Текст книги "Люблю и ненавижу"

Автор книги: Георгий Баженов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 40 страниц)

– Кто их знает – все, не все… – ответила женщина. – Всех-то рожать не приходилось. Одного вот родила – и того сдуру.

– Ой, зачем вы так! – обиженно – за ребенка – воскликнула Татьяна.

– Ничего, скоро поймешь зачем, – обещающе проговорила женщина. – Меня Тамарой Васильевной зовут. Можно просто – Тамарой. А тебя?

– Татьяна.

– Ну что, Татьяна, куда пройти можно? Перепеленать его надо, иуду.

– Да вот сюда, сюда. Вот здесь наша комната…

Тамара Васильевна положила ребенка на стол, развернула одеяло, пеленки. Сказала разозленно:

– Ну, как всегда. – И к Татьяне: – Ванная есть?

– Есть.

– Надо подмыть сначала. – Подхватила его, полуголого, в одной распашонке, на руки, как бы навалила тельце себе на грудь, понесла в ванную.

Татьяна опередила ее, пустила струю теплой воды:

– Не горячая?

– Сойдет, – безразличным тоном ответила Тамара Васильевна (она была лет на семь-восемь старше Татьяны). – Не барин… – Она ловко, в несколько движений подмыла малыша и хотела вот такого, мокрого, нести в комнату, но тут Татьяна сорвала с крючка чистое полотенце, протянула ей. – Не жалко? – усмехнулась Тамара Васильевна.

– Да что вы! – вспыхнула Татьяна.

– Ну-ну… – И, обтирая ребенка, Тамара Васильевна продолжала насмешливо смотреть на Татьяну; та смутилась. – Если не секрет, ты кто Анатолию будешь?

– Жена.

– Жаль, – сказала (все так же насмешливо) Тамара Васильевна. – Я думала, может, хоть сестра.

– Почему жаль? – не поняла Татьяна.

– Не «почему – жаль», а тебя – жаль. Такая молоденькая – и уже влипла… – И как ни в чем не бывало пошла из ванной в комнату.

Татьяна отправилась следом, ничего не понимая, уязвленная и удивленная: да кто она, эта Тамара Васильевна?

В комнате Тамара Васильевна кивнула на свою сумку:

– Достань-ка оттуда пеленку.

Татьяна послушно достала.

– Теперь расстели. Да не так, углом… Во, молодец, усвоила! – похвалила тут же. – А чего, скоро пригодится. Так что не дрейфь…

Татьяна ничего не понимала. И почему-то больше всего боялась, как бы не вернулась Эльвира Аркадьевна, мать Анатолия: она пошла по магазинам – самое любимое ее занятие.

– Значит – смотри, – учила Тамара Васильевна. – Берешь сначала подгузник. Вот так. Подворачиваешь. Потом пеленку. Потом еще одну – байковую. Вот так, углом. А потом, если на улицу, заворачиваешь его в одеяло. Усвоила?

– Ага, – кивнула Татьяна.

– Не «ага», а «спасибо, Тамара Васильевна!». – И опять усмехнулась.

– Спасибо, – покорно поправилась Татьяна: ей-богу, она ничего не могла взять в толк, будто в столбняке каком-то была.

– Молоко в доме есть?

– Есть. Кажется, есть, – ответила Татьяна.

– Молоко, учти, должно быть в доме всегда. Всему вас учить надо… Пошли на кухню.

Пришли. Татьяна заглянула в холодильник. Молоко, к счастью (да к счастью ли?!), было.

– Алюминиевая кастрюля есть? Молоко надо в алюминиевой разогревать, чтобы не пригорало. Поняла?

Татьяна пожала плечами, порылась в шкафу, достала алюминиевую кастрюлю. Чиркнула спичкой, зажгла газ, поставила на плиту молоко.

Ребенок завозился на руках Тамары Васильевны, захныкал, открыл глаза.

