Текст книги "Девиант (СИ)"

Автор книги: Гидеон Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

11

Отель «Raffles Hotel Singapore» – легендарный пятизвёздочный отель класса люкс, национальный памятник Сингапура и символ колониальной эпохи. Названный в честь сэра Стэмфорда Раффлза, основателя современного Сингапура, отель к своему столетию в 1987 году был официально признан национальным достоянием. В разное время здесь останавливались знаменитости: Сомерсет Моэм, Чарли Чаплин и даже Елизавета Вторая. Именно здесь в 1915 году изобрели знаменитый «Сингапурский слинг» – тот самый, которым меня угощал Джексон у себя на вилле.

Но этим субботним вечером отель ожидал приёма других знаменитостей – всей нашей многострадальной семьи в полном сборе.

Я стояла на пороге, не решаясь войти. Ева и Чен, как я и думала, согласились на моё предложение, хотя на Еву пришлось немного поднажать. Всё же деньги сделали своё дело. Я надеялась, что они добудут мне информацию. Хотя нет, они обязаны были это сделать – ведь нужные сведения могли находиться только на заводе.

За спиной, словно тень, замер Цербер. После всего, что произошло между нами в спальне, мы почти не разговаривали, откровенно избегая друг друга. Но суббота не оставила выбора: на мне вечернее платье, на нём – строгий костюм. Мы оба понимали, что этот вечер не сулит ничего хорошего, и каждый по-своему его боялся.

Я обернулась, первой нарушая затянувшееся молчание:

– Прежде чем мы войдём, пообещай мне кое-что.

– Что именно? – коротко спросил он.

– Чтобы ни случилось между мной и моей семьёй, ты должен держать себя в руках и не вмешиваться.

– Что это значит? – Цербер нахмурился, и даже в сгущающихся сумерках я увидела, как его красные глаза сузились, впиваясь в моё лицо. – Они разве могут быть опасны?

– Мы редко виделись с семьёй вне официальных приёмов. Сейчас всё иначе. Они могут вести себя... не так, как ты привык. – Я говорила тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Держи себя в руках. Они не должны заподозрить, что у тебя «сбой».

Он поджал губы, всем видом выражая несогласие.

– Но если они попытаются...

– Ты ничего не сделаешь, понятно? – в моём голосе прозвучала сталь, не терпящая возражений. – Это приказ, Цербер.

Он дёрнулся, словно от пощёчины. Слово «приказ» сейчас, после всего, что между нами было, прозвучало особенно цинично. Я видела, как заходили желваки на его скулах, но он лишь молча кивнул.

Я снова отвернулась к дверям. Моя злость на него давно остыла, превратившись в тягучую, ноющую боль где-то под рёбрами. Но сейчас было жизненно важно, чтобы он не выходил из роли. Я не могла предсказать, что сделает дед, если поймёт: Цербер – не просто очередная машина, он отличается от других его созданий.

– И ещё, – добавила я, отворачиваясь от него. – Постарайся хотя бы сегодня не выглядеть так, будто я тебе глубоко безразлична. Не веди себя, как с Лебедевым. Сохраняй учтивость и покорность – и ко мне, и к остальным членам семьи.

– Я никогда не делаю вид, что ты мне безразлична, – тихо сказал он мне в спину. – Это ты не замечаешь, как я на тебя смотрю.

От этих слов внутри всё болезненно сжалось, но я приказала себе не оборачиваться. Не сейчас.

Тяжёлые двери распахнулись, и на нас пахнуло прохладой, ароматом лилий и старой роскошью. Отель не кричал о своём богатстве – он шептал о нём. Белоснежные колонны уходили ввысь, теряясь в мягком свете гигантской люстры, а наши шаги тонули в тяжёлых коврах.

Навстречу нам, сияя белизной мундира, шагнул швейцар – пожилой сикх с роскошной седой бородой, в безупречном белом ливрейном костюме и тюрбане. Он явно узнал меня, хоть и не видел вживую: вероятно, ему показали моё фото, чтобы знал, кого встречать. Почтительно склонив голову, он произнёс:

– Госпожа Градова? Мы рады видеть вас в нашем отеле.

