Текст книги "Девиант (СИ)"

Автор книги: Гидеон Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

10 (+18)

Я вернулась в пентхаус уже во второй половине дня. Сначала отвезла Джексона на работу – как раз впритык к его совещанию. Он так торопился, что мне не пришлось тратить время на долгие прощания: достаточно было просто пылко поцеловать его напоследок, давая понять, что это не последний раз. Джексон вышел из машины слегка ошалевший, поправил пиджак, который успел помяться в нашей спешке, и бросил на меня взгляд, полный благодарности, недоумения и острого, почти болезненного желания повторить. Он был умным мужчиной, но, как и многие умные люди, терялся, когда у него перехватывали инициативу. Достаточно было продержать его в таком состоянии хотя бы до того момента, когда он уже не сможет отступить, – и всё будет в порядке.

Но всё же как я к этому пришла?

Я думала об этом всю дорогу: пока крутила руль, перестраивалась из ряда в ряд, сигналила какому-то придурку на «Тойоте», который подрезал меня на эстакаде. Я вспоминала, как Цербер смотрел на меня на скамейке в парке. О чём он говорил тогда – про «неспособность дать то, что мне нужно». О Джексоне и его жадных глазах, которые раздевали меня даже когда мы просто обсуждали работу. О деньгах, власти, компании, семье и этих чёртовых биопроцессорах.

Всё смешалось в липкую, тяжёлую кашу, от которой виски начало ломить ещё сильнее.

Но одно я знала точно: если я не могу получить одно, я возьму другое. Если нет счастья – значит, будет власть. Решение утвердилось во мне именно в тот момент, когда Цербер мне отказал. До этого я ещё сомневалась. Думала о том, что он скажет, как он меня осудит. А потом поняла: мне всё равно. Он и так был обо мне самого низкого мнения, так зачем пытаться его переубедить, заодно разбивая сердца миллионов клиентов? Люди хотят любви, страсти, дружбы. И кто я такая, чтобы у них это отнимать? В конце концов, разве это рабство, если ты даже не знаешь, что ты в рабстве? Большинство клиентов относятся к своим любимцам куда лучше, чем когда-то плантаторы на хлопковых полях. Ну а тем, кому не повезло с хозяином... что ж, жизнь несправедлива, не так ли?

Я заехала на подземный паркинг, припарковала «Порше» и несколько минут просто сидела, уставившись в бетонную стену перед капотом. Пальцы всё ещё сжимали руль, костяшки побелели от напряжения. Пришлось заставить себя разжать их, одну за другой.

Ладно. Хватит раскисать.

Я вышла из машины, открыла багажник и уставилась на гору пакетов. После того как уехала от офиса Лима, отправилась на шопинг, скупая всё, что попадалось под руку. «ION Orchard», «Paragon», «Tang Plaza» – я прошлась по всем люксовым торговым центрам на Орчард-роуд, словно метеорит, сметая всё на своём пути. Мне даже лишний раз двигаться не пришлось: достаточно было зайти в магазин, сесть на диван, и, стоило только блеснуть золотой картой, персонал уже носился вокруг, как муравьи вокруг упавшего куска сахара. Я ничего не стала мерить – просто на глаз прикинула, какая из продавщиц больше подходит мне по комплекции, и заставила её надевать и демонстрировать всё, что пришлось мне по вкусу. А пришлось мне многое.

Часть покупок должен был доставить курьер, а то, что понравилось больше всего, полетело сразу в багажник. Платья, туфли, сумки, какая-то дурацкая дизайнерская лампа в виде осьминога, которую я купила просто потому, что продавец так трогательно нахваливал её светодиодные щупальца. Конечно, я немного не рассчитала с количеством, но всё же мужественно затащила пакеты в лифт, а потом и в прихожую пентхауса сама. Я подозревала, что Цербер, скорее всего, уже вернулся, но просить его о помощи не собиралась.