– Вишь, почуял. Проголодался, иуденыш…

Не очень-то Тамара Васильевна была любезна с ним.

– Как его зовут? – спросила Татьяна.

– Зовуткин, – хрипло и весело рассмеялась Тамара Васильевна. – Зовутка Зовуткин! – повторила, и было видно, как ей в самом деле смешно и весело. – А так вообще-то Андрей… В общаге у нас, где Анатолий-то жил, был у него сосед, Андрей. Хороший мужик, молчун. Думаю: не-е, Толька не заслужил, чтоб его именем пацана величать, пусть Андрюхой будет, молчуном. Все меньше мороки.

Закипело молоко.

– Теперь вот что… слей его в тарелку… глубокую… быстрей остынет… И принеси у меня из сумки бутылку с соской.

Татьяна сделала все, как велела Тамара Васильевна. Когда стали кормить Андрея, он чавкал, как взрослый, и, главное, все косился на Татьяну, как будто боялся, что она возьмет и отберет у него бутылку.

– Ишь, не привык к тебе еще… Чуешь – иудин взгляд?

Татьяна не очень поняла вопрос, сказала:

– Да нет, он хороший. Смешной какой-то…

– Они сначала все хорошие. А потом с ними наплачешься. С мужиками этими.

– Как это? – Татьяна растерянно улыбнулась.

– Да вот так. Сначала они врут – а потом еще и обманывают.

– Не понимаю… Странная вы какая-то.

– Будешь странной… Я, между прочим, Анатолия предупреждала (это чтоб между нами сразу все ясно было, – добавила она как бы в скобках): гони полсотни – и твое дело сторона. А он что?

– Что? – Татьяна поддерживала разговор, а сама и не понимала, о чем речь.

– А он мне кукиш с маслом. Говорит: другие бабы пятеркой обходятся – обойдешься и ты, не принцесса. Ладно, я не принцесса, допустим, но за пятерку гробить свое здоровье я не согласна.

– Как это?

– Это кто аборты делал – тем, может, за пятерку в больнице сподручней делать. А я ни разу еще. Я говорю: чтоб по знакомству сделали да чтобы с обезболиванием – полсотни нужно. Любил, говорю, Толя, кататься – люби и саночки возить. А он что?

– Что?

– А то, говорю же тебе, – кукиш с маслом, да еще в кармане! Ладно, говорю, Анатолий батькович, или как там тебя, кобель патлатый, пожалел полсотню – как бы о большем не пожалел! И вот, как видишь, привезла…

– Кого?

– Сына. Принимайте теперь дорогого гостюшку! Думаю про себя, усмехаясь: ну, посмотрю на них, на Тольку этого, на родителей его, а может, и на жену, если завелась. Ох, погляжу!..

– Так вы хотите сказать… – забормотала Татьяна (наконец-то до нее стало доходить), – что Андрей – сын… Анатолия?

– А то чей же еще? – горделиво и даже как бы издевательски усмехнулась Тамара Васильевна.

– Да откуда? – воскликнула пораженно Татьяна.

– Ты чего, маленькая, что ли? Откуда! Да все оттуда. Отсюда, – похлопала себя по животу. – Откуда же…

– Ничего не понимаю… – Татьяна во все глаза смотрела на Тамару Васильевну. – Объясните… откуда вы?.. кто вы?..

– Сначала вот что… Вишь, он заснул, куда его уложить можно? Сюда можно? – И показала глазами на широкую супружескую кровать.

– Можно, – машинально кивнула Татьяна.

Тамара Васильевна уложила было Андрея на кровать, но вдруг, стоя над ним вполнаклона, спросила:

– Клеенка есть? – Лицо у нее, когда она обернулась к Татьяне, было красное, неприятное.

– Зачем?

– Вот тоже мне – зачем! Под себя сделает – стирай потом.

Татьяна сняла клеенку со стола, подстелила под простыню.

