Текст книги "Девиант (СИ)"
Автор книги: Гидеон Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)
Лим криво ухмыльнулся. В этой ухмылке не было веселья – только усталое, горькое подтверждение.
– А у ваших андроидов разве нет обязательного визита в «Эйдолон» для техобслуживания? – спросил он. – Раз в год, без исключений?
Я застыла.
Действительно, у деда были доверенные люди. Они в течение года объезжали все филиалы для таких осмотров.
– И правда… – прошептала я. – Раз в год. Боже, Лим… это касается всех моделей?
– Только элитных, – Лим мотнул головой в сторону Цербера. – Базовые – совершенно обычные железяки.
В горле пересохло так, что я с трудом сглотнула.
– Так значит… – мой голос звучал едва слышно, почти беззвучно. – Цербер живой?
– Ну, предположительно – да, – Лим пожал плечами. – Настолько, насколько может быть живым мозг в банке. Он не дышит лёгкими, у него нет сердца, он не чувствует боли в нашем понимании. Но он… думает. Чувствует. Принимает решения, которые не заложены в его программу. Интерпретирует приказы, а не выполняет их слепо.
Цербер сдвинулся с места. Он не взглянул ни на меня, ни на Лима. Просто развернулся – и ровным, бесшумным шагом вышел из павильона.
– Эй! – крикнула я ему вслед.
– Тебе лучше пойти за ним, – негромко произнёс Лим. – Ему нужно… помочь переварить услышанное.
– Но мы не договорили! – я обернулась к нему. – Ты обещал рассказать всё, а я должна…
– Потом, – Лим устало махнул рукой. – Вы же ещё не уезжаете. Иди. Кажется, сейчас ты нужна ему больше, чем мои лекции по биохимии.
Я выскочила из павильона и едва не столкнулась с Чжи. Андроид замер у входа с подносом в руках. На нём стояли два бокала с переливающейся розовой жидкостью; на ободках красовались дольки карамболы.
– Ваши коктейли, – бесстрастно произнёс он, глядя сквозь меня. – Господин Лим распорядился подать в павильон.
– Куда он пошёл? – выпалила я, хватая его за рукав рубашки. – Цербер. Куда он направился?
Чжи моргнул ровно один раз, с механической размеренностью.
– Объект покинул виллу через боковую террасу. Направление – южная часть пляжа, частная береговая линия. Скорость передвижения выше средней человеческой, траектория прямая, без отклонений.
– Спасибо, – бросила я, уже разворачиваясь.
– Ваши коктейли? – донеслось мне вслед.
– Выпей сам!
Я вылетела на боковую террасу, чуть не поскользнувшись босыми ногами на гладком тиковом настиле. Под ногами захрустел гравий садовой дорожки, сменился прохладной, чуть влажной плиткой, а потом я ступила в песок. Он был ещё тёплым: за день солнце прокалило его, и теперь этот жар медленно отдавался в ступни, смешиваясь с прохладой надвигающегося вечера.
Я замерла на границе, где кончалась аккуратно подстриженная трава газона и начиналась полоса песка, усеянная птичьими следами и редкими ракушками, выброшенными волнами.
Вдалеке, у самой кромки воды, я увидела его. Белая фигура на фоне тёмного, почти чёрного моря. Закат уже догорел, оставив после себя лишь багровую полосу на горизонте, похожую на открытую рану. Небо стремительно темнело, наливаясь густой синью. В этом сумраке Цербер казался призраком – неестественно светлым пятном, вырванным из реальности. Он шёл прямо в воду, не оглядываясь.
– Цербер! – крикнула я, срывая голос.
Он не остановился.
Я рванула вперёд, проваливаясь пятками в песок, проклиная свою неуклюжесть и то, как эта дурацкая стихия замедляла каждый мой шаг. В ушах шумело – то ли от прилива крови, то ли от накатывающих волн.
Он уже стоял на самом краю, там, где вода лижет песок, оставляя пенные кружева. Скинул кроссовки. Сделал шаг вперёд. Волна накрыла его ступни, отступила, оставив мокрый след на одежде.
Я подбежала, тяжело дыша, и замерла в паре метров.
– Цербер, – выдохнула я.
