Текст книги "Люблю и ненавижу"

Автор книги: Георгий Баженов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 40 страниц)

– В таком случае, – не хотела отступать Гера, – может, вы мне сами ответите, дорогая Афродита?

– Ну что вы, обожаемая Гера, я ведь все-таки богиня любви. Любовь ни за что не отвечает, она всегда права. Мыслимо ли задавать ей вопросы? – И, не дожидаясь ответа Геры, Афродита вдруг сказала Зевсу официальным тоном: – Объект находится в удручающем состоянии. Мастер не может с ним справиться. Какие будут распоряжения?

– Оставьте, оставьте, оставьте меня в покое!.. – рассвирепел Зевс – Черт побери, каждый раз суетесь ко мне с какими-то дурацкими вопросами! Я занят разговором с великой богиней Герой, это разговор особого, государственного значения. Оставьте меня! Прекратить стрельбу! Прогнать Эрота! Передайте Никэ: объект может отдыхать. Может спать. Все.

Афродита поклонилась Зевсу и вышла.

Алеша с облегчением вздохнул.

– Вечно от них нет покоя… – сердито проворчал Зевс, ерзая на троне.

– А в чем там у них дело? – наивно спросила Гера, пряча на губах улыбку.

– А-а… старая история, – махнул рукой Зевс – Поймали мышь в мышеловку, а мастер не может капкан открыть.

– В самом деле, какие глупые у тебя боги. Нет чтобы самим догадаться, что мышь может спокойно спать…

– Какая мышь может спокойно спать? – не понял Зевс.

– Ну ты же сам сказал, что ОБЪЕКТ может спать.

– А-а… ну да, сказал. Проклятая эта мышь! Правильно, может отдыхать. Ф-у… совсем голова кругом с вами.

– Да, царствовать на Олимпе – голову нужно иметь… – Гера едва сдерживалась от смеха.

– Ну, давай вернемся к государственным делам, – обеспокоенно сказал Зевс – Честное слово, мне этот Энгельс по душе. Я сам часто думал о том, о чем он пишет. Скажи на милость, не бог, а какой умница!

– Что ты, – сказала Гера, – я просто без ума от него.

– Но, но, но! – грозно сказал Зевс.

– Я говорю про идею, – смутилась Гера. – Видишь ли, Энгельс считал, что моногамия – единобрачие – исторически основывается прежде всего на господстве мужчины, а кроме того – на нерасторжимости брака… Это понятно?

– Еще бы не понятно.

– Вот он и пишет: «Господство мужчины в браке есть простое следствие его экономического господства и само собой исчезает вместе с последним. Нерасторжимость брака – это отчасти следствие экономических условий, при которых возникла моногамия, отчасти традиция того времени, когда связь этих экономических условий с моногамией еще не понималась правильно и утрированно трактовалась религией. Эта нерасторжимость брака уже в настоящее время нарушается в тысяче случаев. Если нравственным является только брак, основанный на любви, то он и остается таковым только пока любовь продолжает существовать. Но…»

– Так, так…

– Не перебивай. «…Но длительность чувства индивидуальной половой любви весьма различна у разных индивидов, в особенности у мужчин, и раз оно совершенно иссякло или вытеснено новой страстной любовью, то развод становится благодеянием как для обеих сторон, так и для общества. Надо только избавить людей от необходимости брести через ненужную грязь бракоразводного процесса».

– Да этому человеку место на Олимпе! – захлопал Зевс в ладоши. – Ай да умница!

– Вот что Энгельс пишет дальше, – сказала Гера. – «Таким образом, то, что мы можем теперь предположить о формах отношений между полами после предстоящего уничтожения капиталистического производства, носит преимущественно негативный характер, ограничивается в большинстве случаев тем, что будет устранено. Но что придет на смену?»

– Интересно!

– Опять ты перебиваешь?! Сколько можно тебя просить?

– Все, все, все… – замахал Зевс руками.

– «Но что придет на смену? Это определится, когда вырастет новое поколение: поколение мужчин, которым никогда в жизни не придется покупать женщину за деньги или за другие социальные средства власти, и поколение женщин, которым никогда не придется ни отдаваться мужчине из каких-либо других побуждений, кроме подлинной любви, ни отказываться от близости с любимым мужчиной из боязни экономических последствий. Когда эти люди появятся, они отбросят ко всем чертям то, что согласно нынешним представлениям им полагается делать; они будут знать сами, как им поступать, и сами выработают соответственно этому свое общественное мнение о поступках каждого в отдельности, – и точка».