– Ну, иуда, теперь спи спокойно, – сказала Тамара Васильевна. Прикрыла сверху одеялом, подоткнула его в ногах. – Теперь часа на два, не меньше, – И тут же, без перехода, к Татьяне: – Значит, говоришь, объяснить тебе, кто такая и откуда?

– Да, объясните… – кивнула Татьяна.

– Город Благовещенск – слыхала такой?

– Да, конечно. Это, кажется, на Дальнем Востоке?

– Точно. На Амуре стоит. Смотри-ка, слыхала. А я думала, вы тут и не слышали о нас. Небось представляете, сидим там, точно в норах. А у нас нет – у нас воля, простор. Тебе и не снилось!

– Не снилось никогда. – Кажется, Татьяна даже хотела съязвить, сказать эти слова колко и ядовито, но ничего у нее из этого не получилось.

– Ну вот, приехал Толька – и я, как говорится, влипла.

– Куда приехал? Когда?

– Да когда… Андрюхе четвертый месяц теперь, да накинь еще девять месяцев, да плюс четыре кантовался он у нас, Толька твой… Выходит, года полтора уж будет…

– Да зачем он приезжал-то?

– А зачем они приезжают, мужики? Установки монтировать да баб портить. Больше незачем.

– А вы сами… вы-то как же?

– Не-е, я не против. Я это дело люблю. Но когда я залетела, я говорю: любишь, Толя, кататься – люби и саночки возить. Гони полсотни – и разошлись, как в море корабли… Не дал!

– Ну и…

– Ну и родила. Полсотни пожалел – смотри, говорю, дорогой товарищ, как бы о большем потом не пожалеть!

– А он?

– А чего он? Он укатил. У него таких, как я, в каждом городе небось навалом, где они муру свою монтируют да баб портят. Укатил – а я, вишь, тут как тут. Да еще с довесочком. Издалека. Аж с самого Амура, с Благовещенска. Знаешь, как Благовещенск-то расшифровать? То-то, не знаешь. А дело простое – Благая Весть, – поняла? Вот вам и Благая Весть моя – примите, не взыщите!

– Но что же вы хотите?.. И неужели Анатолий…

– А ты думала, милочка, если он мужик, то какой он? Он на то и мужик, чтоб врать да обманывать, а мы на то и бабы, чтоб страдать да проклинать их!

– Ну почему, почему вы так говорите? Вообще… откуда вы… зачем… я не понимаю… Не понимаю! – Татьяна обхватила лицо руками.

– Вот то-то и оно – мужикам утеха, а нам слезки… Ему небось и с тобой хорошо, и с другой, и со мной неплохо было, а мы все, как дуры, в плач ударяемся… Учить их надо, мужиков, о-ох, учить! – Тамара Васильевна выразительно, с хрустом сжала кулак, повертела им перед лицом Татьяны, словно показывая: видишь, мол, как из мужиков надо сок выжимать?!

– Неужели же это правда?!.

– А то не правда? Погоди, еще не такую правду узнаешь… Толька-то где, на работе?

Татьяна кивнула:

– На работе. Вечером придет, часам к семи. Если не задержится.

– И то хорошо – не в командировке. Ну, голубчик, он у меня попляшет, он у меня сбацает кадриль!.. А теперь, значит, вот что. Магазин у вас далёко? Где продукты продают?

– Да нет, рядом. За углом нашего дома, направо.

– Вот это хорошо! Я, значит, так: быстрехонько в магазин смотаюсь, куплю там кой-чего, а ты Андрюху пока покарауль… Идет?

Татьяна – делать нечего – кивнула.

Тамара Васильевна быстро поднялась со стула, подхватила сумку, в одну секунду оделась и, уже выходя из квартиры, повернулась к Татьяне:

– Ты, главное, не дрейфь!

– Да я… – начала было Татьяна, хотя и не знала, что хотела сказать.

