Текст книги "Люблю и ненавижу"

Автор книги: Георгий Баженов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 40 страниц)

– К тебе можно? – спросила из-за двери Наталья.

– Ну еще бы! – радостно закричал он.

Она вошла, держа в руках новые темно-коричневые, с фигурными пряжками, туфли.

– Что это? – оторопел Петров.

– Туфли. Не босиком же тебе ходить.

– Ты – купила – мне – туфли? – выделяя каждое слово, проговорил пораженный Петров.

– Купила. По знакомству, конечно.

– Да откуда ты знаешь мой размер?!

– А твой старый ботинок? – Она кивнула за дверь. – Вон валяется под порогом.

– Ну, Наталья, век мне не рассчитаться с тобой! Коли б можно, расцеловал бы тебя!

– В чем же дело?

– Можно?!

– А что ты так удивляешься?

– Ты же была такая недотрога…

– А ты хотел, чтобы я с первого раза бросилась незнакомому мужчине на шею?

– Да черт его знает, чего я хотел… – Он подошел к ней и по-братски трижды расцеловал ее в щеки. – Спасибо, Наталья! Спасибо, что ты есть на свете!

– Ой, задушишь! – притворно закричала она и зарделась розовым румянцем.

Петров сел на стул.

– Можно надевать?

– Конечно!

Туфли были прекрасные, югославские, богатые, и сидели на ноге так, как будто он сам их десять раз примерял, прежде чем купить.

– Слушай, да таких и в Москве не найдешь.

– Я же говорю – по знакомству достала.

– И дорого стоят?

– Пусть это тебя не волнует. Это мой подарок.

– Ну, слушай, это уж слишком… Я подарков от женщин не принимаю.

– А от меня примешь! – Она смотрела на него так, будто она была его мать, а он – любимый, но не совсем послушный сын.

– Но это же разорение для тебя…

– Да о чем ты говоришь!

– Нет, правда…

– Все, забыли об этом. Пошли. – И она, как маленькому, подала ему руку. Пришлось подчиниться, и Петров, став в туфлях еще выше и стройней, зашагал следом за Натальей. В коридоре он увидел свой плащ, «дипломат», спортивную сумку.

– Забрала?

– Конечно.

– Нет, ты просто клад какой-то, а не женщина. Откуда ты такая взялась?

– Ниоткуда. Вот, в Ярославле живу.

На кухне, оглянувшись на Петрова (здесь горел яркий свет), Наталья рассмеялась:

– Нет, не могу! Как же они разукрасили тебя!

– Смешно?

– Знаешь, извини, но, ей-богу, смешно! Никогда бы не подумала, что такое могут сотворить с тобой. С тобой!

– Между прочим, то же самое думал и я.

Кухонный стол был уже сервирован. Две тарелки, две вилки, два ножа. Тонко порезанный лимон, густо посыпанный сахаром. Открытая банка шпротов. Маринованные огурцы и кочанная капуста. Маслины. («Маслины-то откуда?» – присвистнул про себя Петров.) Посредине – коньяк, две серебряные рюмки с позолотой изнутри. И по всей кухне – аромат жареного мяса.

– Садись… С минуты на минуту будет готово мясо… По-польски!

– Ну и ну! – только и сказал Петров.

– Нравится? – спросила она. – Знаешь, я давно не сидела по-человечески. В гости ко мне ходят редко, разлюбила гостей, мужа не пускаю, мама приезжает редко, вот так и живу… И все будни, будни… А сегодня наступил праздник!

– Как раз в честь праздничка и Петрова побили, – вставил он.

– Ну, наверное, Петров заслужил, вот его и побили.

– Петров заслужил медаль, а не синяки под глаз. Товарищ Петров ради сенсационного материала влез в бандитское логово, а его не поняли. Избили, а в придачу забрали еще бумажник.

– И много там было денег?

– Дело не в деньгах. Хотя и в них тоже. Главное – там был паспорт, журналистское удостоверение, командировочные бумаги.

– Как же ты теперь? – В огорчении за него она даже присела на краешек стула.

– А черт его знает. Паспорт – ладно, заплачу штраф. А вот за удостоверение выговор влепят. Да еще за командировку как-то отчитываться надо…

– Может, тебе в милицию заявить?

– Смеешься? Уж тогда меня точно с работы выгонят. Чтоб голову не терял… Ладно, бог с ним, перебьюсь как-нибудь. На билет у тебя денег возьму. Если дашь взаймы, конечно.