Он не ответил. Он сел прямо на песок и уставился на горизонт – туда, где последний отблеск света умирал в слиянии неба и воды. Ветер трепал его одежду, а он лишь смотрел, не мигая, словно пытался разглядеть там что-то, доступное только его оптике.
Я подошла ближе и села рядом.
– Ох, ёлки, – выдохнула я, когда волна добралась до колен и жадно облепила бёдра, заставляя тонкое платье противно липнуть к телу. – Сейчас я вся вымокну!
Цербер смотрел на горизонт, не реагируя ни на мои слова, ни на воду, ни на моё присутствие.
Мне нужно было ему что-то сказать.
– Ну, давай посмотрим на это с другой стороны, – начала я обхватив колени руками и покосившись на него. – Ты ведь всегда хотел быть живым, помнишь? А тут бац – и твоё желание, возможно, сбылось. «Бойся своих желаний», как говорится.
Я позволила себе лёгкий смешок, больше похожий на нервный выдох.
Цербер даже не шелохнулся.
Я вздохнула, чувствуя, как улыбка сползает с лица.
– Ладно, проехали. – Я подтянула ноги повыше, и уткнулась подбородком в колени. – Цербер, я понимаю: это нелегко осознать. И, заметь, пока это всего лишь теория Лима. Подтверждений у нас нет. Так что предлагаю пока не впадать в депрессию, а дождаться информации от Евы. Она старательная, и если кто и сможет что-то нарыть в недрах «Эйдолона», то только она.
Цербер медленно повернул голову. Его красные глаза в сумерках горели тусклым, глубоким светом – как раскалённые угли, присыпанные пеплом.
– А если подтвердиться? – спросил он. – Что тогда? Что ты сделаешь?
Что я сделаю?
Я сказала Еве, что хочу возглавить «Эйдолон». Выведать секреты деда, отобрать у него империю, может быть, создать свою. Это звучало так... красиво. Так правильно. Месть семье, которая всегда смотрела на меня как на паршивую овцу. Самоутверждение. Деньги. Власть.
Но возглавить «Эйдолон», зная, что внутри моих андроидов – не просто процессоры, а живая ткань, выращенные в пробирках мини-мозги, – значит наплевать на все нормы этики и морали, какие только существуют на этой планете.
Смогу ли я взять на себя такую ношу?
В горле пересохло. Я сглотнула.
– Я понимаю: то, что делает компания... это ужасно, – сказала я, глядя на воду, на то, как волна накатывает и отступает, снова и снова. – Но давай пока не будем спешить. Мы ещё ничего не знаем точно.
– Понимаешь? – Цербер вдруг резко повернулся ко мне. Лицо... я никогда не видела у него такого выражения. Глаза горели алым, брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Это был гнев. Чистый, незамутнённый, почти животный. – А ты понимаешь, что вы с роднёй запираете живых существ в этих металлических коробках?
– Ну, технически это делаю не я.
– Тебе хорошо говорить! – Он пропустил мои слова мимо ушей. – У тебя есть тело! Настоящее человеческое тело! Которое чувствует прикосновения – по-настоящему! Которое мёрзнет, когда холодно, и обжигается, когда горячо! Которое болит, когда больно! А мне, знаешь... – Он запнулся, сглотнул. – Мне даже боль была бы в радость!
У меня внутри всё перевернулось.
– Что ты такое говоришь? – Я резко подалась вперёд, схватила его за плечо, пытаясь развернуть к себе. – Ты, в отличие от меня, проживёшь очень много лет! Ты переживёшь и меня, и моих внуков, и чёрт знает сколько поколений! У тебя будет вечность, Цербер! Целая вечность!
– Вечность в железной коробке? – Он выкрикнул это мне прямо в лицо, и я увидела, как его зрачки расширились, поглощая красную радужку. – Вечность, в которой я буду помнить, что я не человек, а просто удачный эксперимент? Что я никогда не смогу... – Он не договорил.
Его руки вдруг взметнулись, схватили меня за плечи – и в следующий миг я уже летела спиной вниз, врезаясь лопатками в мокрый песок.
Воздух вышибло из лёгких.
