Текст книги "Девиант (СИ)"

Автор книги: Гидеон Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

4

У меня оставалось ещё много времени до конца недели, и просто валяться дома или ходить по магазинам в нашем районе мне не хотелось. Да, в понедельник я прикупила пару нарядов, но пришлось делать это в одиночку. Цербера было невозможно выманить из дома, а шопинг в одиночестве – занятие на редкость тоскливое. Поэтому во вторник было решено отправиться в «Gardens by the Bay» – футуристический сад, где природа создана технологиями.

Философия этого места была проста. Парк символизирует превращение Сингапура из «Города-сада» в «Город в саду». Его площадь составляла 105 гектаров, разделённых на три зоны. Но самой впечатляющей частью для посетителей всегда был сад южного залива.

Когда я рассказала Церберу об этом месте, он, на удивление, почти не сопротивлялся. Я немного его уговаривала, но в итоге он милостиво согласился меня отвезти. Само собой, на «просто отвезти» дело не ограничилось. Уже у парка, после моего долгого и пафосного монолога о том, какая здесь огромная территория и как я могу потеряться и в итоге умереть от голода, он вздохнул – симуляция была на редкость убедительной, он явно продолжал работать над собой – и пошёл со мной.

Да, мне было немного стыдно за враньё. Меня бы всё равно нашли и выпроводили после закрытия, но ему же не обязательно было это знать, правда?

Вход оказался бесплатным. Когда я зашла внутрь, честно говоря, еле удержала рот закрытым.

Роща супердеревьев, куда мы направились первым делом, представляла собой футуристический вертикальный сад, похожий на декорации из «Аватара». Двенадцать стальных «деревьев» высотой от 25 до 50 метров. Стволы были покрыты панелями с экзотическими растениями – папоротниками, орхидеями, бромелиями. Как я читала ночью, лёжа без сна, их было больше 162 тысяч экземпляров. Невероятно.

У деревьев были даже тонкие «талии» и широкие плоские кроны, похожие на перевёрнутые зонты. Они создавали тень, под которой люди сидели на скамейках, прячась от жары. Туристы делали селфи, фотографировали на профессиональные камеры. Кто-то издалека щёлкнул Цербера – я не могла их осуждать.

Но я заметила и много местных. По парку пролегали отличные дорожки для бегунов, а на газонах устраивали пикники целые семьи и парочки.

Мы прогуливались не спеша. Цербер шёл за мной – не рядом, но не теряя меня из виду. Пару раз я ловила его на том, что он тоже разглядывал парк: его красные глаза медленно скользили по стальным стволам, зелени, людям. Похоже, это завораживало его не меньше, чем вид из панорамных окон нашего пентхауса.

В конце концов я поддалась общей атмосфере и, резко остановившись, протянула ему телефон.

– Сфоткай меня.

Он удивлённо посмотрел на протянутый аппарат.

– Зачем?

– Как «зачем»? Это память! Хочу открыть галерею и вспоминать это место.

– А разве нельзя просто смотреть? Разве недостаточно тут быть в этот момент?

Я схватила его за руку и сунула телефон в ладонь.

– Хватит со мной спорить, мне жарко. Просто сфотографируй, и пойдём искать мороженое.

Он покорно поднял телефон. Я эффектно встала в позу на фоне деревьев. Щелчок.

– Это всё? – спросила я.

– А что ещё?

– Мне нужно больше фото!

– Я тебе, по-твоему, фотограф?

Я запустила в него свою сумку. К несчастью, безуспешно – он поймал её левой рукой, даже не отрывая взгляда от экрана.

– Не ной, отрабатывай свою электроэнергию!

– Ты невыносима. Как я с тобой живу?

Но он начал фотографировать. Более того – стал двигаться, меняя ракурсы: приседал, отходил в сторону. Его движения были чёткими, почти механическими, но в них появилась какая-то… целенаправленность. Как будто он не просто выполнял приказ, а решал задачу: как сделать кадр идеальным.

После тридцати кадров и трёх нервных, наигранных вздохов я наконец остановилась, взяла телефон и открыла галерею.

И обомлела.

Он не просто сделал хорошие снимки. Он сделал их так, словно все звёзды сошлись, чтобы получилась идеальная фотография. В тот момент все мужья и парни, замученные бесконечными фотосессиями своих спутниц, сняли бы перед Цербером шляпу.

Моё лицо сияло от восторга. Его – не выражало ровным счётом ничего.

Сама того не ведая, я от радости переключила камеру на фронтальную, дёрнула Цербера за футболку, притянула к себе и сделала наше селфи.