– Господи, нашел о чем беспокоиться…

– Ну и вот. А остальное перемелется. Как говорится: нет худа без добра. Тебя вот повидал.

– А без этого неужели не зашел бы?

– За кого ты меня принимаешь? Петров никогда не забывает друзей. – Хотя про себя знал, что никогда не пришел бы сюда, если бы…

– Какой я тебе друг? Кто я вообще такая? Так, не поймешь что…

– Наталья, ты самая замечательная женщина, какую я знаю. Ты бескорыстная. Ты настоящая. – И, кажется, Петров говорил это вполне искренне.

– Ой, не говори… – махнула она рукой и покраснела. И тут же, без перехода: – Что это я… мясо-то готово… сгорит еще… – И скорей к сковороде.

Мясо в самом деле было готово. Обжаренное в сыре и яйце, оно издавало такой аромат, что у Петрова поневоле потекли слюнки. Впрочем, если вспомнить, он ведь со вчерашнего дня ничего не ел, так что мало удивительного…

К мясу Наталья положила красную капусту, сочную и ароматную. «Знаешь, почему она такая? Потому что мама маринует ее вместе со свеклой…» И огурцы – тоже очень странно – были красные, когда их надкусишь. «Тоже поэтому. Мама маринует все вместе: огурцы, морковь, свеклу, капусту в кочанах. Получается чудо!..» – «Да, чудо…» – соглашался Петров. Налили по рюмке. «За встречу?» – «За встречу!» И потом набросились на еду, верней – набросился Петров, потому что был голоден как волк. Когда немного утолили голод, поглядели друг на друга, Наталья улыбнулась.

– Странно, – сказала она.

– Да, странно, – согласился он.

– А что тебе странно? – спросила она.

– Все странно. Вчера, ночью, в дождь – Петрова убивали; а сегодня Петров сидит у тебя, ест мясо, как будто ничего и не было… Странно, очень странно!..

– А мне странно, что ты у меня. Я думала, когда мы еще увидимся с тобой…

– Почему ты разошлась с мужем?

– Тебе в самом деле интересно?

– Конечно.

– Видишь ли, у нас была машина. И однажды мы разбились…

– Да ты что?! – поразился Петров.

– Да, было. Я долго лежала в больнице, потом мне сделали операцию. И Дмитрий ушел от меня.

«Вот оно что… – понял он наконец. – А я-то думал, дурак…»

Там, в Москве, когда он заметил (только утром заметил), что она прихрамывает, ему стало не по себе. Он только подумал тогда: слава богу, ничего не было, пронесло…

– Он ушел, потому что ты стала… – Он хотел сказать: «…прихрамывать», но не решился, Наталья и не дала договорить, сказала быстро:

– Да, поэтому… Но разве ты заметил? – Она густо покраснела.

– Для меня это ничего не значит, – соврал он. Верней, так: сейчас это для него ничего не значило, а тогда, в Москве, когда он увидел, что она прихрамывает, ему стало действительно не по себе.

– Знаешь, я так стесняюсь этого… Мне кажется, я и людей разлюбила поэтому.

– Ты разлюбила людей? Расскажи кому-нибудь другому. Если хочешь знать, в детстве я два раза ломал обе ноги. И ничего. – Он приврал, конечно.

– Правда?

– Правда.

– Ты хороший, – сказала она. Она все поняла.

– Я отвратительный, – сказал он. – Я еще тогда говорил тебе. Если бы люди могли заглянуть мне в душу, они бы ужаснулись.

– Ты наговариваешь на себя.

– Нет, – сказал он. – Но мне жаль себя. Мне просто жалко самого себя, уж я не знаю почему, и поэтому я мирюсь с собой.

– Я заметила уже тогда: ты хочешь казаться хуже, чем ты есть. Почему? Не надо, Владик.

– Представь себе, я говорю сейчас правду. Но мы так устроены: когда говорим правду – нам не верят, а когда лжем – то верим даже сами себе.

– Не говори, я знаю, какая у тебя душа.

– Какая?

– Она болит у тебя за других людей. Я это чувствую. Я говорила тебе: я читала многие твои очерки.

– В очерках я лгу.

– Это неправда!

– Да, лгу.

– Тогда я ничего не понимаю…

– Да, ничего не понимаешь… И не только ты. Я сам ничего не понимаю. Представь себе, сегодня ночью меня могли убить. Я жив. Я у тебя. Почему же я не перерождаюсь? Почему со мной не происходит чуда?