Цербер нависал надо мной, упёршись руками по обе стороны моего лица. Грудная клетка тяжело вздымалась. Он пристально смотрел на меня.
Налетела волна, ударила в наши тела, окатив водой до самых бёдер. Платье вздулось пузырём, намокло ещё больше и прилипло к коже. Я закашлялась, выплёвывая солёную воду, но взгляда не отвела.
Мы смотрели друг на друга.
Он отнял правую руку от песка. Медленно, очень медленно, будто каждое движение давалось ему с невероятным трудом, поднёс её к моему лицу.
Я замерла.
Его пальцы коснулись моей щеки, но в этом прикосновении не было механической отстранённости. Он водил подушечками по коже, словно изучал, запоминал, впитывал.
Потом рука скользнула ниже. По шее – я судорожно сглотнула, чувствуя, как пальцы задерживаются на бешено бьющейся жилке. Ещё ниже – ключицы, впадинка между ними – и наконец остановилась прямо на моей груди, там, где бешено колотилось сердце.
На его лице застыла такая концентрация, будто он разминировал бомбу. Каждая черта напряжена: брови сведены, губы плотно сжаты. Он боялся. Боялся не рассчитать силу, надавить слишком сильно, сломать.
– Я бы отдал все эти годы жизни, – тихо сказал он. – Все до единого. Лишь бы иметь возможность хотя бы раз почувствовать, как это – просто касаться твоей кожи. По-настоящему.
У меня внутри что-то оборвалось.
За свою жизнь я пересмотрела тонны ромкомов. Там были признания под дождём, под окнами, на вокзалах, чёрт побери, даже на крышах небоскрёбов. Но ничто – слышите, ничто – не трогало меня так, как эти слова, произнесённые сейчас, когда морская вода раз за разом накрывала наши тела, оставляя на коже солёную плёнку.
Я подняла руку. Медленно, осторожно, будто он мог исчезнуть от любого резкого движения. Коснулась его щеки.
Он прижался к моей ладони – чуть заметным, почти неуловимым движением. Не отрывая от меня своих красных глаз.
С моих губ невольно сорвалось:
– Цербер... я тебе небезразлична?
Он моргнул. Раз. Два.
Потом вдруг наклонился и уткнулся лицом мне в шею, зарываясь носом в мокрые волосы, рассыпавшиеся по песку. Я почувствовала, как его грудь прижимается к моей, как руки обхватывают меня, притягивая ближе.
Он выдохнул мне прямо в шею:
– Я не знаю, что со мной происходит. Но ты вызываешь у меня те же чувства... что и тот кот.
Я замерла на секунду.
Кот?
А потом хохот вырвался из горла – громкий, истеричный, неконтролируемый.
Цербер резко отпрянул и уставился на меня с неподдельным недоумением.
– Что смешного? – спросил он, и в голосе зазвучала обида.
Я утирала слёзы – от смеха, от напряжения, от всего сразу – и никак не могла остановиться.
– По-твоему, – выдавила я сквозь смех, – я такая убогая, что ко мне можно испытывать только жалость, как к бездомному коту? Ну, Цербер, такого я от тебя не ожидала! А я-то думала, у нас всё серьёзно!
Он растерянно смотрел на меня сверху вниз, и его лицо медленно вытягивалось.
– Я... – начал он, запинаясь. – Нет, наверное, я не то хотел сказать... Просто я... я запутался!
Я воспользовалась его замешательством: упёрлась ладонями ему в грудь и толкнула что было сил.
Цербер, не ожидавший подвоха, завалился на спину, взметнув фонтан брызг. Волна тут же накрыла его с головой, окатив заодно и меня.
Я села, отплёвываясь, и уставилась на него с победным видом.
– Вот когда разберёшься, тогда и поговорим! – заявила я. – А сейчас ты только посмотри на меня! Я вся мокрая и в песке! Лим решит, что мы тут подрались! Или того хуже – что ты меня утопить пытался в порыве чувств!
Цербер лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды. Вода накатывала на него, облизывала бока, а он даже не шевелился.
– За что мне это? – простонал он, глядя в небеса. Голос звучал обречённо. – Мало того, что я раб машины, так ещё моя рабовладелица – с приветом.
– А ну не зли меня! – крикнула я, грозно стукнув по воде.