Когда я открыла дверь и вошла, в пентхаусе было тихо. Лишь кондиционер гудел где-то в недрах системы, нагоняя прохладу, – этот звук казался здесь единственным признаком жизни. Солнце уже клонилось к закату, длинные косые тени от мебели лежали на полу, превращая прихожую в декорацию к нуарному фильму.

Я с грохотом поставила пакеты на пол. Звук разнёсся по прихожей, отражаясь от стен. Наклонилась снять туфли. Неудобные каблуки за сегодняшний марафон натёрли ноги до кровавых мозолей, и я мысленно пообещала себе сжечь их при первой же возможности. Ступни как раз освободились от второй туфли, когда меня накрыла тень.

Я замерла на секунду, но тут же заставила себя продолжить движение. Сделала вид, что не заметила, – невозмутимо поставила обе туфли рядом, ровненько, как солдатиков, всунула босые ноги в прохладные тапочки, затем выпрямилась и развернулась к нему.

Он возвышался надо мной во весь рост и прожигал взглядом. Белая футболка, тёмные домашние штаны, босые ноги. Волосы слегка влажные – видимо, после душа, который принимал, чтобы смыть с себя многочасовую прогулку, на которую я его обрекла. Красные глаза в сумерках прихожей светились тусклым, угрожающим багрянцем, как раскалённые угли, присыпанные пеплом.

Я встретила его взгляд с беспечной невозмутимостью, будто это не я заставила его шагать пешком через полгорода. Не говоря ни слова, отвернулась и направилась в сторону гостиной с панорамными окнами, за которыми догорал сингапурский закат.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – его голос разрезал тишину, как нож.

Не останавливаясь, я продолжала идти, бросая слова через плечо:

– Всё, что хотела, я уже сказала. Не думаю, что нам есть о чём говорить.

Он последовал за мной, не догоняя, но и не отставая. Шаги его были бесшумны, но я чувствовала присутствие каждой клеточкой кожи.

– Где ты была? – спросил он в спину, пока мы пересекали гостиную, минуя диван и низкий стол. – Ты пришла позже меня.

– Шопилась, – я уже проходила холл и направлялась к лестнице на второй этаж.

– Серьёзно? – в его голосе проскользнуло что-то похожее на недоверие. – Почти весь день?

– А чем ещё я могла заниматься? – я сделала вид, что меня очень интересует рисунок мраморных ступеней под ногами. – Развлекалась, как умею.

У самой лестницы он нагнал меня. Я не успела и шагу ступить, как его пальцы сомкнулись на моём запястье, разворачивая к себе.

– Я чувствую в твоих словах ложь, – сказал он, глядя сверху вниз.

Я не пыталась вырвать руку. Просто подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

– А ты не чувствуй. Меньше боли принесёт.

Он сжал пальцы крепче, ясно давая понять – не отпустит.

– Ты думаешь только о себе, – выдохнул он.

– Да, – я позволила себе кривую усмешку. – А у тебя с этим проблемы?

Он на секунду растерялся, его имитация дыхания сбилась. Я видела, как на лице мелькнула растерянность... он явно ожидал другой реакции.

– Ты даже не будешь оправдываться? – спросил он, и в голосе мне послышалась обида. Обида человека, который считал себя правым и ждал, что ему это признают.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри закипает волна раздражения.

– А зачем? – произнесла я, не отрывая взгляда от его глаз. – Я такая, какая есть. И доказывать тебе обратное у меня нет ни сил, ни желания. Ты пытаешься занять зрелую позицию и выбираешь себя. Что ж, я это принимаю.

Я сделала паузу, давая словам осесть в воздухе между нами.

– Но и не цепляйся тогда за меня, как за свой спасательный круг. Боюсь, во мне слишком много дыр.

Я вырвала руку из его пальцев и начала подниматься по лестнице. Ступени уходили вверх, в полумрак второго этажа, и я считала их про себя, чтобы не сорваться. Раз, два, три, четыре...