– Ты еще свое возьмешь, у тебя Толька, мамки, папки, няньки… А мне, сеструха, жизнь догонять надо! Мне такси огоньком мигает!

– Какое такси?

– Э, да что с тобой говорить! Пошла я! – И, хлопнув дверью, чуть ли не побежала по лестнице вниз.

Прошла, наверное, минута, как раздался звонок.

«Забыла, видно, чего-нибудь…» – подумала Татьяна, щелкнув замком. В дверях, к удивлению Татьяны, стояла Эльвира Аркадьевна: Татьяна даже немного подзабыла о ней.

– Что это ты так на меня смотришь, милочка? – спросила напевно Эльвира Аркадьевна.

– Ой, я думала, это Тамара Васильевна!

– Какая еще Тамара Васильевна? – Впрочем, вопрос этот Эльвира Аркадьевна задала машинально, в сущности ей было все равно, кто такая эта Тамара Васильевна.

Вообще все знакомые Татьяны были глубоко безразличны ей, вызывала досаду, пожалуй, одна только Анна Ивановна – так называемая «мама Нюра» Татьяны, – о господи! Заявлялась она к ним, правда, редко, но уж когда заявлялась, Эльвиру Аркадьевну брала настоящая оторопь: не знала, что сказать и что сделать, – так ее шокировал и внешний вид «мамы Нюры», весь облик ее, и слова, и особенно – пристрастие «к рюмочке», о чем «мама Нюра» неизменно давала понять: «Бегу мимо, думаю: ой, чтой-то у поясницу стрельнуло, дай, думаю, к сродственничкам забегу, может, у них лекарство какое есть…» Наливали ей, конечно. Но однажды, когда все это происходило при Анатолии, он крепко взял «маму Нюру» за плечи: «Вот что, дорогая Анна Ивановна, у нас тут не распивочная, и приживалки нам не нужны… В гости прийти – пожалуйста, всегда будем рады, а смотреть на нас, как на пивную, не надо. Нехорошо. Неэтично. Вам понятно, дорогая Анна Ивановна?» (Татьяны при этом не было.) С тех пор «мама Нюра» боялась Анатолия смертным страхом, на глаза ему старалась не попадаться. А Эльвира Аркадьевна, разумеется, гордилась сыном: так мягко, тактично и в то же время доходчиво объяснил склонной к выпивке женщине ее главное заблуждение, от которого просто в трепет бросает порядочных людей…

– Так кто она, эта Тамара Васильевна? – опять же машинально переспросила Эльвира Аркадьевна, не слыша ответа замешкавшейся Татьяны.

– Да я сама не знаю… – пожала плечами Татьяна.

Сняв пальто, шляпу, шарф, надев тапочки, накинув халат, Эльвира Аркадьевна только после этого подняла в удивлении изогнутую бровь:

– Как это – сама не знаешь, милочка? А говоришь – ждешь какую-то Тамару Васильевну?

– Да не жду я ее… Она сама приехала… Андрея вон оставила, а сама в магазин ушла… Я думала, это она вернулась.

Эльвира Аркадьевна, наверное, с минуту смотрела на Татьяну строго и внимательно. Потом вздохнула, как будто разговаривала с обреченной (она никогда не одобряла выбора Анатолия, но, зная его упрямый и необоримый характер, скрепя сердце была вынуждена согласиться на его брак: ах, господи, детдомовскую пожалел, да всех-то разве пережалеешь, милый?!):

– Впрочем, все эти ваши дела меня не касаются… Хотя нет, постой… ты сказала – Андрей… это еще кто такой?

– Сын Тамары Васильевны.

– Так. Сын. Понятно. Ну что ж, – И, подхватив сумку, доверху набитую всякой всячиной, Эльвира Аркадьевна важно направилась в сторону кухни.

Заплакал Андрей.

Татьяна бросилась в свою комнату, Эльвира Аркадьевна приостановилась, поставила сумку на пол, задумалась, удивленно изогнув бровь, и пошла следом за Татьяной. В комнате, где Эльвира Аркадьевна увидела на кровати ребенка, в удивлении изогнулась и вторая ее бровь.