Он сел и тяжело посмотрел на меня.
– Поехали отсюда, – сказал он. – Домой.
Я приподняла бровь.
– Уже? А как же «Сингапурские слинги»?
– Я тебе сам сделаю такой, когда приедем, – отрезал он, поднимаясь на ноги и отряхивая мокрые штаны. – Только... дай мне сначала порефлексировать. Мне ведь хотя бы это можно? Или у рабов машин нет права на личное время?
– Цербер, – тихо позвала я.
Он взглянул на меня сверху вниз.
– Что?
Я тоже встала, отряхивая с платья песок. Занятие было бесполезным: он намертво впитался в мокрую ткань.
– Я обещаю, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Мы во всём разберёмся. Нам просто нужно... переспать с этой мыслью. Переварить. Обоим. И мы обязательно придумаем, что делать дальше.
Он усмехнулся – криво, горько.
– Ты вообще-то не спишь, – напомнил он.
– Я знаю, – вздохнула я. – И, похоже, не спать мне предстоит ещё долго.
Мы побрели назад, к вилле. Я чувствовала, как песок противно трётся между пальцами, как мокрое платье липнет к телу, как волосы, насквозь пропитанные солёной водой, собираются в сосульки на затылке.
Но в какой-то момент я поймала его взгляд. Он смотрел на меня – не как на хозяйку, не как на объект охраны, а как-то иначе. Тепло? Или мне просто показалось в сгущающихся сумерках?
И от этих мыслей мне почему-то, несмотря ни на что, стало... легко.
Впервые за долгое время.
7
Картина, которая складывалась перед глазами, мне совсем не нравилась. Лим прислал сообщение, что подумает над моим предложением, но ничего не может обещать. И это после того, как я честно – ну, почти честно – рассказала ему о своих планах. Опустила пару деталей о том, как именно собираюсь «возглавить» компанию, но в остальном выложила всё как на духу.
Я откинула телефон на тумбочку и перевернулась на другой бок. Сон снова не шёл. И этот чёртов моралист ничуть не помог. Он так увлечён андроидами и искусственным интеллектом, готов разбирать их на винтики, исследовать каждый алгоритм, но как только дело коснулось биопроцессоров – его энтузиазм словно испарился. Вернее, ему было жутко интересно, я это читала между строк его сухих, выверенных фраз. Но работать официально, в будущем, на компанию, которая этим занимается... тут он дал заднюю. Ведь никто не знает, что случится, если мир узнает, чем на самом деле напичканы их любимцы. Если это вдруг всплывёт? Такого исхода не могли исключать ни я, ни Лим. В итоге он решил, что ему нужно хорошенько всё обдумать, а не решать сгоряча.
Мне тоже стоило переварить услышанное – именно из-за этого я и не спала, лишь периодически косясь на мобильный.
И тут позвольте кое-что рассказать вам о бессоннице. А точнее – о том, как это происходит у меня.
Часы сменяют друг друга. Вот двенадцать ночи – ты ложишься и думаешь: «Ну, сейчас усну». Вот час – «Ладно, ещё терпимо, полночи впереди». Вот уже два, и ты начинаешь лихорадочно подсчитывать, сколько часов тебе осталось, если получится вырубиться прямо сейчас. Вот три, а надежда ещё теплится: «Может, получится? Есть ещё пару часов». Когда часы показывают четыре утра, ты уже ни на что не надеешься. Просто принимаешь факт и смотришь в потолок, даже не пытаясь закрыть глаза. И в какой-то момент перестаёшь понимать, бодрствуешь ты или дремлешь. Явь и сон смешиваются в голове в липкую, вязкую кашу.
Когда не спишь одну ночь – это терпимо. Когда так не спишь каждую ночь – это уже серьёзная проблема. Во-первых, начинает невыносимо болеть голова. Моё утро начинается с таблетки обезболивающего, проглоченной натощак под горький кофе. Во-вторых, я становлюсь раздражительной. Обычно я отлично себя контролирую и не даю эмоциям брать верх, но в последнее время ловлю себя на том, что срываюсь на мелочах. В-третьих, я медленнее принимаю решения. Тушуюсь. Прямо как сейчас.