– Я больше не хочу об этом, – сказала она.

– Хорошо, – согласился Петров.

– А у меня сюрприз для тебя! – оживилась Наталья. – Ты можешь подождать минутку?

– Конечно.

Она быстро вышла из кухни. Он не смотрел ей вслед, чтоб не смущать ее, чтоб не думала, что он обращает внимание на ее прихрамывание.

Через несколько минут она появилась в проеме двери. Она появилась счастливая, улыбающаяся, а ему стало не по себе. Вот сейчас ему действительно стало не по себе.

– Узнаешь? – спросила она.

Он кивнул. Хотел сказать: да, конечно, но как-то не получалось пока сказать что-нибудь.

– Как я тебе благодарна! – воскликнула она. – Какой у тебя вкус! Ты просто чудо, Владик! Я жду не дождусь зимы, когда смогу надеть ее!

Она стояла в шубе. В той самой шубе, в которой он давным-давно привык видеть свою жену Люсьен.

– Я тебе нравлюсь? – улыбнулась Наталья.

– Очень, – кивнул он.

– Только говори правду! – погрозилась она пальцем. – Женщине нужно говорить правду, когда она хвастается своими нарядами.

– Я говорю правду, – лгал Петров.

То есть он, конечно, не лгал… Впрочем, нет, лгал. Сам черт не разберет, какое у него сейчас было состояние…

– Можно, я посижу в ней?

– Ну конечно.

– Тебе трудно было достать ее?

– Нет, не очень, – сказал Петров. Какой там трудно, усмехнулся он про себя: взял у жены и послал тебе.

– А почему ты грустный? – спросила она.

– Я не грустный, – ответил он. – Я просто задумался.

– Вспомнил, как мы познакомились?

– Да, и об этом тоже.

– Ах, это было забавно. И вообще весь тот вечер… и ночь у Юрика Устьянцева. Ты тогда обиделся на меня?

– Нет, что ты.

– Обиделся, я знаю. Но что поделаешь, если я такая. Я не могу ни с того ни с сего лечь с мужчиной в постель.

– Ты меня тогда восхитила.

– Правда?

– Когда я встречаю таких женщин, как ты, у меня появляется уважение к людям.

– Может, ты и сейчас обманываешь?

– Нет, сейчас не обманываю.

Они чокнулись серебряными рюмками. И послушали серебряный звон.

– Ты удивился, когда получил от меня деньги?

– Нет, не очень. Мы же договаривались.

– А ты знаешь, я долго колебалась. – («Ты правильно колебалась», – думал Петров.) – Думала: вдруг ты просто так сказал, для красного словца. А мне очень хотелось именно такую шубу. Женщины становятся дурами, когда дело касается тряпок. Правда?

– Во всяком случае – похоже.

Разве мог он рассказать кому-то, как, получив от нее пятьсот рублей, чертыхался про себя. А потом пришла в голову странная идея: забрать шубу у жены и выслать этой дуре. (Тогда он считал ее дурой. Но не сейчас.) Позвонил Юрику Устьянцеву, фотокору, другу по редакции: Юрик, выручай, уговори мою жену продать тебе шубу, скажи: точно такая нужна твоей сестре. А жене пообещай: достану новую, она давно просит у меня новую, согласится. Шубу у жены они купили за четыреста рублей, сто рублей прогуляли с Юриком и потом шубу отослали в Ярославль.

– Опять ты грустный, – сказала Наталья. – Ты устал?

– Немного.

– Может, пойдем спать?

– Нет, посидим еще немного.

Это «пойдем» вдруг странно взволновало его. Он не ослышался? Она сказала: «Пойдем?» Неужто на этот раз все произойдет без всяких проблем? Тогда, когда они с Юриком познакомились с Натальей и ее подругой Сашей на Савеловском вокзале и поехали потом к Юрику в гости, Наталья была совсем другая. Неприступная. Гордая. Серьезная. Хотя и призналась Петрову, что знает его по очеркам. Очень любит его писанину, муру эту. Он плюнул тогда на нее. Лег спать, а она всю ночь просидела за столом. Юрик был с Сашей. Хотя положа руку на сердце Саша хотела быть с Петровым. Она сама сказала об этом. Но что поделаешь: женщин они распределили заранее: маленькому Юрику – маленькая Саша, высокому Петрову – высокая Наталья. Чушь какая-то. И главное – пообещал тогда Наталье достать американскую шубу. Сказал: для него это плевое дело. Хвастался, чтоб добиться своего. А своего не добился. И шубу пришлось у жены конфисковать…

Так мог ли он после этого искать Наталью в Ярославле? Да ни за что на свете не появился бы у нее, если бы…

Если бы вчера, то есть сегодня ночью, чуть не убили.