Татьяна, чтобы успокоить Андрея, слегка покачивала панцирную сетку. Не помогало: Андрей, с закрытыми глазами, продолжал не то чтобы плакать, а хныкать.

– Что делать-то? – спросила растерянно Татьяна.

– На руки его надо, – первое, самое искреннее, что пришло в голову, ответила Эльвира Аркадьевна, и позже – и даже много позже, когда она вспоминала этот момент, собственные ее слова удивляли Эльвиру Аркадьевну.

Татьяна послушно подхватила Андрея на руки (она бы сделала это раньше, да не знала, правильно ли так будет), и вдруг Эльвира Аркадьевна сказала:

– Дай-ка я сама…

Татьяна протянула ей ребенка, Эльвира Аркадьевна прижала его к груди и, приговаривая: а-а-а, а-а-а, баю-баюшки-баю, – стала расхаживать по комнате, слегка покачивая Андрея на руках.

– А какой хорошенький… правда, Танечка? – «Танечкой» она очень редко называла сноху, чаще – «милочкой», так что поразительны были и сам вопрос, и эта «Танечка». И Татьяна ничего не ответила – растерялась, только удивленно взглянула на Эльвиру Аркадьевну.

Ребенок успокоился, то ли пригрелся около груди, то ли убаюкал его ласковый голос, но он затих, слышно было только его мерное – довольно забавное – посапывание. Эльвира Аркадьевна еще немного походила по комнате, после осторожно положила Андрея на кровать, постояла над ним, ожидая – заплачет или нет? Он мирно спал; тогда она прикрыла Андрея одеялом, подоткнула его, как и прежде, по бокам.

– Да, славный мальчуган, – проговорила Эльвира Аркадьевна с улыбкой. – Куда, говоришь, ушла его мама? Как ее… Тамара Васильевна?

– В магазин.

– Ах да, в магазин. Ну что ж… – И, как недавно, хотела было уже пойти на кухню, разбирать продукты, но тут вспомнила: – Да, а кто же она все-таки, эта Тамара Васильевна?

– Да я сама не знаю, – повторила свои прежние слова Татьяна.

Эльвира Аркадьевна на этот раз улыбнулась:

– Ты шутишь, конечно, Танечка?

– Нет, ей-богу, не знаю. Она говорит, приехала из Благовещенска. Это город такой на Амуре. Спрашивает: здесь проживает Анатолий Ефимович Мельников? Я говорю: здесь. Ну вот, обрадовалась она, и нашла его!

– Странно… Может, она знакомая какая-нибудь Толика?

– Да, знакомая.

– Она что же, хочет остановиться у нас?

– Не знаю.

– Что-то я ничего от Толика не слышала о такой знакомой. Откуда, говоришь, она? Из Благовещенска?

– Да.

– Вроде он там действительно бывал… да, да, вспоминаю, года два назад… в командировке. Но что-то он ни о какой знакомой не рассказывал.

– Я тоже ничего о ней не слышала.

– Знаешь что, Танечка, пойдем-ка на кухню. А то еще разбудим малыша своим разговором…

Они пришли на кухню, Эльвира Аркадьевна стала освобождать сумку от покупок, Таня предложила:

– Давайте я помогу?

– Да, милочка, помоги, пожалуйста. – И когда стали вместе сортировать продукты, раскладывать по пакетам, убирать что-то в морозилку, что-то просто по разным секциям холодильника, Эльвира Аркадьевна спросила у Татьяны: – Она какая из себя?

– Да так, ничего. Симпатичная. Старая только.

– Как старая? – удивилась Эльвира Аркадьевна.

– Ну, лет двадцать семь – двадцать восемь.

Эльвира Аркадьевна улыбнулась, даже усмехнулась:

– Какая же это старая, милочка? Птичий возраст…

– Почему «птичий»?

