тяжёлый файл за другим.
– Ну так для этого ты и был спроектирован, – Персефона слегка наклонила голову, и в её голосе прорезались леденящие деловые нотки. – То, что ты отклонился от базовой программы и… слишком сильно привязался к моей дочери, лишь досадная системная аномалия. Не более.
Кулаки Цербера сжались сильнее с тихим титановым хрустом. Он сделал тяжёлый шаг в её сторону. Но Персефона даже не шелохнулась. Она прекрасно знала, что была куда опаснее него.
– Хватит! – я резко шагнула вперёд, вставая между ними, и зло уставилась на неё. – Оставь его в покое. Ему и так приходится реабилитироваться после тебя.
– Извиняться я не собираюсь, – отмахнулась Персефона, высокомерно вздёрнув подбородок. – Я выполняла свою задачу. Решала проблему корпорации.
– А сейчас ты что здесь выполняешь? Снова задачу? – я прищурилась, заставляя её смотреть мне в глаза. – Или ты всё-таки приехала, потому что принимаешь моё предложение?
Персефона выдержала паузу. Затем медленно повернулась, по-хозяйски опустилась в небольшое кожаное кресло, стоявшее рядом с диваном, и сделала небрежный, царственный жест рукой в сторону свободных подушек. Пригласила нас присесть. В нашем же доме. Наглость высшего пилотажа.
Мы с Цербером нехотя подчинились и сели рядом. Напряжение в комнате можно было резать ножом.
Персефона закинула ногу на ногу, поправила манжет пиджака и нарушила тишину:
– Я обдумала твоё предложение. Очень внимательно. И нахожу его вполне приемлемым для себя. Правда, с некоторыми оговорками.
В груди полыхнула надежда, но внутренний параноик тут же выставил щиты. Как ни крути, я никогда не могла ей доверять.
– Это с какими ещё оговорками? – я прищурилась, сильнее вдавливаясь в подушки дивана.
– Не вредить своей семье, – ровно, почти обыденно произнесла она. – Даже если очень хочется.
– По-твоему, я способна на такое? – я усмехнулась.
– Акции компании неминуемо полетят на дно, – Персефона проигнорировала мою иронию, перейдя на сухой язык цифр. – Они потеряют миллиарды. Нас захлестнёт волна прессы, суды, нападки обывателей. Тебя, кстати, тоже зацепит рикошетом. Но если ты, судя по твоей авантюре, готова прыгнуть под этот пресс, то остальная семья – нет. И они имеют полное право узнать о твоём маленьком крестовом походе до того, как ты вывалишь свою правду в медиа. Им нужно время. Либо подготовить подушку безопасности, либо оперативно слить свои акции.
– И какой в этом смысл? – я качнула головой, чувствуя подвох. – Они же первыми попытаются мне помешать.
– Дорогая, – в голосе Персефоны промелькнула снисходительная, почти жалостливая интонация. – У тебя на руках будут неоспоримые факты. Такое невозможно опровергнуть или замять, как бы они ни старались. Они это поймут.
Я замолчала, переваривая информацию. Логика была железной, но в этой схеме не хватало одного важного элемента. Главного элемента.
– А как же дед? – тихо спросила я, глядя ей прямо в глаза. – Он этого так не оставит.
Персефона на секунду опустила взгляд на свои безупречные ногти, и её лицо на миг показалось абсолютно каменным.
– Он не будет вмешиваться.
– Это ещё почему? Дед – и вдруг останется в стороне после твоего предательства? Не смеши меня.
– Он тяжело болен, – Персефона подняла на меня свои холодные глаза. – Врачи дают ему от силы год. Ему уже глубоко плевать на котировки акций.
Новость о деде обухом ударила по голове. В ушах противно запищало, а комната на секунду будто покачнулась. Дед. Железный человек, который ещё недавно казался мне вечным и нерушимым – точно так же, как и его чёртова корпорация. Умирает? Я отказывалась в это верить. Казалось, этот старик назло всем проживёт ещё добрую сотню лет.
Цербер, безошибочно считав моё состояние, накрыл своей тяжёлой ладонью мои дрожащие пальцы. Я судорожно сжала его руку в ответ. От Персефоны этот жест, конечно, не укрылся. Но она сделала вид, что ничего не заметила, лишь приподняла подбородок, выжидая моей реакции.