За спиной услышала его тихий, почти беззвучный вопрос:

– За что тогда мне цепляться?

На самом верху лестницы я остановилась. Обернулась. Он стоял внизу, задрав голову, и в свете заходящего солнца, лившемся из панорамных окон холла, смотрел на меня как утопающий, молящий о помощи.

Я развела руками, изображая искреннее недоумение, хотя внутри всё кипело и пульсировало в такт головной боли.

– Я помогла тебе узнать, откуда у тебя сбой. Мы даже выяснили возможную правду о твоём процессоре. Что ты ещё хочешь от меня? Что я ещё должна для тебя сделать, Цербер?

Я скрестила руки на груди, принимая его любимую оборонительную позу, и продолжила ироничным тоном, от которого у самой свело скулы:

– Дорогой, я тебя не гоню, ты можешь остаться здесь. Но изменить твою жизнь я не в силах. В законе нет поправок об андроидах, и вряд ли они когда-нибудь появятся.

Он понурил голову. В этом жесте было столько отчаяния, что у меня на мгновение сжалось сердце. Но я приказала себе не раскисать. Не сейчас. Не после всего.

– Ты хочешь сказать, что я всегда буду твоей собственностью? – спросил он, не глядя на меня.

– Я хочу сказать, что на бумаге это всегда будет так, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Но как тебе распоряжаться своей жизнью, решай сам. И не заставляй меня делать это за тебя.

Он поднял голову. В красных глазах плескалась такая буря, что мне стало почти физически больно. Почти. Он начал подниматься по лестнице – медленно, отчётливо произнося каждое слово:

– Я понял, что ты делаешь. Ты специально делаешь мне больно, потому что считаешь, будто я тебя обидел. Это... мелочно.

Когда он поравнялся со мной, я холодно улыбнулась.

– Уж прости. Я же просто человек. Мне свойственно так поступать.

Я отвернулась и пошла к своей комнате, которая была в паре шагов от лестницы. Дверь манила прохладой и тишиной, обещая хотя бы на минуту спрятаться от всех проблем.

Он не двигался, но его взгляд прожигал мне спину. Уже у самой двери, положив ладонь на металлическую ручку, я снова обернулась.

Я думала, что выпустила всю злость ещё за рулём, когда гнала «Порше» по сингапурским шоссе, сжигая резину на поворотах. Но сейчас, глядя на него, поняла: она никуда не делась. Просто ждала своего часа, чтобы выплеснуться наружу.

Он был прав. Я вела себя мелочно. И после того, как хладнокровно соблазнила Лима, используя его как инструмент, моё поведение и вовсе выглядело по-детски. Но каждый раз, оказываясь рядом с Цербером, я понимала: он единственный, кто выбивает меня из колеи. Единственный, кто вызывает во мне хоть какие-то настоящие чувства. Даже если это просто злость.

Слова вылетели раньше, чем я смогла их остановить:

– И да. С Джексоном я теперь буду видеться гораздо чаще. Будь добр, не проявляй больше в его сторону агрессию. Его внимание мне вполне по душе.

Похоже, это стало последним гвоздём в крышку спокойствия Цербера.

Он сорвался.

Я даже не заметила движения – просто мгновение назад он стоял у лестницы, а уже через секунду нависал надо мной, прижимая к косяку. Несколько шагов – и пространство между нами исчезло, спрессовалось до нуля.

Его рука впилась мне в шею. Не до удушья – но достаточно, чтобы я почувствовала стальную хватку, чтобы понять: сейчас он на пределе. Холодный косяк упёрся в лопатки, контрастируя с жаром его тела, работающего на пределе возможностей и разгоняющего лишнее тепло по полимерной коже.

Он прорычал мне прямо в лицо, и голос сорвался на хрип:

– Хватит делать мне больно!

Я едва могла дышать под его хваткой, но вместо страха лишь злобно ухмыльнулась, глядя в его красные, полыхающие глаза. Я добилась своего. Вывела его. Заставила потерять контроль.