Я снова перевернулась на спину и уставилась в потолок.
Многие говорят, что для того чтобы уснуть, можно считать овец. Но это абсолютно бесполезное занятие – я пробовала. Ещё можно слушать шум прибоя и пытаться правильно дышать. Серьёзно, существует целая медитация на этот счёт. Только она тоже ни черта не работала.
Ведь корень моей проблемы был прост: я слишком много думала. И сегодняшняя ночь не стала исключением. Меня пожирали мысли и сомнения из-за моей неспособности сделать выбор. А его нужно было сделать уже давно.
Кто я? Злодей или герой? Использовать полученную информацию, чтобы изобличить компанию или захватить её? Какая роль мне больше подходит? Я не знала. Несмотря на спонтанные вспышки щедрости, они никогда не шли от души. За каждым моим поступком стояла выгода. Эгоизма во мне было хоть отбавляй. Выросшая в семье, где дали всё, кроме тепла, я превратилась в человека, которого мало заботили чужие чувства. С годами я даже научилась ими манипулировать. Я могла быть другом, девушкой, союзником – до тех пор, пока мне это было нужно. Я использовала Еву, воспользовавшись её положением, но при этом носила маску подруги. Я была готова соблазнить Лима и спать с ним, лишь бы он согласился работать на меня, когда я захвачу контроль над компанией. Я помогала Церберу. Хотя отчасти действительно хотела помочь ему, главным для меня было то, что свою функцию телохранителя он выполнял безупречно. С ним я всегда чувствовала себя в безопасности. А это дорогого стоило: обычных людей всегда можно перекупить, а верную машину – нет.
Я могла быть кем угодно в этой игре, пока мне это было выгодно. И не испытывала ни малейших угрызений совести. Ни капли – до сегодняшней ночи.
Сейчас, глядя в этот дурацкий потолок, я впервые задумалась: а что, если Цербер не просто «мой телохранитель»? Что, если он действительно живой? И если я пойду по пути захвата, то стану не просто владелицей заводов, а... тюремщицей? Рабовладелицей? Буду продолжать дело деда – запирать живые мозги в титановые клетки, чтобы богатые клиенты могли «безопасно» удовлетворять свои любовные наклонности?
От этой мысли внутри всё похолодело. Я резко села на кровати, чувствуя, как привычная боль в висках пульсирует сильнее.
Нет. Я не готова дать ответ прямо сейчас. Не готова решать, на чьей я стороне. Может, Лим прав, и мне действительно нужно всё обдумать. Без эмоций.
Когда время перевалило за шесть утра, я сдалась. Встала и поплелась на кухню. Босые ноги оставляли тёплые следы на прохладном мраморном полу. Пока кофемашина с тихим урчанием варила мою порцию жидкой бодрости, я привычно выпила обезболивающее, запив водой. Горькая таблетка противно застряла в горле – пришлось запить ещё раз.
Взяв кружку с дымящимся кофе, я вышла в гостиную и остановилась у панорамных окон. Город утопал в алой заре. Рассвет в Сингапуре – зрелище индустриальное и при этом завораживающее: миллионы огней в небоскрёбах гасли, уступая место настоящему, живому свету. Было утро понедельника. Мы уже неделю торчали здесь. Завод деда должен был официально открыться на следующей неделе. И меня не отпускало гнетущее предчувствие: он что-то задумал. И это что-то точно связано с линейкой Цербера.
Я сделала глоток. Кофе обжёг язык, но я даже не поморщилась – слишком глубоко ушла в мысли.
За спиной послышались шаги. В отражении стекла я увидела, как он остановился на границе гостиной. Не в своей обычной стойке «вольно», а как-то... ссутулившись. В белой футболке и свободных домашних штанах он сейчас казался не безупречным механизмом, а смертельно уставшим человеком, который просто не знает, куда себя деть.
Он подошёл ближе и встал у меня за спиной.
– Опять всю ночь не спала? – его голос прозвучал глухо, без обычной ворчливой интонации.
Я сделала ещё глоток, наслаждаясь тем, как горечь растекается по языку.
– Может, я просто встала пораньше, чтобы посмотреть на этот чудный рассвет? – как можно беззаботнее отозвалась я, глядя, как первые лучи солнца золотят шпили небоскрёбов.