Чуть не убили – и он пополз к ней.

Потому что больше во всем Ярославле не было ни одной родной души. Потому что знал: она примет. Знал: он действительно нравится ей. Потому что почувствовал еще тогда: она хорошая, настоящая. А о себе знал: мерзавец. Пусть не всегда, но временами – точно мерзавец. Как же он мог искать ее? Вот в этой дурацкой шубе, которую столько лет он привык видеть на плечах жены Люсьен?

Как вообще он может смотреть Наталье в глаза?

А между тем – смотрит. Сидит, пьет коньяк, разговаривает. Приняла его, вымыла, вычистила, спать уложила, туфли купила, ужином угощает – и каким ужином! Что же это? Как понять все? Как осознать? Непередаваемо…

– А как ты живешь в Москве? – спросила она. – Ты ничего о себе не рассказываешь.

– Да как живу… Живу помаленьку.

– Как твой сын?

«Неужели я и о сыне рассказывал? Значит, рассказывал…»

– Виталька-то? Уже в шахматы меня обыгрывает.

– Смотри какой молодец… А ты хорошо играешь?

– Вообще-то неплохо.

– Ты первый пойдешь ложиться или я? – неожиданно, совсем не в русле разговора, спросила Наталья.

Он посмотрел на нее пытливо, на этот раз она глаз не опустила, встретила его взгляд спокойно, со спокойной уверенностью в себе и в нем.

– Я, – сказал он. – Если ты не возражаешь…

– Тогда иди. А я пока тут немного уберу…

Он встал и хотел выйти. Она встала тоже. Они были близко друг от друга, совсем рядом. Но он не мог обнимать ее в этой шубе.

Он шутливо нажал ей на кончик носа:

– Я тебя жду.

Она обморочно вздохнула и рассмеялась:

– Хорошо. Я скоро.

Петров уже освоился в ее комнате, выключил большой свет, зажег настольную лампу. Поставил пластинку. Шарль Азнавур пел томно, грустно. Петров разделся и лег в постель.

Потом пришла Наталья.

– Не смотри, – попросила она.

– Не смотрю, – сказал он, но продолжал смотреть.

Он не мог не смотреть на красивую женщину. Красота, говорил Петров, это единственное, чего человек не должен стыдиться. Всего остального он стыдиться обязан. Даже жизни своей он обязан стыдиться…

…Потом, когда она забылась на его плече, Петров мучительно хотел обнять мыслью всю жизнь разом, целиком, мгновенно. Но это, конечно, было невозможно, и у него даже ломило виски от дум. Он почувствовал: с этой женщиной ему было хорошо и покойно, как давно уже не бывало в жизни. Но в том-то и дело, что такое происходило с ним с каждой новой женщиной. Сейчас он вполне мог представить себя мужем Натальи, а жена Люсьен и даже сын Виталька уходили в какую-то совершенно иную жизнь, как бы нереальную, ненастоящую: он чувствовал, что мог бы все бросить, остаться здесь, в Ярославле, жить с Натальей, начать все заново, и никто ничего не будет знать о нем, как никто нигде не знает, что он здесь сейчас, сию минуту, – а какая от этого будет разница? Он может жить там, может – здесь, и нет никакой разницы, потому что дело не в женах, не в женщинах, не в детях, а в нем самом. А в нем-то, собственно, какая еще загадка? Да никакой. На его месте тут мог спать любой другой, как любой другой может спать рядом с его женой.

Вот вчера его могли убить – что изменилось бы? Ну что?!

Просто не стало бы его, Петрова, а мир остался бы прежним, совершенно безучастным как к жизни, так и к смерти Петрова.

…Среди ночи проснулась Наталья, шептала ему:

– Ах, Владик, если бы ты знал, как я хочу любить кого-нибудь по-настоящему, сильно, если бы ты знал, мой милый…

Во сне она плакала.

А потом уснул и Петров.

…Разбудил их звонок. Резкий. Тревожный. Наталья встрепенулась:

– О господи, неужто опять приплелся…

Она накинула на себя халат, вышла в коридор.

– Дмитрий, ты? Кто там?

– Открой… – услышал Петров жалобный мужской голос. На всякий случай все в Петрове разом напряглось и насторожилось.