– Члены моей семьи уже здесь? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Да, господин Корсаков с сыновьями уже заселились, – кивнул он. – Они ожидают вас в кабинете вместе с вашим дедушкой. Позволите проводить вас?

– Да, будьте любезны.

Швейцар пошёл вперёд, указывая дорогу, и мы последовали за ним. Миновав центральный холл с мраморными полами и антикварной мебелью, мы углубились в лабиринт открытых галерей, окружающих внутренние дворики. Здесь, в тени вековых пальм и экзотической зелени, сингапурская жара окончательно отступила, сменившись стерильным холодом кондиционеров. Где-то вдалеке негромко журчал фонтан, и этот звук казался единственным живым в этой выверенной до миллиметра роскоши.

Наши шаги гулко раздавались по полированному тиковому полу, пока мы не ступили на ковровую дорожку, ведущую в частное крыло. Мимо проплывали антикварные напольные часы, отсчитывающие секунды с тяжёлым, почти судейским звоном.

– Сюда, прошу вас, – негромко произнёс швейцар, останавливаясь перед высокой двустворчатой дверью из тёмного дерева с матовыми стёклами.

Цербер за моей спиной едва слышно выдохнул. Можно было подумать, что это он собирался на встречу со своей семьёй, а не я. Хотя мой дед действительно был его создателем.

Швейцар коснулся дверной ручки, но не спешил открывать.

– Господин Корсаков просил подать напитки сразу по вашему прибытии. Желаете что-нибудь особенное для себя? Или, возможно, для вашего спутника? – он бросил быстрый взгляд на Цербера, и в этом взгляде мелькнуло профессиональное любопытство человека, повидавшего на своём веку много странного.

– Нет, – отрезала я. – Ограничимся тем, что уже заказал мой отец.

Швейцар почтительно кивнул и медленно толкнул тяжёлые створки.

Мы зашли внутрь, и меня буквально сдавило атмосферой. Не той, что создают кондиционеры, а той, что возникает, когда слишком много Градовых собирается в одном месте. Высокие лепные потолки, казалось, давили на плечи, тяжёлые бархатные портьеры бордового цвета с золотыми кистями висели, как театральный занавес перед очередным актом моей личной трагедии. Мраморный пол, выложенный безупречной шахматной клеткой, был наполовину скрыт старинным персидским ковром с таким сложным орнаментом, что начинало рябить в глазах. В центре этого великолепия возвышался массивный стол для переговоров из тёмного дерева, отполированный до зеркального блеска.

Свет – приглушённый, тёплый – лился из настенных бра в виде старинных канделябров. Он создавал обманчивую иллюзию уюта, призванную смягчить неизбежную семейную резню.

Дед сидел в самом удобном кресле, чуть поодаль, откуда открывался идеальный обзор на всех присутствующих. Он всегда так делал: любил наблюдать, как остальным не по себе в его присутствии. За его спиной, чуть сбоку от кресла, стояла Персефона. Строгий брючный костюм цвета графита, безупречная осанка, гладкий пучок на затылке. По моему позвоночнику пробежали мурашки, но я заставила себя отвести взгляд.

Отец и братья уже расположились в креслах вокруг стола. Леонид Корсаков собственной персоной потягивал что-то из тяжёлого хрустального стакана. Рядом с ним – Алексей, старший, с неизменным видом человека, считающего себя самым умным в любом помещении. И Илья, развалившийся в кресле так, будто он главный наследник престола, а не просто очередной акционер.

У стены, словно бездушные манекены в ожидании приказа, застыли их «церберы». Я невольно задержала на них взгляд. Даже тут надо мной посмеялись. У всех церберов была разная внешность, но абсолютно европейская, ничем не выделяющаяся из толпы. Идеальные, незаметные телохранители. Серые, но надёжные. Мой же... Мой цербер, стоящий сейчас позади меня, был среди них белой вороной. Белый, как призрак, с красными глазами, которые, казалось, горели в приглушённом свете собственным внутренним огнём. Он выделялся. И сейчас, в этой компании одинаковых послушных машин, его инаковость била по глазам сильнее, чем когда-либо.