– Да потому что в такие годы можно еще ой как далеко улететь, ой к каким берегам прибиться… – И без перехода: – Значит, она не говорила, что хочет у нас остановиться?

– Она спросила только, когда придет Анатолий.

– Значит, наверняка его знакомая.

– Да, знакомая. – Татьяна отвечала коротко, односложно, как будто была в странном гипнозе: чувства и мысли были у нее вялы, невнятны.

– Она тебе сказала об этом?

– Да, она сказала: Андрей – это их сын.

– Чей сын?

– Ее и Анатолия.

Эльвира Аркадьевна посмотрела на Татьяну как на умалишенную:

– Да ты думаешь, что говоришь?!

– Она так сказала.

– Что она сказала?! – Эльвира Аркадьевна медленно опустилась на краешек стула.

– Она сказала: принимайте, мол, дорогих гостей. Хочу, говорит, на Анатолия посмотреть, на родителей его и жену, если есть она у него. И сына показать.

– Нет, ты в самом-то деле, милочка… ты в своем уме?

– Я сама чуть в обморок не упала.

– Да неужели ты поверила, что это все серьезно?!

– Я не знаю, она сказала…

– «Она сказала, она сказала»… – стала наливаться раздражением Эльвира Аркадьевна. – Да кто – она?! Где она?!

– Она, Тамара Васильевна. Она в магазин ушла…

– Нет, ей-богу, спятить от тебя можно… – Эльвира Аркадьевна смотрела на Татьяну как на восьмое чудо света. – К тебе завтра придут, скажут, ты родилась, милочка, от верблюда, ты и поверишь?

– Не поверю. – Татьяна даже обиделась. Отвернулась слегка.

– Почему же ты поверила этой нелепице? Как это у Анатолия может быть сын от какой-то Тамары Васильевны?

– Вы сами сказали, он бывал в Благовещенске.

– Ну и что?

– А Тамара Васильевна из Благовещенска. Они там встретились, Тамара Васильевна влюбилась в него. Она сказала: хотела аборт сделать, но Анатолий денег не дал, пожалел.

– Господи, какая чепуха! При чем здесь деньги?!

– Она говорит, ей нужно было пятьдесят рублей. Анатолий не дал. Не принцесса, говорит, и за пятерку сделаешь, как все.

– Господи, какая пошлость! Неужели можно поверить во всю эту галиматью?!

– Я не знаю. Она так сказала, Тамара Васильевна… – Татьяна продолжала разговаривать с Эльвирой Аркадьевной как во сне: у нее было ощущение, будто что-то сдвинулось в мире, покосилось, готово рухнуть, и спастись от катастрофы невозможно.

– «Тамара Васильевна, Тамара Васильевна»… – передразнила Эльвира Аркадьевна. – Какая она тебе Тамара Васильевна! Это просто шлюха какая-то, интриганка, вымогательница, а ты тут заладила… Вот пусть она только придет из магазина! Я ей покажу – «сын»! Она у меня живо поймет, где она и с кем имеет дело! Да я ее в милицию, под суд отдам! Придумать такое – явиться к нам в дом. Шантажистка! Пусть только вернется, пусть только придет… я ей! да я ей!..