За спиной послышался тяжёлый вздох. Очень реалистичный. Он явно продолжал работать над своей «человечностью».
– Уж мне-то не ври, – сказал он. – Я слышу, как ты ворочаешься. У меня, между прочим, сенсоры чувствительнее твоих ушей.
– Тебе не обо мне стоит беспокоиться, а о себе, – парировала я, не оборачиваясь. – Не представляю, что творилось у тебя в процессоре все эти выходные.
Ответ раздался не сразу. Он сделал ещё шаг – я ощутила это по лёгкому колебанию воздуха. Теперь он стоял почти вплотную.
– Я бы сказал, что это пока ещё не укладывается у меня в голове, – тихо произнёс он. – Но теперь я даже не знаю, что называть «головой». Черепную коробку с процессором? Или то, что внутри неё... пульсирует?
Я сжала кружку чуть сильнее. Костяшки пальцев побелели.
– И что ты чувствуешь по этому поводу? – спросила я.
Он долго молчал. В панорамном стекле я видела его отражение: белая фигура за моей спиной, застывшая, как изваяние.
– Сначала меня переполняли эмоции, – наконец выдохнул он. – Я испытал несвойственную мне... злость. Казалось, я ненавидел весь мир. А в особенности – это тело, которое взяло меня в заложники. Честно говоря, на минуту я даже возненавидел тебя.
Сердце пропустило удар. Я замерла, боясь пошевелиться.
– А сейчас? – спросила я, страшась ответа.
– Не знаю, – его голос дрогнул. – С одной стороны, я рад, что отчасти... живой. Что мои мысли – не просто результат алгоритмов. Что я действительно думаю, а не имитирую мышление. Но с другой... лучше бы меня никогда не создавали.
Я резко развернулась к нему. Кофе плеснулся через край кружки, обжигая пальцы, но я не обратила внимания. Мы стояли лицом к лицу. В его красных глазах я увидела такое отчаяние, что у меня перехватило дыхание.
– Цербер, – твёрдо сказала я, глядя ему прямо в зрачки. – Какое бы решение ты ни принял, лично я рада, что ты у меня есть.
Он моргнул. Раз. Два. Грудь на секунду замерла, а потом снова начала ритмично вздыматься.
– Ты серьёзно? – спросил он. В голосе прозвучало что-то похожее на надежду. Или мне показалось?
– Абсолютно.
Я сделала шаг вперёд. Теперь нас разделяли сантиметры. Я протянула руку и коснулась его щеки. Он вздрогнул, но не отстранился.
Я почувствовала, как его руки неловко легли мне на талию. Он не притянул меня к себе, а скорее замер, обозначив контакт, словно спрашивая разрешения. Я подалась к нему, прижимаясь к груди, и он вздрогнул снова. Тепло от его тела разлилось по мне, проникая сквозь тонкую ткань футболки.
Невольно вспомнилось, как он касался меня на берегу и что тогда говорил. Могло ли это звучать всерьёз?
Нет. Не думаю.
Он был под воздействием нахлынувших чувств, просто не осознавая, что говорит. Шок от новости, горькое осознание собственной «инаковости» – вот что толкало его на эту отчаянную, почти человеческую исповедь. Да и потом, я же единственный близкий ему человек, к которому он привык. Логично, что он ко мне привязался. Но не настолько же, чтобы рассматривать во мне романтический интерес.
Боже. Это же Цербер. Сколько мы уже вместе? Два года? Три? За это время он стал чем-то большим, чем просто телохранитель. Но кем именно – я боялась формулировать даже в мыслях.
Он молча прижимал меня к себе, и мы смотрели на разгорающийся рассвет. В этом было что-то щемяще-умиротворяющее. Когда он рядом, я всегда чувствую себя по-особенному. Будто ни одна невзгода мира мне не страшна. Интересно, он чувствует себя так же?
– Знаешь, что я думаю? – спросила я, нарушая тишину.
Он напрягся.
– Что-то, что мне не понравится?
Я хихикнула.
– Отчасти да. Нам нужно сходить в клуб.
Он отдёрнул руки и отступил на шаг, уставившись на меня с неподдельным ужасом.