Я выдавила подобие улыбки, хотя знала, что вышло паршиво. Подошла к столу и опустилась в одно из свободных кресел, стараясь держать спину прямо и смотреть на всех с привычной, чуть надменной скукой. Цербер, не говоря ни слова, бесшумно отделился от меня и направился к стене, присоединяясь к «коллегам».

– Блудная дочь вернулась, – раздался голос отца. Отец даже не потрудился скрыть сарказм. – И, как всегда, опоздала.

Я промолчала, лишь чуть заметно повела бровью.

– Пунктуальность – это не про неё, – подхватил Алексей, окидывая меня пренебрежительным взглядом. – Сколько себя помню, это всегда было очевидно. Вечно где-то шляется, а мы её ждём.

– Садись поближе ко мне, сестрёнка, – Илья изобразил на лице подобие радушной улыбки, которая не коснулась его глаз. Он похлопал по соседнему креслу, указывая на место рядом с собой. – Расскажешь о своих путешествиях. Слышал, ты была в России? Даже странно. Обычно ты предпочитаешь жить за рубежом, подальше от... нас.

Я проигнорировала его жест (мне хотелось, чтобы моё кресло было ещё дальше от Ильи) и произнесла в пространство:

– Я тоже рада вас видеть.

В этот момент в кабинет бесшумно вошли двое официантов и внесли пару тяжёлых резных графинов. Поставили их на стол, рядом с хрустальными стаканами. Зная вкус моего отца к показной тяжеловесной роскоши, это наверняка был выдержанный бренди, который он считал признаком хорошего тона. Мило, что они меня подождали, прежде чем наклюкаться. Ведь если бы они уже выпили, то стали бы ещё невыносимее, чем обычно. Хотя куда уж больше.

Я украдкой посмотрела на деда. Он сидел в своём кресле-троне и наблюдал за нами с выражением лёгкой брезгливой скуки на лице. Ему было всё равно на нашу перепалку. Персефона склонилась к его уху и что-то зашептала. Её губы почти касались седого виска. Дед внимательно слушал, периодически кивая, и его цепкий выцветший взгляд на секунду остановился на мне, потом скользнул куда-то за мою спину, туда, где стоял Цербер.

Пока я наблюдала за этой немой сценой, отец и Алексей уже вовсю наливали себе бренди. Сделали по жадному глотку. А Илья, не спрашивая, плеснул янтарной жидкости в ещё один стакан и протянул его мне через стол.

– Держи. Промочи горло.

Я покачала головой, жестом останавливая его.

– Я не буду пить.

Он удивлённо приподнял бровь, и на лице появилась та самая мерзкая усмешка, которую я ненавидела с детства.

– С каких это пор? Помнится, ты никогда не была против выпить.

– Многое изменилось, – спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Илья взял свой стакан, откинулся на спинку кресла и, сделав изрядный глоток, процедил:

– В самом деле? – он смаковал бренди, глядя на меня поверх стакана. – Судя по тому, как ты всегда нажиралась на каждом совместном мероприятии, я думал, рано или поздно ты сопьёшься.

Я отодвинула бокал подальше, на край стола, демонстрируя, что не притронусь к нему.

– Я же младшая в семье, – произнесла с ледяной вежливостью, глядя на брата в упор. – Мне надо беречь здоровье. Мне вас ещё хоронить.

Алексей издал короткий резкий звук – нечто среднее между «тц» и шипением. Илья же, напротив, расхохотался. Смех у него был таким же неприятным, как и усмешка.

Отец с глухим стуком поставил стакан на стол, давая понять, что его терпение на исходе.

– Ни уважения, ни ума, – процедил он, обращаясь ко мне. – Как была бестолочью, так ею и осталась.

Я не стала комментировать. Пытаться что-либо доказать этим троим – себе дороже. Пусть лучше считают меня праздной пустой дурочкой, как и всегда.

Я бросила быстрый взгляд на Цербера.

Он стоял у стены, застыв в той же позе, что и другие андроиды, но не был с ними. Его красные глаза на мгновение встретились с моими, и в этом коротком, почти неуловимом взгляде я прочитала всё. Ему неуютно среди них. Так же, как и мне – среди моей семьи. Мы оба были белыми воронами в своих стаях, застывшими в неестественных позах в ожидании, когда закончится этот фарс.