– Я же говорила – не приходи, не пущу!

– Наталья…

– И прекрати будить меня по утрам! Смотри, я в часть пожалуюсь…

Через минуту она вернулась в комнату.

– Неужто каждое утро приходит?

– Почти.

– Зачем?

– Ему по пути. Просыпается рано, в часть идти надо…

– А где он живет?

– С матерью. Недалеко тут.

– Не можешь простить его?

– Разве дело в прощении? – вздохнула Наталья, обняла Петрова, прижалась к нему. – Не люблю я его. Выгорела. Вот тебя – тебя бы могла полюбить…

– Меня нельзя, – сказал Петров.

– Я знаю. Очень жаль, правда?

– Наверное, – уклончиво ответил Петров.

Каждое утро Наталья уходила на работу, и каждое утро Петров садился за письменный стол. Поскольку все равно он никуда не мог выйти и ничем не мог заняться, он решил писать очерк. В общих чертах он у него уже сложился в голове. Он понимал, конечно, что конкретного материала не хватает, но и добрать его было немыслимо в сложившихся обстоятельствах, поэтому пошел на профессиональную хитрость, решил нарисовать собирательный образ главного героя. В основу положил судьбу Володи Зинченко, малолетнего хулигана, который исправился под влиянием лейтенанта инспекции по делам несовершеннолетних Валентины Лихачевой. Очерк он так и назвал – «Исповедь бывшего хулигана». Он писал о трудном детстве Володи Зинченко, о том, что отец бросил семью и мать была вынуждена колотиться в полном одиночестве с четырьмя детьми. Вот тут-то и подстерегала Володю знакомая всем «улица». Мелкое воровство, хулиганство, приставание к прохожим, вино, блатные песни, драки на танцплощадках, угрозы. Дружба с местным королем улицы – Волдырем. Володя при нем «шестерка», а потом и правая рука. Так неминуемо Володя оказывается в инспекции по делам несовершеннолетних, за столом напротив лейтенанта милиции Валентины Лихачевой.

Далее рассказ о Валентине. Родом из деревни. Сирота. Воспитывала бабушка – Мария Евграфовна. Крупным планом образ бабушки. Деревенская подвижница. Свет в окне. Молись на бабушку, читатель! Свет прожектора вновь смещается на Валю Лихачеву. Деревенская девчонка – по наказу бабушки – едет в город учиться. Ткацкая фабрика и заочно – учеба в институте. Трудности. Валя участвует в молодежных рейдах против хулиганов. Крупным планом эпизод, в котором Валентина однажды в одиночку проявила героизм: привела в милицию здоровенного детину. Желательно с внешностью того идиота, который ночью чуть не прикончил Петрова. Валентину приглашают работать в милицию. Она колеблется, но затем, конечно, соглашается. Опять наплыв: бабушка сидит у окошка, читает письмо от внучки и плачет от гордости за нее. Нет, лучше не плачет, лучше она сядет писать ответ и напишет: дорогая моя внученька Валечка, я всегда знала, что ты будешь на переднем крае борьбы, борись и дальше с хулиганами, не давай им спуску! В милиции, однако, два направления. Два течения: Лихачева и Бобров. Бывшая ученица Боброва избирает свой путь. Она осуждает порочные методы Боброва. Хулиганов нужно перевоспитывать, влиять на них словом, убеждением, вести широкую шефскую работу. Но Бобров отстаивает свою точку зрения. Его панибратство с хулиганами ни к чему хорошему не приводит. И не может привести. Крупным планом диалог Лихачевой и Боброва. Каждый должен высказаться до конца. Но сделать это так, чтобы читатель, естественно, остался на стороне Лихачевой.

Теперь вопрос – чем закончить очерк? Можно так: счастливое лицо Лихачевой – ей вручают орден «Знак Почета». И первым ее поздравляет Володя Зинченко. Тут же дать описание того, как однажды Володя Зинченко стал свидетелем убийства человека. Потрясенный, он приходит к Лихачевой: «Я больше не могу так жить, Валентина Максимовна! Помогите мне! Я все понял, все осознал!» – «Правильно, – скажет Лихачева в ответ. – Молодец, Володя! Я всегда верила, что ты выберешься на правильную дорогу!» В дальнейшей борьбе с хулиганами Володя становится первым помощником Лихачевой…

Вот такой план, такой очерк.

И Петров писал его день за днем, красочно, с подробностями, с живописными деталями, проникновенно, входя в роль вершителя судеб.