– Что ты делаешь? – спросил он, не сопротивляясь, но и не приближаясь.

– Хочу запечатлеть самого идеального мужчину на свете в тот момент, когда он сделал меня счастливой.

Цербер смущённо отвернулся.

– Что за глупости ты несёшь. Ты очень странная, если тебя делают счастливой такие незначительные вещи.

– Ты плохо знаешь женщин. Нам действительно мало нужно для счастья. Порой достаточно просто чужого старания. Ради нас.

Мы посмотрели друг другу в глаза на пару секунд. В его красных зрачках мелькнуло что-то неуловимое – может, искра обработки данных, а может, что-то ещё.

Потом он неожиданно кинул в меня мою же сумку.

– Пошли. Ты же хотела мороженое.

Мы пошли на поиски мороженого, которое должно было спасти меня от жары. Искали минут пятнадцать, петляя между тропинками, пока не набрели на кафе «Conservatory Café», затерявшееся между двумя оранжереями – «Flower Dome» и «Cloud Forest». Внутри продавалось 17 видов мороженого премиум-класса, и от одной этой мысли у меня потекли слюнки. Я выбрала фисташковое, которое любила ещё с детства, но ела очень редко. Церберу я тоже предложила взять что-нибудь, но он лишь скривился, словно я предложила ему жевать провода.

– Еда меня вообще не интересует. Я не вижу в этом смысла.

– Мог бы хотя бы шарик съесть за компанию, – бормотала я. – Имитация человека, знаешь ли, включает и такие мелочи.

Он не ответил, лишь уставился куда-то поверх моей головы, и я решила не наседать. Мы вышли из кафе, и я уже собиралась посмотреть в сторону гигантских теплиц, как вдруг мой взгляд упал на мальчика.

Лет семи, не больше. Сидел на низком парапете у стены кафе, поджав под себя ноги. Одежда на нём была чистой, но явно чужой – джинсы болтались, как на вешалке, рукава лонгслива сползали на пальцы. Он посмотрел на меня, а потом перевёл взгляд на моё мороженое. Сглотнул. Жадно, по-детски, так, что у меня внутри всё ёкнуло.

– Ты потерялся? – спросила я по-русски, по привычке, но затем поняла, что у него не было капсулы-переводчика в ухе. Перешла на английский, хотя он был явный китаец. – Где твоя мама?

Мальчик поднял на меня глаза. Тёмные, слишком взрослые для его возраста.

– Мы тут с воспитателем, – сказал он на ломаном, но понятном английском. – Вон там.

Он указал на группу детей, копошащихся возле молодой женщины в простом синем платье. Их было человек девять, все в похожей, мешковатой одежде.

– Мама на карманные расходы денег не дала? – спросила я, удивившись, как ребёнка могли отправить в парк без денег.

Мальчик как-то резко погрустнел и не ответил. Просто опустил голову.

Я почувствовала какое-то знакомое, гадкое чувство – как будто тебя ткнули в открытую рану. Я протянула ему своё мороженое, к которому даже не успела прикоснуться.

– Держи моё.

Он посмотрел на стаканчик, потом на меня. Не решался взять.

– А как же ты?

– А мне что-то расхотелось, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Бери, давай.

Он взял, но не начал есть. Смотрел на зелёный шарик, будто это была хрустальная безделушка, а не десерт.

– Что такое? – спросила я шутя. – Боишься, что я отравила?

– Нет, – прошептал он. – Просто… мои друзья, наверное, тоже захотят.

Цербер подошёл ко мне почти вплотную и наклонился к уху.

– Он не похож на других детей, – произнёс он. – И те тоже. Одежда не по размеру. Поведение указывает на хронический стресс. Вероятность, что они находятся в государственном учреждении крайне высока.

И тут до меня дошло. Сироты. Боже, какой же глупой я была.

– Вы… из приюта? – спросила я уже тише.

Мальчик кивнул, не отрывая взгляда от мороженого.

– Как вы тут оказались?

– Экскурсия. Парк бесплатный.

«Бесплатный». Конечно. Куда же ещё повести тех, у кого нет ничего? В мир, который они никогда не смогут себе позволить по-настоящему.

Я вздохнула. Голова заныла снова – тупо, знакомо. Не от жары. От чего-то другого.

– Цербер, будь добр, – сказала я, не отводя взгляда от мальчика. – Возьми этого молодого человека, отведи к воспитательнице и попроси её собрать всех детей и привести сюда. В кафе.