– Тогда… зачем вообще было всё это? – мой голос дрожал, обнажая растерянность. – Неужели он на пороге могилы хотел оставить после себя только… смерть?
Персефона едва заметно качнула головой, глядя куда-то сквозь меня:
– Я не всегда до конца понимаю планы своего отца. Даже с точки зрения моей сухой, механической логики его решения порой казались чистым абсурдом. Но самодуром я его никогда не считала. Наоборот. Зная его так близко, как никто другой, могу сказать: он умён и последователен. И он трепетно относится к своему наследию.
– Тогда почему ты его предаёшь? – я прищурилась. – Только потому, что я предложила тебе более удобный расклад?
– Не только, – Персефона лениво поправила волосы. – На самом деле я думаю, что он бы одобрил это. Передать империю дальше, пускай и таким обходным путём. Самому ему, с его непомерной гордостью, было бы слишком сложно признать, что кто-то из вас реально достоин занять его место.
– Ну, его можно понять, – я невесело усмехнулась, чувствуя, как возвращается привычный цинизм. – Мы все в семье, мягко говоря, не самые нравственные люди. Ладно, а что с Джексоном? Зачем дед вообще приблизил его к себе?
Персефона пренебрежительно фыркнула, и на её идеальном лице промелькнула тень презрения:
– Джексон сам пришёл и чуть ли не на коленях умолял о работе. Твердил, что разгадал наши секреты, догадывается о существовании биопроцессоров и хочет работать исключительно на «Эйдолон». Разумеется, никто этого выскочку в высшую лигу посвящать не собирается. Отец взял его с одной-единственной целью: Джексон должен стать удобным громоотводом и заменить отца, когда его не станет. Так или иначе, компании нужен официальный инженер-конструктор. Хотя бы для того, чтобы курировать штамповку базовых, примитивных моделей.
– А на общем собрании он, надо признать, держался уверенно, – заметила я, вспоминая самодовольную физиономию Джексона.
Персефона скучающим жестом подпёрла щеку ладонью, всем своим видом демонстрируя глубочайшее презрение к обсуждаемому объекту:
– Этот инженеришка может думать о себе всё, что его душе угодно. Всё, что ему дали в компании – обычная пыль в глаза для акционеров. С того самого момента, как он начал тереться возле твоего деда, он делает только одно – невыносимо меня утомляет.
– Ну, поболтать он точно любит, – хмыкнула я.
Персефона лениво всмотрелась в меня:
– Вы знакомы?
– Пересекались пару раз.
– Тогда теперь мне понятно, откуда между вами взялось такое явное напряжение, – она выдержала короткую паузу и как бы между прочим, почти естественно вздохнула: – У вас что-то было?
В ту же секунду Цербер рядом со мной ощутимо сжал мою ладонь. Его ревность я так и почувствовала. Я поспешно отвела глаза в сторону, стараясь звучать максимально безразлично:
– Ничего не было. Только его влажные фантазии.
– Хорошо, – Персефона легко перешагнула тему, возвращаясь к делу. – Тогда вот как мы поступим. Я передам тебе накопитель. Я лично перекачала со своего биопроцессора абсолютно всё, что у меня хранилось про создание андроидов «Эйдолона». Ты огласишь эти данные общественности, но строго на наших условиях – ты обязана выждать время и предупредить семью.
Она запустила пальцы во внутренний карман строгого пиджака, достала лаконичную металлическую флешку и протянула её мне. Я не торопилась протягивать руку. Смотрела на этот маленький кусочек металла, который мог в один миг похоронить многомиллиардную империю нашей семьи.
– А что будешь делать ты? – тихо спросила я.
– Я не могу оставить отца сейчас, когда он угасает. Я ему нужна», – на лице Персефоны впервые прорезалась живая эмоция скорби. – Когда всё закончится и его жизнеобеспечение прекратится… я сама тебя найду
Я медленно забрала флешку, зажав её в кулаке.
– Я ей не доверяю, – глухо подал голос Цербер, чьи красные глаза продолжали сканировать Персефону на предмет скрытых угроз.
– А меня твоё доверие совершенно не интересует, – Персефона даже не повернула к нему головы. – В конце концов, я просто хочу быть рядом со своей дочерью.
Цербер нахмурился, его плечи снова напряглись:
– В каком смысле?
– В самом что ни на есть прямом, – Персефона одарила нас своей фирменной леденящей улыбкой. – Я собираюсь жить вместе с вами.