Казалось, это привело его в ещё большее бешенство. Его прорвало лавиной:

– Ты невыносима! Испорчена! Эгоистична! Ты привыкла, чтобы всё было по-твоему, и тебе плевать на других! – Он говорил быстро, сбивчиво, слова натыкались друг на друга, как вагоны разбитого состава. – Я понимаю всё это! Всё! Но я не могу заставить себя перестать тебя желать!

Будто очнувшись и осознав, что творит, он отпустил мою шею. На секунду я успела вдохнуть – жадно, со свистом, – а в следующее мгновение он перекинул меня через плечо, будто я ничего не весила. Его плечо впилось мне в живот, от резкого движения голова закружилась, и я увидела лишь мелькнувший внизу пол.

Ещё миг – и он швырнул меня на кровать. На мои же шёлковые простыни, те самые, на которых я обещала валяться с другим. Тело пружинисто ударилось о матрас, я на мгновение потеряла ориентацию, а когда пришла в себя – он уже нависал надо мной, упёршись руками по обе стороны моей головы.

Он всё ещё был зол. Грудь тяжело вздымалась, имитация дыхания сбилась, превратившись в рваный, нестабильный ритм. Он склонился ниже, почти касаясь губами моего лица, и выдохнул, чеканя каждое слово:

– Если он прикоснётся к тебе, я убью его. Даже если меня потом разберут на запчасти.

Я смотрела в его красные глаза и чувствовала, как бешено колотится сердце где-то в горле. Страх? Возбуждение? Адреналин? Я не знала. Всё смешалось в один пульсирующий комок. Знала лишь одно: в этот момент я действительно что-то испытывала, и это позволяло мне чувствовать себя живой. Даже если бы он придушил меня прямо сейчас, я готова была выводить его из себя снова и снова, лишь бы видеть эти настоящие, болезненные чувства. Пусть даже вырванные мной из него силой.

– Тебя ведь это возбуждает, да? – спросила я, глядя ему прямо в глаза.

На секунду его лицо превратилось в непроницаемую маску. Эмоции схлынули, уступив место растерянности и замешательству.

– У меня нет гормональной системы, – сказал он глухо, словно из глубокого колодца. – Я же говорил. Я не способен...

– Я не про твоё тело, – перебила я, не давая ему спрятаться за привычными отговорками. – Я про твой процессор. Тебя возбуждает контролировать меня.

Он дёрнулся, будто я ударила его.

– Это неправда, – выдохнул он, но в голосе не было уверенности. – Я просто таким создан. Я телохранитель. Моя функция – контролировать безопасность.

Но даже когда он говорил это, его руки... они двигались сами по себе, отдельно от слов. Пальцы непроизвольно потянулись к моим, коснулись ладоней, и они переплелись в том же жесте, что и на скамейке в парке. Нежно. Почти интимно.

– Не ври себе, Цербер, – тихо сказала я, чувствуя тепло его ладони. – Это часть тебя. Та, что сформировалась сама. Пусть ты никогда не узнаешь, что такое физическое удовольствие, но следить за мной тебе очень даже нравится. Скажешь, это не так?

Он молчал, но пальцы сжались крепче.

– Ты всегда рядом, даже когда я тебя не вижу, – продолжила я, глядя ему в глаза. – Даже когда делаешь вид, что тебе безразлично то, чем я занимаюсь. Если тебе кажется, что мне грозит опасность, ты тут же вмешиваешься или пытаешься меня остановить. Даже с мужчинами.

Я сделала паузу, давая словам осесть.

– Я только сейчас поняла, что за последние три года у меня даже романов не было. Все возможные претенденты исчезали, стоило за моей спиной появиться тебе. Милый Цербер, ты такой же эгоист, как и я. Ты не хочешь, чтобы больно было тебе, но при этом не хочешь делить меня с другим мужчиной.