Он чувствовал, что к концу третьего дня очерк закончит, а раз так – можно будет уезжать из Ярославля. И лицо, слава богу, почти затянулось. Во всяком случае – побоев не видно. Утром он сказал Наталье: «Ты не можешь купить билет на Москву?» – «Хочешь уже уезжать?» Она даже в лице изменилась. За три дня Наталья так привыкла к Петрову, что не представляла теперь, как будет жить без него. «Да, нужно ехать», – сказал он. «Может, хотя бы завтра?» – «Если можно, Наталья, сегодня». – «Я прошу тебя, завтра. Утром. Прошу тебя. Пусть у нас будет прощальная ночь». Он посмотрел ей в глаза. И сжалился: «Хорошо. Завтра». – «Умница», – она поцеловала его в щеку и, окрыленная, побежала на работу.

Итак, завтра он должен был уезжать. А сегодня сидел за столом и заканчивал очерк. В сущности, он его написал. И теперь проходился по тексту строгим пером. Сокращал. Убирал красивости. Усиливал финал, диалоги. Драматизировал борьбу Лихачевой и Боброва. Очерком он мог быть доволен. Высосан из пальца, конечно, но вполне реалистичен. А поскольку главный герой – образ собирательный, претензий ни с чьей стороны быть не может. Володю Зинченко он сделал Толей Бимченко, Лихачеву – Лохмачевой, а Боброва – Сусликовым. Все остальное в таком же духе.

И вот тут как раз раздался телефонный звонок.

Петров привык к звонкам: обычно Наталья звонила ему по три-четыре раза в день. Просто так – поболтать, поинтересоваться, как у него продвигается очерк, спросить: соскучился ли по ней? Спросить: что ел на обед? И так далее.

Петров снял телефонную трубку:

– Слушаю.

– Дима, ты что, вернулся? – пропел удивленно игривый женский голос.

– Нет, это не Дима.

– А кто же это, если не Дима? Очень голос знакомый…

Петрову, между прочим, тоже показалось, что он слышал где-то эту напевную мягкость. И он наугад сказал:

– А мы с вами и знакомы.

– Да неужели? Кто же вы?

– Нехорошо не узнавать старых друзей.

– Честное слово, не узнаю… Что-то знакомое-знакомое, а никак не пойму…

И тут Петрова осенило: это же Саша! Натальина подруга, с которой они вместе приезжали в Москву.

– Ах, Саша, Саша, – сказал Петров с глубокой укоризной. – Таких друзей забыла, а еще клялась в любви.

– Я клялась? – Она весело рассмеялась. – Кому? Когда? Кто вы, наконец?

– Помнишь, Саша, Москву, Савеловский вокзал, квартиру Юрика Устьянцева…

– Влад, неужто ты?! – потрясенно прошептала Саша.

– Птичка, не узнаешь старых друзей.

– Откуда ты? Когда приехал?

– Да уж несколько дней.

– И Наталья молчала? Я же ее каждый день в институте вижу.

– Боится тебя.

– Меня? Не меня она боится, а тебя прячет. Слушай, Влад, ты еще не скоро уезжаешь?

– В том-то и дело… Сегодня или завтра. Завтра – это в крайнем случае.

– Все! Поняла! Выезжаю! Немедленно еду к тебе! Чтоб ты приехал – и не повидаться? Да ни за что!

– Наталью не боишься?

– Я с ней еще поговорю! Я ей скажу, как друзей прятать у себя на квартире! Ну ладно, спрятались, воркуете там, но повидаться-то бедную Сашу могли пригласить? Нехорошо, ребятки! Все, жди! Выезжаю! – И она бросила трубку.

Петров усмехнулся. Нравились ему вот такие бесшабашные девки.

Через пятнадцать минут она была уже в квартире. Как только увидел ее, так сразу все вспомнилось. Как сидели тогда у Юрика Устьянцева. Как Саша танцевала то с Юриком, то с Петровым, а Наталья сидела в углу, грустная и потухшая. Как Устьянцев волчонком посматривал на Петрова, потому что Саша приглашала и приглашала Петрова. А потом они вышли. И целовались с ней. И Саша шептала Петрову: «Я хочу быть с тобой…» – «Детка, – отвечал Петров, – я тоже этого хочу. Но нельзя». – «Я не хочу с Устьянцевым, – шептала Саша. – И потом – запомни: тебе будет плохо с Натальей. Я знаю…» – «По-другому нельзя, – говорил Петров. – Юрик мой друг». – «Я хочу быть с тобой, – настаивала она. – С тобой». – «Нет, ты будешь с Устьянцевым. А я буду с Натальей». – «Это невозможно», – шептала она. И они целовались. И все-таки он был против: «Пойдем, им плохо без нас. Мы не должны их бросать. Ведь мы люди…»

И вот теперь они были одни.