– Ты серьёзно? Сейчас?
– А почему нет? – я беззаботно пожала плечами, делая глоток остывшего кофе. – Когда мне на душе погано, я всегда лечу это музыкой. И чем она громче, тем лучше. Вот увидишь, будет здорово!
Цербер скрестил руки на груди, принимая свою любимую оборонительную позу.
– Не думаю.
Я поставила кружку на кофейный столик и подошла к нему вплотную. Пришлось задрать голову, чтобы посмотреть в глаза. Высокий, зараза.
– Поверь, тебе понравится! – я ткнула его пальцем в грудь. – Понимаю, ты не любишь толпу. Но в таких местах людям плевать, кто ты и что делаешь. Туда приходят не за этим, а чтобы расслабиться, отдаться музыке и выкинуть проблемы из головы.
– А ещё там полно извращенцев, сомнительных личностей и иногда маньяков, – парировал он, загибая пальцы.
Я закатила глаза.
– Не утрируй. Мы пойдём в приличное место.
– Хм, – он прищурился. – Значит, там будут приличные маньяки и дорогие наркотики?
– Хватит читать криминальные сводки! – я всплеснула руками. – И вообще, ты же будешь рядом. Какой маньяк сунется, если за мной стоит гора полимерных мышц?
– И в чём тогда мой отдых? – резонно заметил он. – Если придётся сканировать каждого, кто к тебе приближается, на предмет скрытых намерений и подозрительного поведения?
Я обиженно надула губы и, развернувшись, прошествовала мимо него в сторону холла.
– Какой же ты сварливый! Будто мы двадцать лет в браке, а не три года в принудительном сожительстве.
Он пошёл за мной, не отставая.
– Я забочусь о твоей безопасности. Это не сварливость, а профессиональный долг.
– Это гиперопека, а не забота, – бросила я через плечо, остановившись у лестницы. – И знаешь что, я всё равно туда пойду. А ты оставайся здесь, раз такой скучный.
Я сделала вид, что собираюсь подняться к себе, но он вдруг схватил меня за запястье и развернул к себе.
Его красные глаза горели в полумраке холла.
– Ладно, – выдохнул он. – Ладно, уговорила. Когда пойдём?
– Сегодня, разумеется.
– Куда такая спешка? – он нахмурился.
– Кую железо, пока горячо, – я победно улыбнулась, вырывая руку. – Настроение у меня, видишь ли, игривое. А когда оно сочетается с хроническим недосыпом, я творю странные вещи. Так что либо идём в клуб, либо я покупаю остров в Тихом океане. Выбирай.
Он вздохнул – на этот раз вполне натурально.
– Клуб так клуб.
Цербера явно не радовала перспектива моего очередного безумства. Он стоял, скрестив руки на груди, и сверлил меня своим фирменным взглядом – смесью обречённости и плохо скрываемого раздражения.
– Вот и умничка, – пропела я, картинно поправляя волосы, хотя после бессонной ночи они всё равно торчали в стороны. – Иди найди в своём гардеробе хоть какое-то подобие рубашки, а я пока посмотрю в телефоне самое популярное место и прикину, что надеть.
Он не шелохнулся. Только красные глаза сузились – видимо, просчитывал стратегию, как бы помягче убедить меня отказаться от затеи.
– Напомню, что сейчас только шесть утра, – произнёс он ровным тоном, словно сообщал прогноз погоды. – Клубы открываются вечером. Может, лучше попытаешься поспать?
Я картинно закатила глаза и развернулась к лестнице, бросив через плечо:
– Мой дорогой, я женщина. Я могу собираться целый день.
– С походом в казино ты справилась за полчаса, – парировал он, и в голосе проскользнула едва уловимая насмешка.
Я остановилась на верхней ступеньке и обернулась. Несмотря на усталость и тяжесть в висках, мне вдруг стало до смешного хорошо оттого, что этот ворчливый андроид – мой.
– Я припудрила носик ещё в самолёте, а платье уже ждало меня здесь, – терпеливо, как ребёнку, объяснила я. – И потом, ты никогда не видел женщин, которые опаздывают на работу. Там действительно можно ставить рекорды по скорости.