– Я преклоняюсь перед этим человеком! – восхищенно воскликнул Зевс – Он высказывает мои самые сокровенные мысли! Он словно глядит мне в сердце!

– Но уж Энгельс, наверно, не похвалил бы тебя, если б узнал, что ты изменяешь мне направо и налево, – усмехнулась Гера.

– А, ты не понимаешь! Истинная любовь всегда нравственна. Но только истинная, настоящая! Ведь ты сама читала, что новый нравственный критерий зависит не от того, была ли связь брачной или внебрачной, а от того, возникла ли она по любви или нет!

– По взаимной любви.

– Ну что ты все – по взаимной, по взаимной… Конечно, по взаимной. Если два существа свободны – какая может быть еще любовь?

– Ну, если ты так считаешь… – сказала Гера и вдруг обрадованно воскликнула: – А-а… вот, кажется, и наш Алеша! Входи, входи…

Алеша нерешительно топтался у порога; рядом с ним стояла Ирида.

– А это еще кто такой? – изумился Зевс – Человек? С Земли?

– Здравствуйте, – тихо поздоровался Алеша, переминаясь с ноги на ногу.

– Ирида, посади его вот сюда, – ласково показала Гера. – Вот так… Хорошо, спасибо.

Ирида посадила Алешу на свободный трон, встав рядом.

– Я тебе потом все расскажу, милый, – сказала Гера Зевсу. – Не волнуйся… А пока продолжим разговор.

– Как?! При человеке?! – изумился Зевс. – Ты что, смеешься надо мной? Ведь тогда люди узнают тайны бытия и Олимпа!

– Ничего, ты можешь послать его в ад, к Аиду, – успокоила мужа Гера. – Нашел о чем заботиться…

Алеша, покашливая, заерзал на троне.

– Да и, кроме того, – продолжала Гера, – разве ты не разговариваешь с земными женщинами, которых ты заставляешь любить себя? Люди давно уже знают тебя как облупленного.

– О каких это земных женщинах ты болтаешь? – возмутился Зевс.

– Вот, Алеша, полюбуйся, – показала Гера на Зевса рукой, – оказывается, он сама невинность… Прямо простачок из олимпийской деревни!

Алеша в недоумении таращил глаза, ничего не понимая.

– Как это какие земные женщины? – вновь обратилась Гера к Зевсу. – Может, тебе по пальцам их перечислить, чтобы вот Алеша получше запомнил да на Земле все рассказал?

– Ладно, ладно… Знаю, болтать ты мастерица. На Земле и без тебя все известно, книжки небось есть. Ты тут наговоришь, а он еще и вправду поверит. Да я его тогда! Я его к Аиду!..

– Ну, ну, не горячись, милый Зевс, – вступилась за Алешу Гера. – Давай сначала поговорим… – Гера повернулась к Алеше и, показывая на Зевса, сказала: – Представь себе, Алеша, этот бог влюбился в Энгельса.

– Ну??? – От изумления Алеша даже привстал с трона.

– Тебе приходилось читать «Происхождение семьи, частной собственности и государства»? – Гера внимательно смотрела на Алешу.

– Да я как раз эту книгу штудировал на днях! Несколько раз прочитал.

– Ну вот, и я сегодня Зевсу выдержки оттуда почитала. И знаешь, понравилось ему. Говорит, Энгельс заглянул ему в самое сердце. Мол, высказывает самые сокровенные его мысли.

– Ну и ну!.. – изумился Алеша.

– Больше того, Зевс считает, – продолжала Гера, – что нравственна только та связь, которая возникает по любви, но не по принуждению. Не говоря уже о том, что такая связь невозможна, если к женщине вообще нет чувства. Когда-то он позаботился о красоте мира, его гармонии и считает, что красота – начало жизни. Красота есть тайна природы, которая жива лишь потому, что в потоке движения невозможно не тянуться и не приобщаться к красоте. Так, кажется? – Гера покосилась на Зевса.

– Ну, так… – ответил Зевс неохотно, подозревая какой-нибудь подвох. – Положим, что так, – добавил он на всякий случай.