– Вы там наговорились? – раздался скрипучий сухой голос деда.

Все разом повернули головы: дед больше не слушал Персефону – она снова выпрямилась и сложила руки на спинке его кресла, как верная служанка. Он повернулся к нам с таким видом, будто наше жалкое существование оскорбляло его до глубины души. Он не терпел, когда им пренебрегали.

Отец мгновенно сменил раздражённый тон на подобострастный и затараторил:

– Мы закончили, Михаил Сергеевич. Закончили. И с нетерпением ждём, чтобы узнать, что же вы хотели нам сказать.

Дед усмехнулся. Это была не добрая усмешка, а усмешка волка, наблюдающего за глупыми овцами.

– Вы с нетерпением ожидаете, как набьёте свои карманы, – поправил он отца, чеканя каждое слово. – Ведь каждый выпуск новой модели только повышает стоимость наших акций. Вас волнует только это. Не стройте из себя почтительных членов семьи.

Илья, почувствовав, что надо сгладить углы, тут же включил режим обаяния:

– Дедушка, ну что ты начинаешь? – его голос сочился фальшивой лаской. – Мы тебя уважаем и ценим. Ты же знаешь.

Я не удержалась. Язык – мой главный враг и лучшее оружие – сработал быстрее мозга.

– Пока пополняется твой банковский счёт, – тихо вставила я, но в повисшей тишине мои слова прозвучали как выстрел.

Алексей злобно зыркнул на меня.

– Помолчи.

Дед поднял руку, останавливая его.

– Хватит лести, – сказал он, и в голосе звякнул металл. – Вы знаете, я её не люблю. И позвал я вас не для этого.

Он обвёл нас тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. В комнате повисла звенящая тишина, которую нарушало лишь тиканье старинных напольных часов где-то в углу.

– Я хочу поговорить с вами о ваших прототипах Церберов.

Мой отец удивлённо моргнул.

– Почему о них? – в его голосе послышалось недоумение. – Они уже три года с нами. Я думал, вы не собираетесь пускать их в производство, ограничившись использованием в пределах семьи.

– То, что ты думал или не думал, меня не заботит, Леонид, – отрезал дед тоном, не оставляющим места для возражений. – Ты неплохо умеешь продавать продукцию – вот и продавай. А думать оставь мне. Для этого у тебя мозгов маловато.

Отец сжал зубы, желваки заходили на его холёных скулах, но он не посмел ничего сказать. Сколько себя помню, он никогда не вступал в открытый конфликт с дедом. Кроме того единственного раза – с наследством. И то проиграл.

Дед неожиданно легко встал с кресла – для своих лет он был удивительно подвижен. Персефона мгновенно оказалась рядом, поддерживая его под локоть, хотя он и не нуждался в помощи. Вместе они подошли к шеренге андроидов, застывших у стены. Дед остановился напротив них, заложив руки за спину.

– Как вы, возможно, не догадались, – начал он, прохаживаясь вдоль строя, как генерал перед парадом. – Я дал вам их лишь с одной целью: посмотреть, как они будут функционировать в обществе.

Алексей, который всегда считал себя самым проницательным, удивлённо вскинул брови.

– Вы хотите сказать, что это не было подарком? – его голос дрогнул. – Это было... тестированием?

– Какой ты догадливый, – дед усмехнулся, бросив на него короткий взгляд. – Сразу видно – старший ребёнок. Самый умный. Доходит, правда, долго, но доходит.

Илья издал сдавленный звук, похожий на хихиканье. Дед мгновенно перевёл на него взгляд.

– Я такой смешной? – спросил он ледяным тоном.

Илья тут же схватил стакан с бренди и сделал неловкий глоток, едва не поперхнувшись. Его лицо пошло красными пятнами.

– Нет, нет, – забормотал он, пряча глаза. – Я молчу. Я просто... поперхнулся.

Дед продолжил, снова повернувшись к андроидам:

– Судя по тому, что проблем у вас с ними не возникало, они хорошо справлялись со своей работой.

Он медленно пошёл вдоль шеренги, вглядываясь в лица машин. Те стояли недвижимо, глядя прямо перед собой стеклянными глазами. Дед дошёл до самого края, где стоял Цербер. И остановился.