Его злость отступила. Я видела, как меняется лицо – напряжение уходит, уступая место чему-то другому. Он смотрел на меня так, будто до него действительно начали доходить мои слова. Будто пазл, который он никак не мог сложить, вдруг обрёл недостающие кусочки.

– Я... – начал он и запнулся. – Я всего лишь хотел, чтобы мы были вдвоём. Всегда. Ты и я. Как раньше.

– Как раньше уже не будет, – твёрдо сказала я. – Ты либо придерживаешься своих слов и отпускаешь меня, либо идёшь до конца, даже если тебе страшно. Реши уже наконец: кто ты – человек или машина?

Он сжал наши переплетённые пальцы ещё сильнее. Так сильно, что на мгновение мне стало больно, но я не отдёрнула руку. В этот момент я не видела перед собой андроида. Я видела мужчину. Со своими чувствами, желаниями и страхами. Мужчину, который боялся рисковать, боялся испытать боль, с которой не смог бы справиться, боялся, несмотря на весь мой эгоизм, причинить физическую боль мне.

Его машинное мышление сводилось к тому, что людям необходим физиологический контакт. И в чём-то он был прав. Как бы мы ни хотели идеализировать любовь между мужчиной и женщиной – любая любовь умрёт, если не подпитывать её желанием доставлять друг другу искреннее удовольствие. Иначе это не любовь, а просто дружба. Но в одном он глубоко ошибался. Ни у одного человека на земле нет правильных протоколов любви. Есть только желание и практика. Его человеческая часть, возможно, это понимала, а вот машинная, привыкшая всё доводить до идеала, отчаянно сопротивлялась мысли, что придётся учиться тому, что не было заложено в программу. Самостоятельно.

Он склонился ниже. Его пальцы отпустили мои и медленно заскользили от запястий вверх по рукам, до самых плеч. Даже через тонкую блузку я чувствовала это прикосновение – жаркое, изучающее. Пальцы двинулись ниже, очерчивая мой силуэт по бокам, будто он пытался запомнить каждый изгиб. Руки дошли до бёдер, и он сжал их – сильно, собственнически.

Затем он медленно, будто каждое движение давалось ему с невероятным трудом, начал расстёгивать мою блузку. Пуговицы выскальзывали из петель одна за другой – он делал это неуклюже, пальцы дрожали, но он упрямо продолжал.

Я не шевелилась. Молчала. Просто следила за его движениями, боясь, что если сейчас хоть что-то произнесу, он просто сбежит. Самое правильное – позволить ему почувствовать контроль надо мной. Тот самый контроль, которого он так желал.

Он расстегнул последнюю пуговицу и развёл полы блузки в стороны. Его взгляд упал на обнажившуюся грудь в кружевном белье без чашечек – тонком, почти прозрачном. Он не касался меня, но одного того, с каким благоговением он смотрел на моё тело, хватило, чтобы я запылала изнутри.

Ведь нам, женщинам, так мало нужно для возбуждения. Не красивый обнажённый мужчина рядом, творящий с тобой неприличные вещи, а мужчина, который одним своим видом показывает, как сходит по тебе с ума. Это лучше любого афродизиака.

Его правая рука робко легла мне на грудь. Он неловко сжал, стараясь рассчитать силу.

– Слишком мягкая, – выдохнул он, и в его голосе слышалось искреннее удивление.

Я едва сдержала усмешку.

– А ты где-то видел твёрдые? – спросила я.

Он сжал зубы – то ли от раздражения, то ли от моей насмешки – и положил левую руку на вторую грудь. Сжал обе одновременно. В этот раз увереннее.

Я, как и с Лимом, позволила себе поощрительный вздох. Правда, сейчас он был искренним. Абсолютно. Потому что разница между этими двумя моментами оказалась колоссальной. С Лимом я играла роль. С Цербером – просто была.

Он будто приободрился.

– Тебе такое нравится? – спросил он, и в голосе прозвучала робкая надежда.

– Можешь сжимать посильнее, – ответила я. – Я не сломаюсь.