Цербер замер на секунду. Его красные глаза сузились.

– Что ты задумала?

– Как всегда, глупость. Не бери в голову.

Он пристально посмотрел на меня – долгим, изучающим взглядом, будто сканируя мои намерения. Потом, не сказав ни слова, мягко взял мальчика за плечо и повёл его к группе. Тот шёл, не выпуская мороженого из рук, оглядываясь на меня через плечо.

Я же, убедившись, что они пошли, развернулась и вернулась в кафе. Подошла к стойке, где продавец – молодая сингапурка в идеально отглаженной форме – уже с любопытством поглядывала в окно.

– Всё хорошо? – спросила она на безупречном английском.

– Всё прекрасно. Хочу заказать десять порций мороженого, по три разных вкуса в каждой. И столько же сладких прохладительных напитков – какие посоветуете, такие и давайте. – вспомнив про воспитательницу, добавила: – И ещё, пожалуй, одну такую же порцию и большой… капучино, что ли.

Продавец захлопала глазами.

– Всё… вам?

– Ну, я вышла за дверь, попробовала ваше мороженое и поняла, что жить без него не могу. Хочу попробовать всё, – сказала я с нарочитой лёгкостью. Потом махнула рукой. – Шучу. Сейчас зайдёт мелкая шпана, будьте добры – накормите их так, чтобы жопы у всех слиплись. И буквально, и фигурально.

Пока я доставала банковскую карту, в кафе действительно зашла та самая воспитательница – женщина лет тридцати, с усталым, но внимательным лицом. За ней, робко переминаясь, потянулись дети. Все десять. Одежда – чистая, но такая же, не по размеру. Глаза – то слишком осторожные, то слишком жадные, как у тех, кто привык, что хорошее бывает редко и ненадолго.

Увидев меня, воспитательница замерла. Я махнула золотой картой в сторону столов.

– Рассаживайте их, пожалуйста. Всё уже заказано.

– Это… это не шутка? – тихо спросила она, подходя ближе. В её ухе блеснула капсула переводчика.

– Нет. Скрытая камера вас не снимает, да и жёсткие шутки я не люблю. Особенно с детьми.

– Но это же… жутко дорого.

– А я жутко богата, – небрежно бросила я. – Взяла вам кофе, на свой вкус. Вы не против?

– Нет, нет… большое спасибо. Я не знаю, как вас благодарить. Эти дети… они так мало хорошего видели в жизни.

– Жизнь вообще несправедливая штука, – сказала я с беспечной грустью. – А самое ужасное – когда от неё страдают дети.

Она кивнула, словно соглашаясь с давно известной истиной.

– Останетесь с нами?

Я посмотрела на детей. Они уже рассаживались за столами, перешёптываясь и поглядывая на стойку, где для них собирали огромные порции.

Всё во мне сжалось ещё сильнее. В горле встал знакомый, противный комок. Я не могла остаться. Не потому что не хотела, а потому что знала: это лишь иллюзия. Час счастья в мире, который всё равно вернёт их в серые стены. А я буду сидеть среди них с улыбкой благодетельницы, которая может купить им мороженое, но не в силах купить им будущее.

– Не могу, простите, – тихо сказала я. – Мне нужно идти.

В этот момент ко мне подбежал тот самый мальчик. В руках он сжимал почти доеденное мороженое, а на губах блестели липкие следы.

– Спасибо, тётя! – выпалил он, и его глаза сияли так, что мне стало больно. – Было очень вкусно!

Я потрепала его по волосам – мягким, чуть вьющимся.

– На здоровье. Беги к друзьям пить лимонад.

Мальчик радостно побежал к своим друзьям, которым уже подавали первые порции и лимонад. Он ещё пару раз взглянул в мою сторону, сжимая в руке стаканчик, будто боясь, что его отнимут.

Цербер стоял чуть поодаль, но вокруг него тоже столпилась часть ребятни. Он смотрел на меня так, словно умолял о помощи – его красные глаза были широко раскрыты, а поза выражала полную беспомощность. Он совсем не знал, как вести себя с детьми. А все девочки из группы буквально облепили его, восхищаясь необычной внешностью.

– Смотрите, у него глаза как у кота! – воскликнула одна, пытаясь дотянуться до его волос.

– А кожа какая белая! Ты что, никогда не выходишь на солнце? – спросила другая, хватая его за рукав.

Я про себя усмехнулась. Нужно было спасти его от этих маленьких поклонниц. Ну или по крайней мере попытаться.