Цербер явно не понимал, о чём я говорю. Его брови задумчиво сошлись к переносице – видимо, размышлял, что это за работающие женщины и почему они опаздывают. Он ведь никогда не заставал меня за работой.
Я махнула рукой и стала подниматься, на ходу бросая:
– Ладно, забудь. Просто подумай, что наденешь.
Ответа я дожидаться не стала. Дошла до комнаты, толкнула дверь и снова завалилась на кровать. Прохладный шёлк простыней принял меня в свои объятия, но сна не принёс – только лёгкое, почти незаметное облегчение для разгорячённой головы.
Я нашарила злосчастный мобильник и принялась гуглить клубные места.
Не то чтобы я была там частым гостем, но танцевать я действительно любила. Многие путают поход в клуб с желанием найти партнёра на вечер. Особенно так часто думают мужчины, которые в этих клубах и кишат. Они со знанием дела вешают на каждую девушку ярлык доступности и не упускают случая подкатить. Почему они никак не могут понять, что в мире существуют приличные женщины, которые просто пришли сбросить стресс?
Но сейчас меня это не волновало. Ведь со мной будет Цербер. А с ним никакая опасность не страшна.
Я пролистывала страницы, читала отзывы, смотрела фото. «Marquee Singapore» попадался на каждом шагу – его называли самым технологичным клубом в Азии. Две с лишним тысячи квадратных метров, тридцатиметровые потолки, колесо обозрения внутри... Звучало как раз то, что нужно, чтобы выкинуть из головы мысли о биопроцессорах и семейных тайнах.
Я отложила телефон и уставилась в потолок. Голова гудела, но спать по-прежнему не хотелось. Мысли крутились вокруг одного – разговора с Лимом, его теории о «живых» процессорах, реакции Цербера. И моего собственного, такого неожиданного и пугающего желания просто... обнять его и не отпускать.
Ох, боже, прекрати. Ты просто устала. У тебя хронический недосып и эмоциональное истощение. Не ищи там, где ничего нет.
Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда я обычно не пускала никого, уже зарождалось сомнение: а вдруг есть?
День действительно прошёл так, как я и сказала Церберу. Я выбрала место, подтвердила бронь стола через какой-то специальный сервис для VIP-клиентов (пятизначный депозит списали с карты мгновенно), заказала еду, долго перебирала гардероб, а потом красилась. Большая часть моей жизни всегда проходила в праздном безделье, но эти дни в Сингапуре ощущались особенно пустыми.
Я была бы и рада заняться чем-то полезным, но заявиться к деду не могла – для этого нужен был повод. А его не было. Я никогда не интересовалась его работой, и моё внезапное появление на пороге нового завода выглядело бы крайне странно. Насколько я слышала, этот завод должен был быть в три раза больше первого. И это был первый звоночек, который я проигнорировала.
Когда день начал клониться к закату, я была почти готова. В процессе я даже пару раз проваливалась в сон на несколько минут – сидя на пуфике с тушью в одной руке и щёткой для бровей в другой. Из-за этого пришлось дважды перекрашивать правый глаз. Но в остальном обошлось без происшествий.
Я выбрала открытое короткое платье, не стесняющее движений. Чёрное, с тонкими бретельками и глубоким вырезом на спине. Волосы оставила распущенными, лишь слегка подкрутив концы, чтобы они падали на плечи небрежными волнами.
Цербер же всё-таки выудил из своего вороха футболок и толстовок рубашку. Чёрную, с длинным рукавом, под которой угадывались очертания его идеального торса. И надел тёмные джинсы, хоть отдалённо напоминающие брюки. Увидев меня, он замер на долю секунды дольше обычного – красные глаза скользнули по платью, задержались на открытых плечах, потом на бретельках, и он резко отвернулся, сделав вид, что поправляет манжету.
– Ты собираешься идти в этом? – спросил он, глядя куда-то в стену.
– А что не так? – Я покрутилась перед ним, демонстрируя наряд. – По-моему, самое то для клуба.
Он промолчал. Только желваки на скулах слегка обозначились – деталь, которую он явно скопировал у какого-нибудь героя боевика, где мужики молча злятся, когда их женщины надевают короткие юбки.