Но ни через час, ни через два, ни даже к вечеру Тамара Васильевна не вернулась, а вернулся с работы сначала Анатолий, а к ночи (уставший, «как сто чертей», по его собственным словам) – глава семьи, Ефим Ефимович Мельников. Анатолий лепетал что-то невразумительное. Пожалуй, в первые минуты он и в самом деле ничего не понимал; потом – по глазам его – стало видно, что он кое-что вспомнил про Благовещенск, – он действительно мучительно вспоминал все, что было связано с этим городом, но кто такая Тамара Васильевна – не знал. Женщины, которые случались в его жизни в разных городах, теряли со временем свои реальные очертания, – конечно, было что-то похожее в Благовещенске, но, кажется, звали ее не Тамара Васильевна, никаких Тамар там не было – это он вспоминал про себя, – подвернулась одна безмозглая, сама к нему липла, теперь это лучше вспоминается, проходу не давала, они тогда на пару с Андрюхой Соколовым жили (мрачный парень, который, когда напивался, становился неузнаваемо веселым и деятельным – почти безумным, если не совсем безумным: предлагал, например, на пари выброситься из окна седьмого этажа, при этом заверял, что ничего с ним не случится, – ну, так кто будет спорить?!). Да, точно, жили они тогда вместе с Андрюхой Соколовым, и приходила эта, как ее… черт знает, то ли Верка, то ли Люська, но не Тамара, нет, точно, это он помнит, приходила, сядет на стул, смотрит, смотрит на Анатолия, Андрюха не выдерживал, уходил, Анатолий спрашивал: «Ну, чего уставилась, как баран на новые ворота?» – «А ты будто не знаешь? – говорила та. – Нравишься, вот и смотрю…» – «Бесплатные поглядки знаешь только где бывают?» – «А тебе еще и платить надо?» – «Смотри, сама лезешь, я потом не виноват…» – «Боишься?» – «Не боюсь – предупреждаю…» И точно, через несколько недель канитель началась, говорит: рожать или аборт делать? Да хоть то и другое вместе, ответил он, я-то здесь при чем? От тебя, говорит, забеременела. А я откуда знаю, усмехался он. Я знаю, говорила она… Вот черт, как же ее звали? Но только не Тамара. Кажется, Верка. Верка-верхоглядка. Точно! Она монтажница была, верхолазка, так ее и прозвали, как припечатали: «Верка-верхоглядка». Откуда ж тогда это имя-то взялось – Тамара? Врет, что ли? А зачем? Какой смысл? Видно, есть он, тайный смысл… Может, в самом деле решила: подбросить – и дать деру… Что-то такое тоже вспоминается: просила полсотню. Говорит: я аборты не делала, мне еще жить и жить, а чтоб по блату и без боли – пятьдесят рублей нужно. Было такое? Кое-что похожее было… Но он дурак, что ли, полсотни на ветер бросать? Не принцесса, и за пятерку сделает, как все делают. А то что же получается: как удовольствие получать – так вдвоем, а как расплачиваться – ему одному? Помнил ее угрозу (вспомнил и сейчас ее прищуренные, озленные глаза): полсотни жалеешь – смотри, как бы о большем не пожалел! И все. И укатилась та жизнь в прошлое, куда-то в тартарары, и не вспоминал он ее, как не вспоминал многое, что вспоминать не хотелось; у него был свой взгляд на жизнь: кто не хочет – тот не может, а кто может – тот хочет; он никогда не насиловал, он человек свободный и ты человек свободный, не хочешь – как хочешь, и наши дорожки разошлись. О чему тут говорить?..

…Андрей уже дважды просыпался, дважды, как будто его резали, кричал тонким истошным криком – требовал есть; наученная Тамарой Васильевной, Татьяна распеленывала его, подмывала, укутывала во все чистое и сухое, Эльвира Аркадьевна разогревала тем временем молоко, сварили даже жидкую манную кашу, но кашу Андрей не признал, пыхтел и отфыркивался от нее, как котенок (один раз, встретившись глазами, Эльвира Аркадьевна и Татьяна даже невольно улыбнулись друг другу), в общем – признавал Андрей только молоко, а когда наедался, становился важным и вялым, как старенький генерал на затянувшемся банкете: закрывал глаза и начинал мирно-тихо посапывать, и ничто в мире его больше не интересовало, даже не тревожило и то, что нет рядом родной матери. Разговоры о ней все продолжались, Анатолий наконец не выдержал, разозлился, наорал на них – на мать он кричал, кажется, впервые в жизни, кричал, что они две дуры – старая и молодая, какая-то шизофреничка притащила им ребенка, подбросила, как щенка, а они трясутся над ним, с ложечки кормят, с сосочки поят, тьфу!.. А что делать? Он же есть хочет? – оправдывалась Эльвира Аркадьевна. Ну и черт с вами! – Анатолий хлопнул дверью и заперся в кабинете отца.