– Кроме того, Зевс был убежден, что сейчас на Земле – железный век. Представляешь, Алеша? Как говорится, «мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь». Когда-то в детстве еще прочитал Гесиода, зазубрил про века: золотой да медный с железным и прочее. Сейчас, мол, век железный. Ну, я ему и рассказала про формации, про Энгельса с Марксом, про индивидуальную половую любовь, про социализм, про все, в общем… И он со всем согласился. Представляешь, наш Зевс совершенно со всем согласился?! Но! – Гера многозначительно подняла палец. – Владыкой мира он остаться хочет. Так?

– Ну, так.

– Первое противоречие. – Гера загнула на руке палец. – К чему оно привело? К тому, что Зевс только на словах верит в справедливость…

– Это ложь! – закричал Зевс.

– Дальше… – невозмутимо продолжала Гера. – Лицемеря перед нами, Зевс оставил за собой еще одно право – изменять мне. Мы в этом скоро убедимся… И это при всех рассуждениях о нравственности и безнравственности, красоте, гармонии и прочем, о которых я уже говорила. – Гера загнула еще один палец: – Сие есть второе противоречие.

– Да где оно, в чем? – закричал Зевс.

– Вот я и пригласила Алешу, чтобы он посмотрел на тебя, когда ты будешь объясняться. Скажи-ка, милый Зевс, что это еще за ОБЪЕКТ такой появился у нас на Олимпе?

– Опять ты про этот ОБЪЕКТ… Говорю тебе, мышь. В мышеловку попалась…

– А не слишком ли хитра мышеловка? Случайно, не сам ты ее конструировал?

– Сам, – гордо и самодовольно ответил Зевс.

– А ты знаешь, что эта мышь – волшебная?

– Как волшебная?! – удивился Зевс.

– А так… В любую секунду она может превратиться в кого угодно.

– Ну да? – недоверчиво протянул Зевс.

– Ведь на самом деле она посланница Земли. Мышью она только прикинулась.

– Зачем это она прикинулась? – Зевс решил разыгрывать дурачка.

– Сейчас я тебе расскажу… Есть у людей такое поверие: если надежду соединить с верой, родится счастье как истина.

– Ну и при чем здесь я?

– А вот при чем. Ты как бог есть символ веры; если ты полюбишь надежду, от нее родится истина, которая и погубит тебя.

– Да при чем здесь все-таки я? Кому нужна моя смерть?

– Как ты не понимаешь… ты как бог еще и символ лжи, а истина отметет всякую ложь, всякую условность. Твоя погибель, оказывается, придет к тебе не от Метис, а от человеческой надежды. Люди не хотят больше верить в богов, они хотят верить только в себя.

– Тарабарщина какая-то… – усмехнулся Зевс – Но я ведь… это… не клюну на их удочку.

– Да ведь ты уже клюнул! Насколько я понимаю, даже Афродита с Эротом стараются внушить тебе любовь к «мыши»!

Тут Зевс не выдержал и захохотал громовым голосом. Гера терпеливо ждала, когда он просмеется, а Алеша с ужасом смотрел на страшного в смехе бога и заткнул уши пальцами.

– Да это никакая совсем не мышь! – смеялся Зевс – И нет никакой мышеловки! Я все это так, для шутки придумал. Ха-ха-ха!.. Это обычная земная женщина Надя, а не ОБЪЕКТ.

– Как? Значит, эта мышь уже превратилась в женщину?! – в ужасе вскрикнула Гера, привстав с трона.

– Да нет, ни в кого она не превращалась, – объяснил Зевс. – Обычная девушка. Так прямо и доставлена сюда, в естественном виде. Никакой мыши и мышеловки не было.

– Но зачем эта девушка понадобилась на Олимпе?

– Она… поет, говорят, хорошо. У нас вечером концерт будет, вот я и решил, пусть попоет для богов.

– Послушай, Зевс, – оглядываясь, зашептала Гера, – а ты не думаешь, что здесь какой-то заговор?.. Покажи-ка эту девушку.

– Пожалуйста! Эй, кто там! Гермес, Никэ, разбудить ОБЪЕКТ (при этом Зевс усмехнулся) и привести сюда.

Тотчас привели Надю. Она вошла заспанная, протирая глаза кулаками. Увидев Алешу, она бросилась к нему в объятия, не обращая внимания на богов.