– Ну что же ты? – спросила она, улыбаясь ему откровенно, бесстыдно.

Он не дал ей снять плащ. Захлопнулась дверь, а он уже целовал ее. Она пахла дождем, свежестью, молодостью, соблазном.

– Какой ты стал симпатичный, – она нежно гладила его по лицу. – Весь в шрамах. Как я люблю таких мужиков – мужественных, сильных, в шрамах…

– А ведь в прошлый раз я был без шрамов?

– В прошлый раз ты был противный. Ты заставил меня пойти к твоему низкорослому Юрику…

– Тебе не понравился Юрик?

– Я терпеть не могу маленьких мужиков. Мне их жалко. Мне противно с ними.

– Бедный Юрик! – Прозвучало это как знаменитое шекспировское: «Бедный Йорик!»

…Потом, когда они лежали и слушали Азнавура, позвонила Наталья:

– Ну, как продвигается твой очерк, милый?

– Кажется, я его закончил.

– Правда? Ой, какой молодец, я тебя поздравляю! Сегодня будем обязательно отмечать это событие!

– Ты купила билет?

– Да, купила, – голос ее сразу потух. – На завтра. На одиннадцать утра.

– Молодец.

– Ты соскучился по мне?

– Да.

– Очень?

– Приезжай скорей. Я жду тебя. – (Между прочим, Саша, лежа на его плече, одним ухом прислонилась к трубке, слушала и улыбалась.)

– Чем ты занимаешься?

– Лежу в постели с красивой женщиной.

Наталья рассмеялась в трубку счастливым, радостным смехом.

– Ах, Владик, какой ты шутник! Я так тебя люблю! Не уезжай!

– Ты же знаешь, у меня дела.

– Да, дела. Знаю. У мужчин всегда дела. Дела, дела… А мы? Мы что-нибудь значим для вас?

– Если бы не вы, ни одно наше дело не сдвинулось бы с места.

– Я хочу видеть тебя. Я сейчас приеду. Отпрошусь у ректора и приеду.

– Да, приезжай скорей…

Она поцеловала его и положила трубку.

– Мне уехать или остаться? – спросила Саша.

– Конечно, остаться, – сказал Петров.

Саша рассмеялась.

– А что ты скажешь Наталье?

– Я же ей сказал: я лежу в постели с красивой женщиной.

– Так она тебе и поверила! Она убьет меня.

– Разве вы не самые близкие подруги?

– Да, подруги. Но у нас странная дружба. Она бережет свое тело, как драгоценный сосуд. Я так не могу. Мне хочется дарить себя всем. Всем!

– Единственное, что женщина должна хранить, как драгоценный сосуд, – это свое тело, – серьезно сказал Петров.

– Правда? – удивилась Саша.

– Правда, – ответил Петров.

– Значит, ты меня осуждаешь?

– Ты искренняя. Я люблю искренних женщин.

– А просто как женщина? Я нравлюсь тебе?

– Очень.

– Вот видишь. А Наталья говорит, я не могу нравиться мужчинам всерьез.

– Она не знает мужчин… Так ты действительно остаешься?

– Ну что ты! – рассмеялась она. – С Натальей мне еще жить и жить. А ты – фьюи-ить! – и нет тебя!

– Все-таки каждый человек – мудрец. Каждый! – сказал Петров.

Утром Петров уезжал. Наталья плакала.

Она плакала не навзрыд, не громко, – просто слезы текли из глаз сами по себе. И остановить их она была не в силах.

Петров не успокаивал ее; знал по опыту: будет еще хуже.

Перед самым выходом из квартиры он набрал номер телефона:

– Елена Васильевна? Добрый день! Петров беспокоит. Как это пропал? Собирал материал. Инкогнито, как говорится. Да, материал любопытный. Думаю, получится неплохой очерк. А звоню вам, между прочим, вот почему. Уезжаю в Москву – хочу попрощаться. Срочно вызвали в редакцию, так что даже не успеем повидаться… Вы уж не обижайтесь на бедного замотанного журналиста… Кстати, хотел спросить у вас: что нового слышно о Боброве? Нашли его?