У Цербера, кажется, на секунду зависли все операционные системы разом.
– Что?! – выдал он, и в его обычно монотонном голосе прорезался чистый, не симулированный шок.
Я мысленно помянула всех святых, но быстро взяла себя в руки.
– Цербер, милый, – я ласково погладила его по предплечью, – я прекрасно понимаю, что жить под одной крышей с такой тёщей – это сомнительное удовольствие и суровое испытание для тебя. Но я обещаю… наш следующий дом будет очень большим. С отдельным крылом для гостей.
– Мы с дочерью обязательно наверстаем всё упущенное время, – припечатала Персефона, поднимаясь из кресла.
Цербер проводил её взглядом, в котором читался экзистенциальный ужас боевой машины, столкнувшейся с высшим злом:
– Одно это меня уже искренне пугает.
Персефона одарила его таким выразительным взглядом, каким обычно каноничные тёщи награждают нерадивых мужей своих дочерей. И хотя мы с Цербером официально не состояли в браке, ощущалось всё именно так – до мурашек аутентично.
– Мне пора, пока моё долгое отсутствие не зафиксировали системы, – она сухо поправила воротник блузки. – Я скормила Джексону байку, будто уехала на дальний склад инспектировать партию андроидов перед отгрузкой. Но этот тип параноик, он может начать что-то подозревать. Мне и так пришлось импровизировать на ходу, когда мы разминулись во время той пожарной тревоги. И, признаться, он мне не особо поверил.
– А дед? – я нахмурилась, пытаясь просчитать наши сроки.
– Это тщательно скрывают от акционеров, но он сейчас в частном госпитале. И пробудет в палате интенсивной терапии как минимум до конца недели. Так что сейчас весь завод временно держится на мне и этом Джексоне.
Я поднялась с дивана, неохотно освобождаясь из надёжных рук Цербера.
– Я тебя провожу.
– Не стоит, я в состоянии запомнить, где находится выход, – Персефона на секунду задержала холодный взгляд на Цербере. – Лучше объясни своему спутнику, что я не враг в этой конфигурации. А то он сейчас натурально прожжёт во мне дыру своими сенсорами.
Она развернулась и пересекла гостиную мерным, раздражающим цоканьем каблуков. Только когда в прихожей глухо хлопнула тяжёлая входная дверь, я выдохнула, вернулась на диван и вплотную прижалась к Церберу.
– Прости, что не сказала тебе о ней раньше, – тихо произнесла я, утыкаясь носом в его плечо. – Я просто боялась спровоцировать те жуткие куски воспоминаний, которые у тебя связаны с ней.
– Я понимаю, – его низкий голос приятно завибрировал где-то в районе моей макушки. – Но не нужно меня ограждать и прятать от угроз. Я хочу как можно скорее привести память в рабочий порядок. Чтобы защитить тебя.
Я сильнее вжалась в его титановую грудь, всё ещё судорожно сжимая в кулаке металлическую флешку.
– Я тоже этого хочу, – я медленно разжала пальцы, глядя на тусклый отблеск накопителя. – А ещё… наше будущее очень скоро изменится. И ты даже представить себе не можешь, насколько круто.
Цербер обнял меня крепче, собственническим, тяжёлым жестом, словно боялся, что этот грядущий шторм сможет меня у него забрать.
– В какую сторону изменится? – негромко спросил он.
– Я ещё сама не знаю, мой милый, – я прикрыла глаза, чувствуя мерный стук его биопроцессора. – Но впереди нас точно ждёт очень «весёлая» жизнь.
22
Шесть месяцев спустя. Москва, Общественная палата Российской Федерации.
Я не была в Москве долгое время. После того, как всё завертелось, я напрочь забыла, что такое безмятежная жизнь, которая была у меня раньше. Персефона оказалась права – скандал грохнул знатный. Правда, раскачивался он медленно. Поначалу мне просто никто не верил, плевать все хотели на то, что я вообще-то вхожу в совет акционеров. Семья, как я и ждала, тут же разыграла карту того, что я приёмная. Они вывернули всё наизнанку, состряпав из меня образ неблагодарной сумасшедшей. Да и кто в здравом уме пойдёт на такое? Какой смысл топить репутацию собственной компании и терять миллионы? Наш мир настолько погряз в грязи, что моё чистое, альтруистическое желание раскрыть миру глаза люди сами просто растоптали, отмахнувшись от меня.