– Алешенька, милый… – шептала Надя, обнимая его. – Где же ты был так долго? Ты видел меня там, за рекой? Да? Так это твой голос я слышала? Твой, твой… А ты знаешь, меня кто-то похитил… ой, смешно как! Помнишь, я все мечтала, чтобы меня похитили, как Европу? Вот и домечталась, похитили…

Зевс нетерпеливо перебил девушку:

– Кто ты такая и как тебя зовут?

– Я студентка первого курса МГУ… – начала Надя.

– Понятно, – сказал Зевс важно. И для верности спросил: – Значит, не мышь?

– Да что вы, какая я мышь? Разве я похожа на мышь?!

Зевс торжествующе взглянул на Геру.

– А как тебя зовут?

– Надя. А вас как?

– Зевс! – усмехнулся великий бог. – Выходит, никакая ты не Надежда? – Зевс вновь торжествующе посмотрел на Геру.

– Зе-е-евс?.. – недоверчиво протянула Надя. – Неужели Зевс? Так вот вы какой!.. Как я мечтала увидеть вас! Какой вы сильный, прекрасный!.. Но ведь вы, оказывается, совсем старик! Вон и седина в бороде пробивается!.. – Надя ласково прикоснулась к его бороде.

– Значит, я ошиблась, – печально обронила Гера. – Это совсем никакая не Надежда, а Надя…

– Да ведь Надя и Надежда – это одно и то же! – воскликнул Алеша, пораженный глупостью богов.

– К-как, к-как одно и то же?.. – забормотал Зевс – Болтаешь, врешь?.. – И тут же набросился на Надю: – О какой любви ты тут распинаешься? Что ты тут про любовь болтаешь? На удочку поймать? Убить меня?.. Ты – Надежда?

– Я – Надя, а полное мое имя Надежда.

– Афина! – закричал Зевс – Ну-ка переведи, что это значит – Надежда?

– То-то, то-то и то-то, – перевела Афина.

– Значит, это и есть Надежда, от которой мне суждено погибнуть?! – Зевс схватился за голову. – Неужели там, на Земле, эти несчастные люди в самом деле думают, что я символ лжи? О, коварные, жестокие люди!.. И это им когда-то я дал жизнь?.. А ты, ты! – закричал он на Надю. – Как ты попала сюда? Что тебе нужно от меня? Я не буду глотать тебя, как Метис, я пошлю тебя в ад, к Аиду! К Аиду ее, к Аиду! В ад!

– Ирида, – строго распорядилась Гера, – отведи Надежду к Аиду.

– Слушаюсь, – кивнула Ирида.

– А ты кто такой? – набросился Зевс на Алешу. – Тебе что тут нужно? Что нужно, я тебя спрашиваю? Подслушивать прокрался сюда? Лазутчик человечества? Богини Дикэ, Гера и Фемида, срочно рассмотреть дело лазутчика человечества Алеши!

Состоялся суд.

– Имя?

– Алеша.

– Живешь на Земле?

– Да.

– Представитель человечества?

– В какой-то мере, может, и представитель.

– Не увиливай от ответственности. Запишите: представитель. Есть на Земле это, это и это?

– Есть.

– А вот то, то и то?

– Тоже есть.

– А такое, такое и такое?

– Все есть. Но вы забываете, что даже Москва не сразу строилась…

– Не оправдывайся. Молчать! Слушай приговор: представитель человечества Алеша…

– Я не могу отвечать за все человечество! – закричал Алеша.

Зевс нахмурился, подумал-подумал, проронил:

– Должен отвечать…

– Должен отвечать! – закричали Алеше. – Слушай приговор: представитель человечества Алеша приговаривается на вечное поселение в ад вплоть до нового указа. Подпись. Печать.

– Черт знает что творится на вашем Олимпе! – возмутился Алеша. – У самих неразбериха, а мне – к Аиду!

– Ирида, – распорядилась Гера, – отведи Алешу туда же.

– Да-а… – вздохнул наконец Зевс облегченно и заулыбался, как мальчик, легкой, наивной улыбкой. – Чуть было не влюбился в эту Надежду себе на голову. А ведь я, Гера, хотел тебя обмануть. Ты, можно сказать, спасла меня от верной гибели. Нет, я неблагодарный!.. Теперь в каждой чужой женщине буду видеть для себя угрозу. Мало ли, а вдруг это и есть человеческая надежда? Все, крышка, с изменами покончено, есть у меня одна богиня – и хватит…

– Ну а третье твое противоречие… – начала Гера.