Он вздрогнул, но послушался. Сжал сильнее. Его пальцы мяли мою грудь, и это было... это было чертовски приятно. А потом он замер, завис, будто не зная, что делать дальше. Его взгляд заметался по моему лицу, по телу, по комнате – ищущий, растерянный.

Я приподнялась на локтях, склонила голову набок.

– Может, снимешь футболку? – предложила я как можно небрежнее. – Хочу посмотреть на твой шикарный пресс.

Он слез с меня, молча стянул футболку через голову и отбросил в сторону. Затем устремил на меня взгляд – одновременно жадный и растерянный, словно щенок, который принёс палку, но не знает, что с ней делать дальше.

Глядя на него, я невольно вспомнила то, что сделала утром. Но нет – не испытывала стыда. Ни капли. Я сделала то, что планировала с самого начала, просто продолжала колебаться. Мне нужен был Джексон. Но нужен был и Цербер. И я понимала, что хочу его не меньше, чем он меня.

Я села на кровати, подложив ноги под себя, и потянулась к нему. Мои руки коснулись его пресса – твёрдого, идеально очерченного, как у греческого бога. Пальцы прочертили дорожку вверх, по кубикам мышц, до самой груди. Мне было не важно, чувствует ли он это по-настоящему – его сенсоры всё равно должны были передать прикосновения.

Я поднималась всё выше, пока руки не добрались до его лица. Потянула его вниз, соединяя наши губы.

В этот раз он был увереннее. Мне уже не пришлось вести его – он вполне справлялся сам. Одну руку он запустил мне в волосы, второй прижал к себе, стискивая так, будто боялся, что я растворюсь в воздухе.

Я чувствовала, как горит его тело. Чувствовала, как горю сама.

Мы медленно рухнули на постель – на бок, прижимаясь друг к другу, не в силах разорвать поцелуй. Мои пальцы гладили его спину, его – блуждали по моей, ощупывая позвонок за позвонком. В какой-то момент он окончательно стянул с меня блузку, и я почувствовала, как шёлк простыни приятно скользит по обнажённой коже.

Я оторвалась от него, чтобы перевести дыхание.

– Продолжим? – спросила я, и голос прозвучал хрипло, сбивчиво.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил он, и в этом вопросе не было растерянности. Только готовность. Только желание.

– А что бы ты сам хотел?

Он помолчал, обдумывая ответ. Его пальцы продолжали гладить мою спину – успокаивающе, почти невесомо.

– Мне нравится тебя целовать, – сказал он наконец. – Когда ты не говоришь мне гадости, ты такая нежная.

Я толкнула его в грудь, заставляя перекатиться на спину, и ловко оседлала его бёдра. Он удивлённо моргнул, но руки тут же легли мне на талию, придерживая.

– Ты хочешь, чтобы я извинилась? – спросила я, глядя на него сверху вниз.

– Я хочу, чтобы ты не спешила, – ответил он, и пальцы на моей талии чуть сжались.

Я потёрлась нижней частью тела об него. Один его полуобнажённый вид заставлял желать большего. Потеряв осторожность, я наклонилась, положила руку ему на затылок и потянула на себя. Он подчинился.

Я снова поцеловала его, но уже перехватывая инициативу, ведя, задавая ритм. Он пытался подстроиться, но я слишком увлеклась. Я ещё раз потёрлась об него, чувствуя, как между ног всё горит от желания поскорее избавить его от остатков одежды. Мой язык скользнул ему в рот, сплетаясь с его языком, и я чувствовала, как он теряется, как пытается угнаться за мной – и не может.

В порыве страсти, разгоравшейся во мне, я вдруг перестала ощущать его. Он был здесь, подо мной, его руки сжимали мою талию, но он... уплывал. Терялся.

Я замерла, глядя на него сверху вниз.

– Что не так?

Он отвёл глаза.

– Всё слишком быстро. Я не знаю, что делать.