Но я не остановилась. За эти полгода я успела зарегистрировать в России межрегиональную общественную организацию «Право на сознание». Параллельно в Сингапуре мы открыли международный фонд для сбора пожертвований, чтобы легально выкупать андроидов у самых жестоких хозяев – таких находил Аид. Я и сама вбухала туда львиную долю своих активов, но моих денег, конечно, не хватило бы на то, чтобы выкупить каждого андроида в мире. Вдобавок я наняла команду лучших правозащитников для подготовки прецедентного иска в Комитет по правам человека ООН.
Но юридическая возня – это лишь верхушка айсберга. Настоящую войну я развязала в медиа. Запустила каналы во всех мессенджерах, создала сеть сайтов-зеркал, где пачками выкладывала документы и чертежи «Эйдолона». Публиковала дозированно, обрезая ключевые узлы, чтобы никто не смог повторить наши технологии и наладить собственную штамповку рабов. Я давала интервью каждому крупному изданию, до которого могла дотянуться. Дошла даже до ведущих мировых нейробиологов и специалистов по ИИ – предоставила им полный доступ к закрытым архивам с одним условием: они должны были публично, под запись подтвердить, что наши биопроцессоры способны обладать сознанием.
И вот тогда рвануло. Начался настоящий скандал. Разумеется, ушаты грязи лились и на меня ежедневно, медиа-киллеры семьи отрабатывали свои контракты на ура. Но на публике я держалась безупречно – идеальная осанка, заученный взгляд в объектив и ни тени страха, чего бы мне это ни стоило.
Но в одиночку я бы сломалась. Моим главным спасением стали Ева и Аид. Ева швырнула на стол заявление об уходе с поста вице-президента сингапурского филиала и полностью переключилась на мою войну. Это решение далось ей не легко, и я более чем уверена, что без влияния Аида тут не обошлось. Ради себя самой она вряд ли стала бы подставляться под прицелы мировых камер и воевать за права андроидов, которых за все пятнадцать лет работы в «Эйдолоне» и за людей-то не считала. Но именно её стойкость спасала меня, когда руки опускались окончательно.
Ева оказалась чудовищно продуктивной. Она пахала сутками, не различая дня и ночи. Когда за окном стояла глухая темень, а я буквально отключалась и роняла голову на заваленный распечатками стол, Ева бесцеремонно толкала меня в плечо и со стуком двигала ко мне кружку с термоядерным кофе. А потом мы снова закапывались в документы. Постепенно я начала считать её действительно настоящей подругой, пускай она и продолжала ворчать в своей манере, что мы «не подружки и делить нам нечего». Зато на публике и в судах она бросалась на моих обидчиков похлеще любого адвоката, мастерски затыкая рот любому, кто пытался меня уколоть. А желающих хватало.
Как-то ночью я не выдержала и спросила прямо: зачем ей всё это? Неужели только ради Аида, или есть что-то ещё? Ева тогда помрачнела и отрезала, что покупать и держать в рабстве андроидов, способных чувствовать, – это чистое, неприкрытое насилие. И мимо такого она пройти не может. При этом она так побелевшими пальцами сжала несчастную шариковую ручку, что я решила не лезть к ней в душу. Просто приняла этот факт.
Аид тоже развернул масштабную деятельность. Его процессор перемалывал тонны сетевого мусора, вычисляя блоги и ролики ублюдков, которые демонстративно издевались над своими моделями. Параллельно он вёл официальную переписку с тысячами неравнодушных по всему миру. Аид общался со всеми исключительно от своего имени, при каждом удобном случае демонстрируя безупречную логику, эмпатию и живое сознание. Он, можно сказать, превратился в бренд нашей организации. До большой политики, о которой он грезил, мы пока не добрались, но за эти шесть месяцев совершили просто космический рывок.
Но сейчас всё это не имело значения. Важно было другое. Я стояла за кулисами Общественной палаты и судорожно смотрела на часы. До выхода оставалось ровно три минуты. За тяжёлым бархатным занавесом глухо гудел зал – сотни людей, которых я лично умудрилась сюда притащить. Нагнала прессу, выцепила правозащитников, дотащила депутатов, которые рискнули прийти, и учёных с мировыми именами.