Но Алеша уже не слышал, что сказала Гера, потому что Ирида вывела его из зала, и они направились по дворцу, пока наконец не оказались в той самой комнате, куда Алеша попал в первый раз. Здесь ждала их Надя.

– Алеша!

– Надя!

Они крепко обняли друг друга.

Улыбнувшись, Ирида попросила:

– Пожалуйста, тихо. Нас могут услышать. Пойдемте!

Они вышли из дворца.

– Закройте глаза.

…Они шли по радуге, Алеша с левой стороны, Надя с правой, а Ирида посредине. Когда до земли осталось совсем немного, Ирида соединила руки Алеши и Нади и сказала:

– Ну, тут вы сами доберетесь. Не бойтесь ничего. Гера нарочно устроила этот спектакль, чтобы проучить Зевса. Вы нам здорово помогли разобраться кое в чем. За что и попадете, кажется, в земной рай, а не в олимпийский ад!.. – Ирида весело рассмеялась, засверкала всеми цветами радуги и исчезла.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Проснувшись, Алеша пробыл некоторое время словно в столбняке, затем быстро поднялся и начал расхаживать вокруг потухшего костра. Он не мог бы объяснить своего состояния; больше всего в нем было какой-то тревоги. Вчера он успокоился, как будто все уже обдумал и решил… но теперь этот сон! Выходит, что он просто успокаивал себя, а на самом деле, в подсознании своем, только и думал о Наде! Алеша вдруг остановился: только теперь он заметил, что, расхаживая вокруг костра, он каждый раз переступает через Геру с Шуркой; те спали в обнимку под одной фуфайкой – так уж, видно, легли, смаявшись от разговоров. Алеша оглянулся – было почти светло, никакой красоты, какая была во всем вчера вечером, ночью, теперь не было и в помине. Как-то серо, голо, под ногами холодная роса… Стог сена сырой и теперь как будто не пахнет ничем. Как все резко изменилось; что значит ночь, темнота, костер, разговоры!.. Среди всех этих мыслей Алеша почувствовал, что в нем как будто бродит какая-то сила, что-то такое, что гонит его отсюда куда-то… Это было ощущение, что вот он здесь, а должен быть там-то… но где? Он достал ручку, написал на обрывке газеты: «Ушел домой», положил записку под камень, чтоб было видно. И быстро пошел, с тропинки свернул на лесную дорогу, дорога вела в гору… Как только он вышел на вершину, потерянная красота вновь открылась ему. Вдали, в низине, поднималось солнце, лес окрасился светлой, чистой зеленой краской. Заблестел пруд, заискрилась река. Воздух задрожал – над дальними огородами и пашнями словно парило… Алеша пошел дальше, в спину ему тепло грели лучи; он шел быстро, как будто спешил, но куда спешил?.. Он так спешил, что наконец устал, запыхался, почувствовав жажду… Тут как раз дом лесника, Алеша вспрыгнул на крыльцо, открыл дверь и вошел внутрь.

– Это ты? – спросил кто-то, думая, верно, на своего.

– Попить бы. – Алеша шагнул дальше, на кухню, откуда его спросили. На кухне стояла Надя.

«Вот этого-то, – подумал он, – мне еще и не хватало – сойти с ума».

Потом было, что он стоял, она подошла, спросила его, еще раз спросила, он стоял, смотрел, но ничего не слышал и не понимал. Она что-то делала, спрашивала, даже, кажется, смеялась над ним, а он все равно ничего не понимал. Даже не понимал, пьет он воду или просто видит ее.

«Я думал, – думал он, – что сон-то кончился, что я там, на речке, проснулся. А это я просто во сне проснулся и снова живу в том сне. Почему это он так долго не кончается? Надоело, проснуться бы…» Он даже постонал немного, как будто это он во сне ворочается, тяжко ему, проснуться хочется. А все равно не просыпалось как-то…

Вскоре он начал уже слышать, понимал, о чем спрашивает его Надя и что она говорит, но сам не отвечал, только смотрел и слушал. Она взяла его за руку, подвела к табуретке и посадила к окну. Но и у окна он не пришел в себя, только слушал и смотрел.

– Как ты узнал, что я здесь? Шурка, что ли, сказал?

«Шурка сказал? Но что он сказал? Разве он знает тебя? Откуда? И – ты ли это?»