Я подошла к ним и, расставив руки, сказала с наигранной строгостью:

– Эй, мелкотня, руки прочь от моего мужчины! Подрастёте – заведёте себе своего.

Девочки наперебой защебетали на английском:

– Это ваш муж? Сколько ему лет? Как его зовут? Он такой красивый! А вы побудете с нами?

– Цыц, слишком много вопросов. У меня сейчас голова от вас лопнет. – Я покачала головой, изображая усталость. – Это Цербер, и вообще спрашивать возраст неприлично.

Я взяла Цербера под руку, высвобождая его из цепких ручек. Он всё ещё был в ступоре и не знал, как реагировать. Вообще, он терялся каждый раз, когда к нему проявляли навязчивое внимание – будто его процессор не находил подходящего протокола для таких ситуаций.

Одна из девочек, самая любопытная, сообразила:

– Цербер? Разве это имя? Цербер – это пёс, охраняющий вход в царство Аида! Я знаю, я книжку читала!

Я прищурилась:

– И откуда ты такая умная, а? Между прочим, быть псом не так уж и плохо. Псы намного вернее людей!

Другая девочка, помладше, надула губки:

– Но разве можно так назвать человека?

– Какая разница, как его зовут? – я посмотрела на Цербера. – Для меня он был и будет самым верным человеком.

Девочки захихикали, переглядываясь. Я махнула рукой:

– А теперь марш есть мороженое! А то мальчишки всё слопают!

Девочек это действительно встревожило, и они бросились к столу, забыв о своём временном увлечении. Я же, всё ещё держа Цербера за руку, вывела его из кафе. Так мы и шли молча под ручку до самой кассы у оранжереи. Только там он вышел из задумчивости и высвободил свою руку. Всё время, пока мы шли, он молчал, будто что-то обдумывал.

Я устала от жары и купила два билета в «Cloud Forest». Как обещал буклет, это должен был быть вертикальный тропический мир под огромным стеклянным куполом. Но главное – там была воссоздана атмосфера влажного высокогорья.

Мы прошли внутрь, и нас сразу встретила огромная, в тридцать пять метров, гора, с которой низвергался один из самых высоких крытых водопадов в мире. Шум падающей воды наполнил пространство, смешиваясь с тихим гулом вентиляции. Когда мы подошли ближе, чтобы разглядеть мхи, папоротники и орхидеи, всё вокруг начало погружаться в дымку. Я читала, что здесь раз в два часа включают генератор тумана – видимо, мы подоспели как раз вовремя.

Это зрелище завораживало даже больше, чем Цербер, стоявший рядом. Но, несмотря на всю эту красоту, которой он, я уверена, тоже наслаждался, он был неестественно тих.

– Ты чего притих? – спросила я, не отрывая взгляда от струящегося тумана.

– Я просто думал, – ответил он ровным голосом.

– Ну так поделись мыслями. Мне же интересно.

– Не уверен, что тебе понравится.

– Валяй, давай.

Он сделал паузу, его красные глаза медленно скользнули по моему лицу.

– Почему ты накормила тех детей?

Я пожала плечами:

– А почему нет?

– Я никогда не видел, чтобы ты занималась таким. Или кто-то из твоей семьи.

– «Эйдолон» ежемесячно выделяет деньги на благотворительность, а там, смею напомнить, есть и мои деньги, – парировала я.

– Но это другое, – настаивал он. – Ты всегда разбрасывалась деньгами с безразличием, будто это просто цифры на экране. А сегодня… сегодня я заметил, что тебе похоже впервые было не всё равно.

– Может, мне и правда было не всё равно? – тихо сказала я, отводя взгляд.

Я присела на корточки, делая вид, что рассматриваю растения у своих ног. Здесь было действительно гораздо прохладнее, чем снаружи. На мне было очень лёгкое платье, и холодок тумана прошёлся по коже, заставив вздрогнуть. Но в то же мгновение я почувствовала, как на мои плечи легла джинсовая куртка Цербера.

Несмотря на жару, он не любил ходить раздетым, испытывая непонятное мне стеснение из-за своей внешности. Жары или холода он не чувствовал, поэтому частенько вводил в ступор тех, кто не знал о его истинной природе, своими несезонными нарядами.

– Тут прохладно, можешь простудиться, – просто сказал он.

Я поднялась, придерживая на плечах его куртку. Он остался лишь в тёмных джинсах и обтягивающей белой футболке, которая соблазнительно сидела на его теле. Я слегка улыбнулась. Хоть что-то в этой жизни оставалось неизменным: мой придурковатый характер и его молчаливая красота.