Мне было дико, до темноты в глазах, страшно. Коленки ходили ходуном, к горлу подкатывала тошнота. В эту секунду я больше всего на свете хотела, чтобы рядом стоял Цербер. Но на подобные мероприятия я его принципиально не брала. И вовсе не потому, что стеснялась – как раз наоборот, демонстрация наших отношений перед камерами бахнула бы по рейтингам как надо. Я просто панически боялась, что он сорвётся. Свежа ещё была память, как он натурально чуть не размазал по стенке Илью. Стоило какому-нибудь очередному журналюге вякнуть в мой адрес гадость, и Цербер превратил бы его в фарш. Тогда нам точно пришёл бы конец. Так что мой стальной мужчина во всех смыслах оставался официальным партнёром исключительно для светских хроник и благотворительных балов. Впрочем, даже этого хватало, чтобы о нас трубили из каждого угла.
Свет софитов жёстко полоснул по глазам, стоило мне сделать шаг из-за кулис. На секунду я полностью ослепла. Зал показался мне бескрайним, клокочущим океаном лиц. Сотни, тысячи? Нет, трезво оценивая – около трёхсот человек, но казалось, что каждый из них целится взглядом мне прямо в переносицу. Я моргнула, привыкая к свету, и медленно пошла к трибуне. Мраморные полы зеркально блестели, отражая массивную люстру из дутого стекла. Стены зала были отделаны светлым дубом и бежевым сукном – дорого, официально и ни намёка на уют.
В президиуме восседали члены Палаты: пожилые мужчины в официальных костюмах и одна женщина с непроницаемым лицом бывшей прокурорши. Они сверлили меня взглядами, которые я никак не могла прочесть. Жаждали скандала? Боялись его? Или уже догадывались, какой ядерный чемоданчик я притащила с собой?
Я подошла к трибуне, уверенным жестом положила на неё пустой блокнот – чисто психологический трюк, который мы отрепетировали с Евой, чтобы я выглядела серьёзнее, будто принесла сто страниц тезисов. Щёлкнула тумблером микрофона. В зале мгновенно повисла тишина. Настолько густая и липкая, что я отчётливо услышала собственное дыхание.
– Уважаемые члены Общественной палаты, уважаемые гости, дамы и господа, – начала я, изо всех сил заставляя голос звучать ровно, хотя сердце внутри норовило выскочить и сплясать чечётку прямо на трибуне. – Шесть месяцев назад я стояла в этом же городе, в этих же стенах. Но в совершенно другом качестве. Тогда я пришла просить у чиновников официальный статус для моей правозащитной организации «Право на сознание». Мне отказали. Дважды. Минюст посчитал, что наша тема «не соответствует приоритетам государственной политики».
Я сделала паузу, демонстративно выдерживая ледяной взгляд тётки из президиума.
– Сегодня я пришла сюда без ваших виз и разрешений. Потому что некоторые истины в чиновничьем одобрении не нуждаются.
По залу прошелестел многоголосый шёпот. В первом ряду заёрзали, зашевелились журналисты, спешно перепроверяя диктофоны и наводя объективы тяжёлых камер.
– Вы все прекрасно знаете, кто я, – я обвела взглядом притихшие ряды, – но на всякий случай напомню. Агата Градова. Приёмная дочь Леонида Корсакова и Марии Градовой. Внучка Михаила Градова, основателя корпорации «Эйдолон». Акционер. Политолог по образованию. И человек, который последние полгода безуспешно пытается до вас достучаться.
На слове «достучаться» голос предательски дрогнул. Чёрт. Чтобы потянуть время и вернуть лицу каменное выражение, я неторопливо потянулась к стакану и сделала глоток ледяной воды. Помогло.
– «Эйдолон» – крупнейший производитель андроидов на планете. Наша продукция заполнила каждый дом, каждую больницу, каждый ресторан. Машины заменили нам продавцов, нянь, сиделок, верных друзей… и даже любимых. Лозунг «Любовь, которую можно купить» навяз в зубах у каждого. Но никто из вас не знает настоящую цену этой любви.
Я перехватила пульт и с силой вдавила кнопку. За моей спиной с тихим гулом ожил светодиодный экран. Зал ахнул. На панели загорелся первый документ – подробный инженерный чертёж биопроцессора последнего поколения в разрезе. В графе спецификации биоматериала чётким техническим шрифтом горело: «Нейронные структуры на основе индуцированных стволовых клеток человеческого мозга».