– Разве ты не узнал меня в поезде? Ведь я рассказывала тебе, ты спас меня когда-то, маленькую, я тонула, а ты спас. Разве ты не узнал меня?..

«Не помню. Разве ты рассказывала? Да-да, что-то такое ты говорила, но что? Это, помню я, было что-то знакомое мне, как будто свое, давнее, испытанное… Так это было, что я спас тебя? Неужели спас? А ведь правда, я когда-то кого-то спас, двух девочек…»

– Откуда бы я тогда знала твое имя?

«Правда, откуда она узнала?.. А, ну да, она же давно меня знает, я не знал, что она знает… А все равно это чушь какая-то… Она же, кажется, по руке узнала, что меня Алеша зовут… Или нет, как-то иначе… Как? Просто сказала. Она просто сказала – Алеша. Или нет, все-таки что-то странное было… Она вон Ларису знает, Зину, все о них знает… Откуда?»

– Я подумала, что если мы встретимся в третий раз… В поезде – это было во второй раз… Это было всего во второй раз, я и убежала… Я просто вышла на Шарташе, села на теплушку и приехала домой… Я сбежала от тебя… Мне нужен был третий раз. Еще один раз… Я, может, суеверная, верней, чепуха все это…

«Так, значит, она уехала на теплушке! Да ведь правда, к нам на теплушке можно. С Шарташа-то. А сюда, в лесничество, это даже удобней… Но вот снится мне все-таки все это или это правда, что я слышу ее и вижу? А я-то где ее искал, – в Свердловске! Знала бы она!..»

– Ты такой наивный, такой смешной… Я тогда просто на всех трех бумажках написала одно имя – Лариса, так что в любом случае была бы названа она, независимо от вопросов. А вопросы можно задавать любые… Точно ты говорил, что я шарлатанила, да не понял, как… Слышишь?

«Слышу, – думал он, но опять ничего не отвечал. – Все я слышу… Знала бы ты, какой сон я видел… Да и не уверен я особенно, хотя, кажется, еще и не сошел с ума, что и это не сон; может, и не тот, ночной, так другой какой-нибудь… Выходит, значит, так… давай по порядку… значит, так, она… нет… значит, так… она знает давно меня, и это второй раз был, а третий-то теперь, выходит?.. И откуда только Ларису знает, Зину… Ну да, да, она же объяснила, обманула, провела… Лиса! А я что, так тогда ничего и не понял? Интересно! Ничего не понял, вот что интересно. Спас ее… Это я тогда хорошо придумал, что спас. Может, сон это все-таки?..»

Ну, а потом Надя видит, что он молчит, и решила разыграть над ним новую шутку, как будто даже прочитанную где-то, и повела тонкий, запутанный разговор. Алеша наконец даже кивать начал – мол, он отлично понимает, как же, как же…

– Придет отец, ты на его болтовню не обращай внимания, – говорила Надя. – Он человек со странностями, заговаривается немного… Горе-то у него большое. Сразу двух сыновей потерял. Года три назад, наверно, пошли они на охоту, ушли, да и с концом. Оба рослые были, сильные, за плечами у каждого по двустволке, тепло одетые, в новых ватниках, в больших охотничьих сапогах. Оба красивые, братья мои, старшие братья-близнецы, бороды у них такие пышные были, вот как, может, у Зевса, каким я его представляю… Ну, а отец все никак поверить не может, что пропали они… Каждое утро их ждет вот уже три года… Ходит-ходит по избе, ворчит, что вот ушли, давно бы пора вернуться, так нет, опять где-то шастают, с детства ни отца, ни мать не слушались… Ходит так, ходит, а сам в окно поглядывает. Изведет себя ожиданием, подойдет к окну, и ему уж начинает мерещиться, что видит он их, возвращаются они с охоты, идут во-о-он из того лесочка, – Надя показала рукой в окно. – «А, ну вот и они, наконец, – начинает радоваться. – Идут, черти окаянные… Хоть бы их там, действительно, медведь, что ли, задрал, чтоб знали, когда возвращаться. Идут, идут, слава богу…» Говорит он это так, а сам верит, что в самом деле идут, с охоты возвращаются сыновья… Бывает, еле успокоишь его, целый день мучается и все ждет, ждет… Не знаю даже, как он тут один в лесу останется, когда уеду в Москву учиться. Изведет себя совсем…