Он обвёл его взглядом с ног до головы. Медленно, изучающе. От белых волос до самых ступней.

– Или кто-то хочет мне рассказать о неполадках? – спросил дед, не сводя глаз с Цербера. – Это было бы полезно перед тем, как мы заключим контракт.

Он смотрел прямо на него. С таким выражением, будто нутром старого конструктора чувствовал: с этой машиной что-то не так, она выбивается из идеального выверенного ряда. Я замерла, вцепившись пальцами в подлокотники кресла так, что край ткани впился в ладони. Персефона стояла чуть поодаль, и один её взгляд, скользнувший по мне, заставил по телу пробежать привычный липкий холодок ужаса.

Отец, не замечая напряжения, нетерпеливо подался вперёд:

– Что за контракт?

Дед очень медленно отвернулся от Цербера. Повернулся к нам, и его лицо снова стало непроницаемой маской.

– С армией, – произнёс он, и это слово упало в тишину, как камень в стоячую воду.

Я не поверила своим ушам. Переспросила, наверное, глупее некуда, но слова вырвались сами:

– С армией?

Дед усмехнулся, глядя на мою реакцию.

– Ты не ослышалась, – подтвердил он и кивнул в сторону андроидов. – Из них получатся отличные солдаты. Их реакция лучше человеческой, рефлексы быстрее, их не нужно обучать – достаточно загрузить программы. Это идеальные бойцы. Не знают страха, не чувствуют боли, не задают лишних вопросов.

Я краем глаза увидела, как Цербер дёрнулся. Совсем чуть-чуть – едва заметное движение плечом, которое для обычного человека осталось бы незамеченным. Но я увидела. Он тут же взял себя в руки и застыл с непроницаемым лицом. Остальные андроиды не шелохнулись. Они даже не моргнули. Стояли, как мебель.

Отец вскочил с места с такой скоростью, что его кресло чуть не упало.

– Михаил Сергеевич! – его голос сорвался на фальцет. – Это же прорыв! Вы – настоящий гений! Нет, вы даже выше этого!

Он заметался по комнате, размахивая руками. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает липкая тяжёлая волна отвращения.

– Это превратит нашу компанию из поставщиков удовольствия и, между нами говоря, шпионов, – отец понизил голос до театрального шёпота, – в серьёзных игроков! Это совсем другой уровень! Другой масштаб! Мы будем влиять на политику, на расклады сил! Это...

Алексей, всегда осторожный, прервал его:

– А разве нет никаких конвенций, которые нас остановят? – спросил он с нотками сомнения в голосе. – Какие-нибудь международные соглашения... Женевские конвенции?

Илья, уже успевший приложиться к бренди ещё пару раз, махнул рукой с пьяной беспечностью:

– Братец, не говори ерунды, – он икнул. – Андроидов никто никогда не рассматривал как военную силу. Юридически это серая зона, полный вакуум. Так что никаких «конвенций» не существует. Да и в самом деле, чем они отличаются от обычной техники? От танка, от самолёта, от дрона? – он развёл руками. – Они же не живые.

И тут меня прорвало.

Я не помню, как вскочила. Не помню, как моя рука схватила тот самый тяжёлый хрустальный бокал с бренди, который мне предлагал Илья. Помню только слепящую, выжигающую всё внутри ярость. Я швырнула его вдоль стола.

Бокал пролетел над полированной поверхностью, кувыркаясь в воздухе и расплёскивая янтарную жидкость во все стороны. Часть брызг попала на отца и Алексея.

– Вы сейчас себя слышите? – мой голос сорвался на хрип. Я оперлась руками о стол, чувствуя, как дрожат пальцы. – Вы понимаете, что это вообще означает?

Отец, отряхивая брызги с пиджака, уставился на меня с искренним недоумением.

– Ещё больше денег? – предположил он, будто это был самый очевидный ответ в мире.

– Ты только о них и можешь думать? – закричала я, чувствуя, как срываюсь в истерику. – Они тебе совсем затмили разум? Это тебе не игрушки! Они будут убивать! Понимаешь? У-би-вать!