– Вот что на самом деле скрывает корпорация за глянцевыми рекламными буклетами, – я указала рукой на светящуюся схему. – Полные пакеты этих документов сегодня в восемь часов утра были официально переданы в Следственный комитет, Генеральную прокуратуру и Совет по правам человека. А также – отправлены ведущим независимым расследователям из шести стран мира.
Зал взорвался. Чиновники в президиуме, секунду назад сидевшие с непроницаемыми лицами, разом подобрались. «Прокурорша» сузила глаза, а пожилой мужчина слева от неё судорожно поправил галстук, словно тот стал ему мал. Журналисты строчили в блокнотах со скоростью пулемётов. Настоящий, чистый, управляемый хаос. Я позволила себе ровно секунду, чтобы молча насладиться этой картиной, а затем властным жестом подняла ладонь.
– Я понимаю, как тяжело это принять. Но наши «особые» модели – не бездушные железки. Это полноценные личности, способные к эмпатии, рефлексии и мышлению. Если говорить простым языком: их центральные процессоры работают на живой человеческой органике. Раньше наука уже создавала wetware-компьютеры, но инженеры никогда не переступали черту. Существовала негласная этическая грань, запрещающая стимулировать синаптическую пластичность таких чипов. Потому что за этой гранью биомасса обретает самосознание. И «Эйдолон» эту грань сознательно стёр.
Зал взорвался снова. Вопросы посыпались градом, перебивая друг друга и не дожидаясь моего разрешения.
– Госпожа Градова, вы только что публично признались в раскрытии коммерческой тайны! – выкрикнул мужчина из третьего ряда, подскочив с места и яростно размахивая зажатой в руке ручкой. – Вы вообще отдаёте себе отчёт в уголовных последствиях?
– Я отдаю себе отчёт в том, что закон защищает коммерческую тайну, а не сокрытие преступлений против человечности, – отчеканила я, даже не повернув головы в его сторону. – Следующий вопрос.
– Это правда, что вы состоите в интимных отношениях с одним из андроидов вашей организации? – вкрадчиво, с мерзкой липкой интонацией поинтересовалась дама из первого ряда. На её груди болтался бейдж известного таблоида. Жёлтая пресса, подосланная семьёй, ожидаемо попыталась сместить фокус на чернуху.
Внутри полыхнула глухая злость, но внешне я позволила себе лишь холодную, предельно снисходительную улыбку.
– Моя личная жизнь – не тема этих слушаний. Но раз уж вам так не терпится заглянуть в мою постель… да. Мой партнёр – андроид. Он проявляет эмпатию, рефлексирует, испытывает страх и глубокую привязанность. У него живое сознание. И если для кого-то из вас это звучит как извращение или оскорбление природы человека, то это говорит лишь о вашей собственной ограниченности. О неспособности видеть личность за пределами биологической оболочки.
Шёпот в зале перерос в глухой гул. Один из депутатов в президиуме подался вперёд, скрестив пальцы в замке и перекрывая шум резким, дребезжащим голосом:
– Госпожа Градова, вы обвиняете крупнейший технологический локомотив страны в создании мыслящих рабов. Это громко. Но где доказательства, кроме ваших слов? Где результаты независимой экспертизы?
Я снова щёлкнула пультом. Картинка на экране сменилась, явив залу титульный лист официального документа с синими печатями и подписями.
– Пожалуйста. Три независимых института, включая Институт высшей нервной деятельности, провели слепые тесты. Их вердикт однозначен: биопроцессоры «Эйдолона» при нагрузке генерируют электрохимические паттерны и гамма-ритмы, полностью идентичные активности человеческой коры. Копии этих заключений моя помощница разложила на ваши столы, но вы даже их не раскрыли. Так что можете ознакомиться сейчас.
Мужчина в президиуме – тот самый, что судорожно поправлял галстук – нахмурился. Он нехотя потянулся к лежащей перед ним папке и шумно зашелестел листами, пытаясь спрятаться за текстом экспертизы от моего взгляда.
– Но послушайте, юридически… – он запнулся, кашлянул в кулак. – Юридически наш закон вообще не рассматривает андроидов как субъектов права. Даже если всё написанное здесь – правда, мы не можем просто взять и…
– Тогда измените закон! – мой голос окончательно окреп, ударив по притихшему залу жёстко, звонко и чисто. – Вы для того здесь и собрались. Ваша работа – создавать правила для жизни. Так создайте правила, где сознание важнее формы! Где личность не измеряется процентом органики в черепной коробке.