Отец, вернувшись с обхода, действительно начал с вопроса: «Не вернулись еще?» Надя как-то неопределенно пожала плечами, сказала, что это вот Алеша, ее гость; отец подошел, крепко пожал руку, но ничего не сказал, ничего не спросил. Странного в нем Алеша ничего не заметил, нормальный рослый мужик, светлые, ясные глаза, густая, с проседью, темная борода… Но потом в самом деле было слышно, как он ворчит в другой комнате, что черт бы побрал этих сынков, сущие бездельники, давно пора вернуться и делом заниматься… Со временем ворчание становилось тревожней, изредка отец заходил на кухню, где сидели Алеша с Надей, и, заглядывая в окно, говорил: «Нет, не идут… Нету пока, окаянных…» Надя все показывала Алеше руками: мол, не удивляйся, я тебе рассказывала, ничего странного нет… Отец уходил в другую комнату и там ворчал сильнее прежнего; слышно было, как он там чем-то занимался: что-то брякало, стучало, трещало, но, правда, недолго – отец снова приходил и смотрел в окно в сторону лесочка… Но никого, конечно, там не было. «Шастают где-то, окаянные… В детстве, бывало, тоже не загонишь их домой… Ни мать, царство ей небесное, ни отца не слушались… Черти, истинно черти окаянные…» Но вот один раз, выглянув в окно, он вдруг удовлетворенно хмыкнул: «Ну вот и они… возвращаются наконец. Хоть бы их там, действительно, медведь, что ли, задрал, чтоб знали, когда домой возвращаться. Работать тоже надо знать время…» Надя сказала Алеше глазами: «Началось… Не обращай внимания…» Алеша с каким-то странным страхом и жалостью смотрел на ее отца. Но когда отец во второй раз, посмотрев в окно, наивно-радостно сказал: «Идут, идут, черти…», Алеша тоже выглянул в окно – так просто, машинально – и увидел… и глазам своим не поверил! Из лесочка, на который указывала ему Надя, действительно шли два бородатых парня в высоких охотничьих сапогах, в темных ватниках, с ружьями за плечами… Алеша протер глаза и снова посмотрел в направлении леса: точно, идут!

– Надя, – прошептал он, – ты ничего не видишь? – и показал рукой за окно.

Надя посмотрела через его плечо.

– А ты что, видишь что-нибудь? Ничего не вижу…

– Нет, нет, – тихо сказал он, – ничего не вижу, – хотя явственно видел, как из леса к дому шли два парня. Он боялся ей сказать, что видит этих парней, потому что она подумает еще, что и он спятил, видит людей, которые три года назад пропали в лесу… Но и не видеть их он тоже не мог: они точно шли, они были, двигались, было видно, что они даже разговаривали.

– Идут, идут, окаянные… – все повторял отец, выглядывая в окно.

А Надя показывала Алеше: не обращай внимания, они каждое утро у него идут вот уже три года… Что сделаешь, раз такое горе?

«Да что же это?! – с ужасом подумал Алеша. – Что это? Может, у меня с воображением чего-нибудь случилось? Может, трекнулся я? Вчера вот сон, Зевсы, боги, чертоги, черт знает что такое… Сегодня братья из лесу идут, когда идти они совсем не могут, потому что их нет, нет…»

Он снова посмотрел в окно и там, за окном, отчетливо и реально видел двух парней, которые уже не так далеко были от дома, они шли, они разговаривали, они были…

«Как же это?..» – думал Алеша.

А Надя ему говорила:

– И вот так всегда, каждое утро… Ну кого он там видит, как он может, человек в здравом уме, взрослый, серьезный, как может он видеть кого-то там? Ну вот, посмотри сам, разве есть там кто-нибудь? Видишь ведь, собственными глазами видишь, что никого там нет… И быть никого не может. Но отцу это не объяснишь, попробуй вот скажи ему сейчас, что нет никого, – рассмеется, не поверит, дурой обзовет…

«Да, да, – думал Алеша, неотрывно глядя в окно, – нет никого, нет… А они вот идут, идут… И ружья-двустволки, и ватники синие, и похожи оба, ясно, что близнецы… Ну вот хоть что близнецы, разве может померещиться? Так ведь нет, именно близнецы идут, и бороды одинаковые, и носы, и глаза… Даже смеются, кажется, одинаково. Нет, это черт знает что такое со мной творится. Я, наверное, спятил все-таки…»