Алексей, в отличие от меня державший себя в руках (либо уже привыкший к моим странностям), вытирал лицо салфеткой и процедил с раздражением:

– И что? Это же не мы их убьём. Разве производитель пистолета несёт ответственность за то, что из его пистолета будут стрелять?

– Это неэтично! – выкрикнула я.

Илья мерзко, пьяно рассмеялся. Его смех эхом разнёсся по комнате, отражаясь от высоких потолков.

– Это ты-то говоришь об этике? – он ткнул в меня пальцем, едва не потеряв равновесие. – Что с тобой, сестрёнка? Жалеешь какой-то искусственный интеллект? Уж ты-то должна понимать, что это всего лишь машины. У них нет ни чувств, ни желаний. Дадим команду воевать – пойдут воевать. Сломаются – продадим новые.

Я посмотрела на них. На отца, который уже прикидывал в уме, как подскочат наши акции. На Алексея, анализирующего юридические риски. На Илью – уже поддатого и самодовольного. Меня разрывало от презрения к людям, которых я должна была называть своей семьёй. Пускай они и не знали о биопроцессорах – это не имело никакого значения. Уже то, что мы станем создателями машин для убийств, должно было привести в ужас любого, у кого есть сердце. Любого, кто способен на эмпатию. Но они даже не дрогнули. Они только потирали руки, предвкушая прибыль.

Дед, единственный сохранявший спокойствие во всей этой вакханалии, подошёл к главе стола. Персефона бесшумной тенью следовала за ним.

– Удивительно, – произнёс он задумчиво, глядя на меня. – Удивительно, что кто-то из вас вообще знает такие слова, как «этика».

Он обвёл взглядом отца и братьев – и в этом взгляде читалось такое презрение, что они поёжились. Даже Илья перестал хихикать.

– Тем не менее курс мы не изменим, – продолжил дед, и его голос зазвучал жёстче. – Мир меняется, человечество не стоит на месте и изобретает всё более изощрённые способы себя уничтожить. Будто... – он запнулся, и на его лице мелькнуло что-то похожее на тень давней боли. – Будто болезней им мало.

Он перевёл дыхание, собираясь с мыслями.

– Миру пора воевать не руками живых солдат, а механическими. Чтобы избежать ненужных смертей.

– О, а вы на старости лет стали сентиментальны, дедушка, – протянул Илья. – Заботитесь о чужих жизнях.

Алексей, проигнорировав брата, уточнил:

– Ты не услышал главного, Илья. Как я понял, мы будем продавать эту линейку не только России, но и всему миру, верно?

Дед кивнул.

– Всё верно. Спрос будет бешеным. Каждая армия, каждая ЧВК, каждая страна, которая хочет сохранить жизни своих солдат, захочет получить таких бойцов.

Меня пробрал смех. Нервный, истерический, неконтролируемый. Вся эта ситуация, весь этот разговор, эти люди за столом – всё это было каким-то безумием, дурным сном, из которого я никак не могла проснуться.

– Что смешного? – отец посмотрел на меня с подозрением.

– В вас совсем нет патриотизма? – спросила я, давясь смехом и слезами одновременно. – Совсем? Вы готовы продавать оружие кому угодно, лишь бы платили?

Дед посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.

– Мой патриотизм закончился в тот день, – сказал он тихо, чеканя каждое слово, – когда врачи не смогли поставить правильный диагноз моей жене.

Мы все замолчали.

Да, в те времена бесплатная медицина оставляла желать лучшего. А на платную у семьи денег не было – они и так сидели по уши в долгах, вкладывая каждый рубль в молодую компанию. Вот тебе и хвалёная социальная медицина. Кто бы мог подумать, что всё обернётся так? Что из-за одной врачебной ошибки погибнет женщина, и это убьёт в её муже всё человеческое, оставив только гения и циника?

Дед кашлянул, прочищая горло, и продолжил, снова став жёстким и деловым:

– Всё сказанное должно остаться в кругу семьи. Филиалы пока не должны об этом знать. Леонид, ты и сыновья займётесь переговорами с заинтересованными сторонами. Никаких посредников. Встречи будете проводить лично. Это вопрос государственной важности и коммерческая тайна высшего уровня.

– А я? – спросила я, глядя на деда.