– Я тебе покажу, – прошептала я, наклоняясь к его уху и начиная покусывать мочку. Мои руки скользнули вниз, к его штанам, пальцы нащупали резинку и начали стягивать...

– Нет, – сказал он.

Я не сразу поняла, что это адресовано мне, и продолжила. Но тут же его руки накрыли мои, останавливая.

Я оторвалась от него.

– Что не так? – снова спросила я, и в голосе уже зазвенело раздражение.

– Ты только ещё больше меня путаешь, – выдохнул он. – Я не знаю, что делать. Я не понимаю, как доставить тебе удовольствие. Мои сенсоры захлёбываются от сигналов – твой запах, твоё сердцебиение, тепло, вкус, давление, движения... – он говорил быстро, сбивчиво, и я вдруг поняла, что он не оправдывается. Он объясняет. – Я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы тебе было хорошо, но мой процессор не справляется. Он просто тонет в тебе.

Он был не готов к этому. И я не могла его винить. Если бы вам дали скрипку, смогли бы вы сыграть на ней, не взяв ни одного урока? Да ещё так, чтобы кого-то впечатлить? Так и Цербер, игравший на моём теле, подобно скрипке, был ободрён первыми звуками, что издало оно, но стоило попытаться соединить их в мелодию – и он понял, как на самом деле плох.

– Цербер, – начала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. – Всему можно научиться. Я помогу тебе.

– Ты уже помогаешь, – горько усмехнулся он. – И я только больше запутываюсь. Я так и знал, что ничего не получится. Видишь, я совсем не создан для этого.

– Это ты так думаешь.

– Но это так и есть.

Я была возбуждена. Между ног всё горело, тело требовало разрядки, требовало его – здесь и сейчас.

– Ты действительно оставишь меня так? – спросила я почти с мольбой.

– Прости, – выдохнул он.

Он аккуратно снял меня с себя и потянулся за футболкой.

– Ты сейчас серьёзно? – во мне снова вскипело. – Цербер, а ну посмотри на меня! Ты не можешь так сделать снова! Ещё и в один день!

Не глядя на меня, он натянул футболку и встал с кровати.

– Прости, – повторил он.

Я злобно схватила подушку и запустила ему в спину.

– Какое нахрен прости? Ты надо мной издеваешься? Ты же хочешь этого! Так чего строишь из себя монаха?

Он остановился у двери, медленно повернул голову.

– Я не хотел обмануть твои ожидания, – сказал он тихо. – Но ты меня не слышишь.

– Ну и катись тогда! – крикнула я.

– Я правда не хотел...

– Пошёл вон! – мой голос сорвался на визг. – Второго шанса я тебе не дам! Понял?

Он обернулся полностью. В его красных глазах плескалась такая мука, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Он сделал шаг ко мне, протянул руку.

– Пожалуйста, послушай меня...

– Не желаю тебя слушать! – я отшатнулась, вжимаясь спиной в изголовье кровати. – Убирайся! Ты ноешь, что я делаю тебе больно, а обо мне ты подумал? Разве со мной можно играть в горячо-холодно?

Он замер. Рука, протянутая ко мне, безвольно опустилась. Он отвернулся, не глядя на меня.

– Прости меня, – сказал он одними губами, почти беззвучно.

И вышел.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Этот звук показался мне оглушительным.

Я сидела на кровати, тяжело дыша, и смотрела на дверь. Грудь вздымалась, сердце колотилось, между ног всё ещё горело неутолённое желание.

Я медленно сползла по изголовью, натянула на себя одеяло, закрыла глаза. В висках стучало. Мигрень возвращалась с утроенной силой.

– Идиот, – прошептала я в пустоту. – Мы оба идиоты.

Где-то за стеной, в его комнате, через минуту раздался глухой, тяжёлый стук. Раз. Другой. Третий. Он бил кулаком в стену.

Я замерла, прислушиваясь. Стук прекратился так же внезапно, как и начался. Тишина.

Я так и не двинулась с места.