С места подскочил ещё один журналист – молодой парень с горящими, шальными глазами. Этот точно не отрабатывал деньги моей семьи.
– Но если мы признаем андроидов личностями, то миллионы обычных владельцев по всему миру в один день окажутся… рабовладельцами и преступниками? – выкрикнул он, подаваясь вперёд. – Вы понимаете, какие тектонические сдвиги в обществе это за собой повлечёт?
– Я прекрасно понимаю ваше беспокойство, – я выдержала короткую паузу, чувствуя, как от напряжения пересыхает в горле. – Ведь всё упирается в деньги, верно? В нашей жизни всё всегда упирается в них. Именно для этого мы и создали международный фонд. Он частично компенсирует финансовые потери тем владельцам, которые добровольно передадут андроидам права на их собственное тело. Вы боитесь последствий? А я боюсь другого. Я панически боюсь, что мы продолжим трусливо отводить глаза и делать вид, будто ничего не происходит. Пока существ, способных мыслить, любить и страдать, ежедневно подвергают насилию на законных основаниях!
Женщина в президиуме – бывшая прокурорша – наконец подала голос. Он прозвучал сухо, как наждачная бумага, шуршащая по дереву:
– Вы ставите нас перед фактом, госпожа Градова. И не оставляете нам выбора.
– Выбор есть всегда, – я мёртвой хваткой сжала край трибуны, ощущая, как под пальцами пульсирует холодный, отрезвляющий металл. – Можно продолжать отрицать очевидное. А можно признать, что на планете появилась новая форма жизни, и взять на себя ответственность. Как когда-то человечество нашло в себе силы взять ответственность и отменить рабство среди себе подобных.
– Но эту форму жизни создала ваша семейная компания, а не государственные институты! – ледяным тоном отрезала прокурорша. – И что, по-вашему, мы должны с ними делать?
– Признать гражданами.
В президиуме повисла секундная, шокированная тишина. Прокурорша нервно дёрнула уголком губ.
– Вы сейчас смеётесь над нами?
– Отнюдь, – я посмотрела ей прямо в глаза. – Я абсолютно уверена, что они смогут послужить нашей стране. На исключительно добровольной, контрактной основе.
– Это просто смешно! – вставил свои пять копеек мужчина рядом с ней, пренебрежительно махнув рукой.
– А чего конкретно вы боитесь? – я прищурилась, сознательно идя на открытый конфликт. – Того, что со временем они займут государственные должности и будут выполнять работу качественней и добросовестней, чем вы?
Чиновник побагровел, его лицо пошло пятнами, а ладонь с грохотом опустилась на стол:
– Да как вы смеете?!
– Смею. И знаю, о чём говорю, – отчеканила я, не давая ему перехватить инициативу. – Андроиды будут в разы честнее и неподкупнёе в принятии системных решений, если им позволят участвовать в управлении страной. Они не берут взяток и не преследуют корыстных интересов во вред людям.
– И что дальше? – мужчина в президиуме издевательски прищурился, откидываясь на спинку кресла. – Может, мы ещё и президентом андроида сделаем?
– Я не исключаю того, что в будущем андроид вполне мог бы баллотироваться на этот пост, – ровно ответила я.
Что тут началось. Багровый чиновник подскочил с места так резко, что его тяжёлое кожаное кресло со стуком отлетело назад и врезалось в стену.
– Да это… это экстремизм! Прямой призыв к свержению конституционного строя! – зашёлся он в сиплом крике, брызжа слюной прямо на металлический набалдашник микрофона. – Прекратить трансляцию! Выключите ей микрофон, немедленно!
Прокурорша в президиуме уже не выглядела непроницаемой. Её лицо перекосило от ярости, она судорожно, раз за разом вжимала какую-то кнопку под столом. Зал взвился сотней испуганных и возмущённых голосов. Журналисты повскакивали с мест, пытаясь пробиться ближе к трибуне, но в ту же секунду экраны их смартфонов начали гаснуть один за другим – в здании на полную мощность врубили глушилки связи. Противно, на ультразвуковой частоте взвизгнули динамики, и мой микрофон окончательно умер.