Отец махнул рукой, даже не удостоив меня взглядом.

– Просто не путайся под ногами.

Я сглотнула комок в горле.

– Тогда могли бы и не приглашать. Раз я для вас балласт.

Дед посмотрел на меня.

– Мы семья, – сказал он просто.

Я усмехнулась. Горько и зло.

– Что-то я ею себя не чувствую. Ни капли.

Илья допил остатки бренди из своего стакана и процедил:

– Ну ещё бы. Ты всегда была здесь чужой.

Дед поднял руку, призывая к тишине.

– Есть ещё кое-что, – сказал он. – Я собираюсь забрать ваших Церберов.

Алексей подался вперёд, в его голосе послышалось искреннее удивление:

– Что? Навсегда? Я только недавно к своему привык.

– На время, – поправил дед. – Я хочу провести диагностику и покопаться внутри. За три года они накопили много полезного опыта, выработали уникальные алгоритмы, которые помогут их преемникам. Это бесценные данные.

Я дёрнулась. Внутри всё похолодело. Медленно повернула голову и посмотрела на Цербера.

На нём не было лица. Если это вообще уместно говорить о машине. Абсолютно каменное, непроницаемое выражение. Но в его красных глазах, встретившихся с моими, я прочитала то же, что чувствовала сама. Ужас. Он не должен попасть к деду. Ни за что.

Я поднялась с кресла.

– Думаю, мне пора, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце в груди бешено колотилось. – У нас с Цербером ещё дела на сегодня. Мы заскочим на неделе на завод.

– А ну стоять! – рявкнул отец, вскакивая.

Я вздрогнула, но не остановилась.

– Вы что, мне не верите? – спросила я в пустоту.

– Ты врёшь как дышишь, – лениво протянул Илья из-за стола. – Это у тебя лучше всего получается.

Голос деда прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь:

– Я хотел бы забрать всех сегодня. Именно поэтому я вас и собрал.

Я резко развернулась.

– Цербер принадлежит мне, – отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. – Я не собираюсь его отдавать.

Отец шагнул ко мне, его лицо перекосилось от злости.

– Он принадлежит компании, и ты прекрасно это знаешь! – заорал он. – Мы вполне можем его изъять.

– Нет, – сказала я твёрдо.

Алексей поднялся, поправляя пиджак. Его голос был ледяным:

– Ты совсем ополоумела? – спросил он, глядя на меня сверху вниз. – Думаешь, если у тебя такая же равная доля, как и у нас, то ты нам ровня?

Он подошёл ближе, зажимая меня с другой стороны, и я невольно сделала шаг назад, врезавшись спиной в дверной косяк.

– Ты прекрасно знаешь, что это не так, – продолжил он, нависая надо мной. – Ты никто. Ошибка, что ты вообще получила эту фамилию. Ты здесь чужая. Всегда была и всегда будешь.

Я не могла больше этого выносить.

Рванула Цербера за руку и выскочила с ним в коридор, таща за собой и вцепившись мёртвой хваткой в его запястье. Мы быстро шли по длинной галерее. Я не смотрела назад, но слышала тяжёлые шаги за спиной.

– Стоять! – донеслось вслед. – Стоять, я сказал!

Илья.

Он выскочил за нами в коридор. Шатался от выпитого, но двигался быстро. Он вообще в этом плане был слаб – быстро пьянел, но ещё быстрее становился агрессивным. Я пыталась игнорировать его крики, продолжая тянуть Цербера за руку.

Илья настиг нас у выхода в центральный холл.

Он грубо оттолкнул Цербера в сторону, как мешающую вещь. Я увидела, как Цербер весь подобрался. Тело напряглось, плечи развернулись, рука сжалась в кулак – и в этом кулаке чувствовалась такая сокрушительная сила, что мне стало страшно. Но я быстро, отчаянно покачала головой, глядя ему в глаза. Нет. Не смей. Приказ.

Илья даже не заметил этой немой сцены. Он ткнул меня в грудь пальцем с такой силой, что я едва устояла на ногах. От него разило бренди и злобой.

– Ты вернёшься и сделаешь, как говорит дед, – процедил он сквозь зубы.

Я выпрямилась, не собираясь уступать.