– Да, нашли, – ответила Елена Васильевна.

– Ну, слава богу! – обрадовался Петров. – Сколько он вам нервов попортил…

– Но нашли его мертвым, – добавила Елена Васильевна.

– Как мертвым?! – пораженно воскликнул Петров.

– Его убили, – поправилась Елена Васильевна. – В поле, на сотом километре от Ярославля. По шоссе на Кострому…

– Не может быть, – прошептал Петров.

– К сожалению, это правда, – сказала Елена Васильевна.

«Как же теперь очерк? – думал Петров. – Впрочем… Впрочем, все, кажется, верно… Философия панибратства с хулиганами потерпела крах. И в очерке, пожалуй, это получится даже выигрышно… Хотя, конечно, жаль Боброва…»

На вокзале Наталья взяла себя в руки. Не плакала, но и не могла спокойно смотреть на Петрова. Ей казалось: сейчас она вернется в свою квартиру и там умрет.

– У меня к тебе просьба, – сказала она слепым голосом.

– Да, слушаю.

– Пришли мне, пожалуйста, общих тетрадей.

– Общих тетрадей? – удивился Петров.

– Да. Ты помнить мою подругу Сашу? Ну, ту, с которой я была в Москве?

– Да, помню. Конечно, помню.

– Она учится в институте, на четвертом курсе. И ей нужны общие тетради. Просто дефицит какой-то…

– Ну, о чем разговор. Обязательно пришлю. Я так благодарен тебе за все!

Поезд тронулся, Петров махал на прощание рукой. Теперь Наталья плакала.

Никаких тетрадей, конечно, Петров так никогда и не вышлет.

III. БУМЕРАНГ

В то время у Петрова еще не было квартиры. Жена, сын были, а квартиры – нет. В редакции, как и на всякой работе, квартиру обещали из года в год, – Петровы терпеливо ждали. А пока снимали жилплощадь.

Однажды вечером перед сном жена Петрова спросила у мужа:

– Ты замечаешь? – и показала на живот.

Петров кивнул.

– Ну и?.. – голос Люсьен звучал с некоторым вызовом.

– Будто сама не знаешь, – ответил Петров.

– Ну да, н а м  все равно, страдать иль наслаждаться? – с горькой усмешкой проговорила Люсьен, подчеркивая слово «нам»: тебе, мол, наслаждаться, а мне страдать, так, что ли?

– Куда нам второго? – спросил Петров.

– Для жизни, – ответила Люсьен.

– Для жизни. А какой – собачьей? – Петров лег в постель, натянул до подбородка одеяло, закрыл веки, показывая: все, хватит, пора спать.

У Люсьен навернулись на глаза слезы. Закусив губу, она подошла к детской кроватке, в которой давно безмятежно спал сын. Она смотрела на его чистое, раскрасневшееся во сне лицо, на пухлые полураскрытые губы, которые изредка шевелились, будто сын хотел что-то сказать, смотрела на его пушистые, вьющиеся тонкие волосы, слегка повлажневшие от горячего, как бы обморочного сна; потом поправила на сыне одеяло, выпростала его руки наружу, чтобы малышу было не так жарко-томительно спать, – и сердце ее, как уже много раз в жизни, облилось теплой волной жалости и любви ко всему малому, беззащитному и хрупкому.

– Разве он у нас щенок? – прошептала она.

– Чего ты там? – недовольно проворчал Петров.

– Разве он у нас щенок? – повторила Люсьен.

– Какой щенок? – не понял Петров. – Ты чего мелешь? Ложись спать.

– Ты сказал – для собачьей жизни. Для какой собачьей жизни? Разве он – щенок?

– Ну, завелась… – В голосе Петрова прорезались жесткие нотки. – Ты что, не понимаешь, о чем речь? – Он присел на кровати, потянулся к сигаретам, чиркнул спичкой.

– Не кури здесь, – попросила Люсьен.

Он взглянул на нее быстрым оценивающим взглядом, прищурился, но не стал лезть на рожон, накинул пижаму, вышел на кухню.

Через некоторое время появилась здесь и Люсьен. Села напротив мужа, широко, некрасиво расставив ноги, сложив руки на подол ночной рубахи. Крупные отяжелевшие груди темновато светились из-под голубой шелковистой ткани, но сейчас это не волновало Петрова. Наоборот – раздражало: «Ишь, разъелась, разбухла…»

– Не нравлюсь? – усмехнулась Люсьен.