– Знаешь, деньги на самом деле не решают всех проблем, – проговорила я, глядя, как туман клубится вокруг стволов древовидных папоротников. – Ты можешь купить дома, машины и даже друзей. Но всё это не стоит и выеденного яйца. Ты всё равно останешься таким же пустым, как и был до этого.

– Ты чувствовала себя пустой? – тихо спросил он.

– Всё время. День за днём, с самого детства. Я чувствовала, что эта жизнь медленно съедает меня. Чувства, желания – всё притуплялось. Пока однажды, когда я просто плыла по течению, не попала в водоворот.

Цербер нахмурился, пытаясь понять.

– Что ещё за водоворот?

Я слегка ухмыльнулась и подошла к нему вплотную.

– Наклонись ниже, и я тебе скажу.

Он послушно наклонился, его белые волосы упали на лоб. Видя, что он потерял бдительность, я схватила его за нос и потянула.

– Водоворот по имени Цербер. Ворчливый и доверчивый. Он затянул меня в свои воды. Ей-богу, впервые в жизни я действительно чувствую, что живу!

Я смеялась, видя, как Цербер пытается освободиться от моего коварного захвата. Он прижал меня одной рукой к себе, чтобы я не упала, а другой боролся с моей рукой, всё ещё тянувшейся к его лицу.

– Если я виновник того, что ты так себя ведёшь, – угрожающе произнёс он, – то я готов на добровольную перепрошивку!

Я рассмеялась ещё громче:

– Нет, ты нравишься мне такой, какой ты есть!

Он на мгновение замер и перестал бороться. Только сейчас я поняла, как тесно прижата к его груди. Его правая рука сжимала мою талию, левая, воспользовавшись моей растерянностью, обхватила моё запястье. Джинсовая куртка упала с моих плеч, обнажив шею и плечи. Цербер окинул их взглядом.

– Почему ты такая мягкая? – вдруг спросил он.

Я не понимала, что он имеет в виду:

– Что?

Он провёл левой рукой вдоль моей руки до самого плеча – нежно, едва касаясь, словно боясь повредить.

– Твоё тело. Оно такое мягкое и хрупкое. Кажется, стоит чуть надавить – и оно сломается.

– Хочешь проверить? – спросила я, глядя ему прямо в глаза.

– Я боюсь сделать тебе больно.

– Поэтому избегаешь прикосновений? Боишься не рассчитать силы?

– Не знаю. Но подобные касания пугают меня.

Я взяла его левую руку, всё ещё лежавшую на моём плече, и приложила к своему горлу. Возможно, в этот момент мною двигал животный инстинкт – позволить прикоснуться к самой уязвимой части, чтобы показать своё доверие.

– Знаешь, некоторым людям боль даже нравится, – прошептала я. – А кому-то она помогает чувствовать себя живым.

Его рука слегка сжала мою шею – несильно, но достаточно, чтобы я почувствовала давление. Я понимала его опасения. Ведь он был не совсем обычным андроидом. В его программе не было заложено тактильных модулей или сексуальных техник, которыми напичкали «Аресов». Он даже не знал, как правильно прикасаться к человеку. Зато он в совершенстве владел всеми видами оружия – от холодного до огнестрельного – и знал, как сломать позвоночник одним ударом. Он был создан верным телохранителем, а не другом или, упаси бог, любовником. Он умел причинять боль, но уж никак не любить.

Его рука разжала мою шею, и он отпрянул, будто испугавшись собственных мыслей. В тишине купола я услышала его учащённую имитацию дыхания.

– Цербер, прости, я не хотела… – начала я.

Но в этот момент донеслись голоса – новые посетители зашли в оранжерею и направлялись к нам. Момент был упущен. Я подняла с земли его куртку, накинула на плечи и сказала:

– Ладно, пошли. Поднимемся на лифте на гору. В буклете писали, что там хищные растения. Всегда было интересно посмотреть, как нечто с виду безобидное может поглотить то, что выглядит куда опаснее.

Цербер воздержался от комментариев, лишь снова отдалился от меня на пару шагов, пока мы следовали к лифту. Наше хрупкое доверие постоянно выстраивалось так: мы то сближались, то отдалялись, как два одноимённых магнита, пытаясь преодолеть магнитное поле друг друга, не понимая, что оно у нас настолько одинаковое, что мы никогда не сможем соединиться.

Он был одинок среди андроидов. Я была одинока среди людей. Сами того не ведая, мы были похожи гораздо больше, чем хотели в этом признаться.