– Или что?

– Или ты очень об этом пожалеешь, – пообещал он.

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри всё кипит.

– Я и так каждый день жалею, что вы – моя семья.

Илья рассмеялся мне в лицо. Мерзко, пьяно, с издевкой.

– Ты? Ты? – он снова ткнул меня в грудь. – Да ты никто, слышишь? Ты нам не семья. Ты лишь жалкое недоразумение нашей матери.

– Она любила меня не меньше, чем вас, – сказала я тихо, но твёрдо.

– Она просто жалела тебя, – прорычал Илья, приближая своё перекошенное лицо к моему. – Жалкую сиротку, которую вытащила из вонючего приюта.

– Но именно со мной она провела свои последние часы, – произнесла я, и мои слова упали в тишину коридора как приговор.

Я даже не успела понять, что произошло. Просто удар, от которого голова мотнулась в сторону, а щёку обожгло дикой болью. Звук пощёчины гулко разнёсся под высокими сводами. Я отшатнулась, врезаясь плечом в стену, и поднесла руку к лицу, не веря в случившееся.

Они унижали меня годами. Напоминали, что я удочерённая, что я чужая, что я – ошибка. Но никогда. Никто из них никогда не поднимал на меня руку.

Я подняла глаза на Илью. Он стоял, красный от ярости и выпитого, тяжело дыша.

– Что, такой ущербный, что только бить женщин и можешь?

Он замахнулся снова. На этот раз кулаком.

– Грёбаная сука, – прошипел он. – Ты украла наше наследство. Разбазариваешь его. А теперь ещё и вякаешь!

– А вам, жадным свиньям, – выкрикнула я, вжимаясь в стену, – никогда не приходило в голову, что я умышленно это делаю? Что меня тошнит от ваших денег, поэтому я так легко с ними расстаюсь?

Его кулак уже летел в моё лицо.

И не долетел.

Я не сразу поняла, что случилось. Просто кулак Ильи замер в паре сантиметров от моей щеки, схваченный стальной рукой, белой как мел. Илья даже пискнуть не успел. Цербер просто возник, заломил ему руку так, что тот взвыл и согнулся пополам, а затем, без замаха, коротко и страшно ударил в челюсть.

Илья рухнул на пол как подкошенный.

Но Цербера это не удовлетворило. Он сел на него сверху, прижимая коленом грудь, и нанёс ещё один точный удар по лицу. Глухой, мокрый звук ударил мне в уши. Затем ещё один. И ещё.

Я стояла, ошалев от ужаса, не в силах пошевелиться. Просто смотрела, как секунду назад надо мной нависал мой брат, а теперь он лежит на полу, и его лицо под ударами Цербера превращается в кровавое месиво. Хруст костей, брызги крови на мраморном полу, на моих туфлях.

– Цербер, прекрати! – закричала я, срывая голос.

Он меня не слышал. Его рука, сжатая в кулак, опускалась и опускалась – методично, как поршень.

– Ты убьёшь его! – заорала я, бросаясь вперёд, не зная, стоит ли лезть между ними, пытаться остановить эту мясорубку.

И тут, к счастью или нет, появилась Персефона, которая, видимо, последовала за нами, как и Илья.

Её рука – тонкая, но невероятно сильная – стальной хваткой сомкнулась на запястье Цербера, останавливая занесённый для удара кулак. Цербер дёрнулся, пытаясь вырваться, но она держала крепко. Она была сильнее.

– Слезь с моего сына, – произнесла она с холодной, опасной угрозой.

Да. Персефона считала себя нашей матерью. И выглядела точь-в-точь как моя мама. Та же родинка над губой, тот же разрез глаз, та же линия скул. Дед воссоздал в ней копию своей любимой дочери, и, глядя на неё, я почти не отличала её от живой.

Цербер остановился, но не слез. Он прорычал, глядя на неё снизу вверх:

– А если нет?

– Тогда я скажу отцу, что у тебя сбой, – спокойно ответила Персефона. – И для тебя всё станет только хуже. Ты же знаешь. Он не любит бракованный товар.

Цербер усмехнулся – страшно, одними уголками губ.

– Разве то, что я сделал с ним, не свидетельствует об этом?