И потом он уже смотрел на приближающихся братьев, буквально впившись в них глазами. Не было никаких сил оторваться от этого наваждения. И смотрел тем пристальней и упорней, чем больше шептала рядом Надя: «И вот нет никого, а ему кажется, есть… Да кто? Где? Почему же я этого не вижу? Если бы это было реально и возможно, то я бы первая их увидела, потому что увидеть их я, может, хочу больше других… Но ничто не возвращается во времени, необратимость времени очевидна. Разве вот сойти с ума… Но легко ли это – сойти с ума? Да и как это – сойти с ума? Что при этом надо чувствовать, что слышать, что видеть? Может, что вот они идут… Это может быть?» Подходил отец, Надя прекращала шептать, и все втроем смотрели в окно… Когда братья подошли совсем близко к дому, у окна сидели Алеша и Надя (Надя отвернувшись), а отец был в другой комнате. Они подошли к самому окну, один из них, подняв руку, весело побарабанил по стеклу и громко рассмеялся, показывая на подстреленных уток. Это было выше Алешиных сил, он подпрыгнул на своей табуретке, как ужаленный, и дико взглянул на Надю (Надя через несколько минут, когда Алеши уже не было, хохотала, как сумасшедшая).

Все остальное Алеша помнил вскользь…

…По-настоящему он пришел в себя только в поселке, сидя на лавочке рядом со своим домом…

Он услышал вдруг разговор, голос Геры: «Ну уж, тут ты меня уволь…», хлопнула дверца, заработал мотор, и машина тронулась с места…

«Значит, – подумал Алеша, – они с Шуркой уже вернулись с рыбалки».

Он сидел спиной к Гериному дому и только слышал его слова, но не видел ни его самого, ни кому предназначались слова, ни как тронулась машина. Он оглянулся (верней, выглянул из-за забора, потому что лавочка была устроена у забора) и увидел Людмилу. Она стояла в красном своем платье, бледная, красивая, посреди дороги, держа в руке бежевую сумочку.

«Похожа на Ларису, – вдруг подумал Алеша. – Особенно волосы. Искрятся… Да, да, – думал он, – может, потому и Лариса нравилась?»

Потом он заметил, что Людмила была не просто бледная, она была белая, белая как мел, вся какая-то безжизненная, с отрешенным взглядом. Она стояла и смотрела, как Гера уезжал на машине. Она не двигалась. Она просто стояла, смотрела безразличными, затуманенными глазами. Потом сделала шаг, еще один шаг… Нет, такую ее Алеша еще не видел ни разу. Она шла медленно, в правой руке ее повисла сумочка, и казалось, это была такая тяжелая сумочка, что трудно ее и нести. Она прошла мимо Алеши, даже не взглянув на него. Алеша тоже не окликнул Людмилу, только смотрел ей вслед. Смотреть на нее было тяжело, казалось – идет старая, истерзанная, уставшая женщина, у которой уже не было сил ни жить, ни бороться. Алеша увидел это впервые, что молодая женщина может походить на старуху, и пожалел Людмилу, как никого никогда еще не жалел. Вдруг Людмила сделала решительный, уверенный шаг, Алеша даже вздрогнул от неожиданности, настолько весь он был под гипнозом ее усталого, обреченного вида. И когда он увидел, что навстречу Людмиле, вывернув из-за угла, покатил маршрутный автобус, он вдруг вспомнил, что в слышанном им разговоре было одно резкое слово «умру», – и теперь испугался смысла этого слова. Он вскочил с лавочки и побежал и, пока бежал, видел, как Людмила спокойно вошла в автобус, а Алеша не успевал за ней и ни за что не успел бы, если бы шофер, хороший парень, не заметил его и не погонял немного мотор вхолостую: «Мало ли, авось ему здорово надо. Ишь как прытко скачет…» Алеша влетел в автобус, дверки со скрипом сомкнулись, шофер нажал на газ… Алеша плюхнулся на заднее сиденье, сидел и тяжело дышал, одновременно наблюдал за Людмилой. Села к окну, на самое первое сиденье, и, чуть повернув голову, как будто смотрела за окно, на самом деле было такое впечатление, что все ей совершенно безразлично, и что смотрит она на мир  н е в и д я щ и м и  глазами. Но сам Алеша, видя ее здесь, зная, что теперь она никуда не денется и что с ней ничего не может случиться, постепенно успокоился и даже нашел удобным, что она не видит его.