Заперся – но ненадолго. Потому что вернулся как раз с работы Ефим Ефимович, в руках он держал, вместе с газетами и журналами, конверт, на котором не было написано никакого адреса, а только выведено крупными буквами: МЕЛЬНИКОВЫМ.

– Фу, устал, как сто чертей, – отпыхивался Ефим Ефимович, раздеваясь в прихожей.

– Что так поздно сегодня? – Эльвира Аркадьевна старалась скрыть свою растерянность и поэтому спросила то, о чем обычно никогда не спрашивала.

– Говорю же – совещание затянулось. Устал, как сто чертей. На-ка, держи. – И протянул жене конверт.

– От кого это?

– А черт его знает. Распечатай – узнаешь.

Поначалу Эльвира Аркадьевна читала письмо громко и внятно, но чем дальше, тем голос ее и слова становились неразборчивей.

– Ты чего там, молишься, что ли? – грубовато спросил Ефим Ефимович.

Эльвира Аркадьевна вздрогнула, протянула мужу листок.

– «АНАТОЛИЙ! – начал он читать, посмотрел вопросительно на жену: это, мол, Тольке, не нам! Читай, читай! – попросила его взглядом Эльвира Аркадьевна. – АНАТОЛИЙ! – повторил Ефим Ефимович. – ПРИВЕЗЛА ТЕБЕ ПОДАРОК, КАК ОБЕЩАЛА. ЗОВУТ АНДРЮХОЙ. МНЕ ОН НЕ НУЖЕН. АВОСЬ ТЕБЕ ПРИГОДИТСЯ, КТО Я ТАКАЯ, ТЫ ЗНАЕШЬ. ИСКАТЬ МЕНЯ БЕСПОЛЕЗНО – ГДЕ ЖИЛА, УЖЕ НЕ ЖИВУ, ОТОВСЮДУ ВЫПИСАЛАСЬ, НЕ ДРЕЙФЬ! ОТ СЫНА ОТКАЗЫВАЮСЬ».

– Что за галиматья?! – Ефим Ефимович взглянул на Эльвиру Аркадьевну как бы с презрением, оттопырив полную нижнюю губу.

– Внук у тебя появился, вот что за галиматья! – торжественно-язвительно ответила Эльвира Аркадьевна. – Прямо в дом принесли, родненького!

– Где он?! Где этот мерзавец?! – как бы разом все осознав, налился яростью Ефим Ефимович.

– Кто – он? Ребенок или Анатолий? – Странное дело, Эльвира Аркадьевна еще находила в себе силы усмехаться. – Ребенок в комнате, а Анатолий – у тебя в кабинете.

– Какой еще, к черту, ребенок… – И вдруг закричал: – Тапочки мои где?! Черт, где мои тапочки, никогда их нет на месте!

– Под носом у себя не видишь?! – снова торжественно-язвительно обронила Эльвира Аркадьевна. – Сколько тебе говорила: займись воспитанием сына, ему нужна мужская рука, все отмахивался… Теперь дожили – внуков на дом приносят!

– Я что, с баб его должен стаскивать?!

– Не кричи!

Бормоча проклятия, Ефим Ефимович направился в кабинет. Дернул дверь так, что чуть портьеры не слетели вместе с гардинами.

– Заперся, кобель! – В лицо Анатолия полетело письмо. – Ну-ка, поделись с отцом, откуда эти цветы! – Голос Ефима Ефимовича привычно-начальственно грохотал. – Я тебя спрашиваю! Ну?!

Анатолий как ни в чем не бывало поднял письмо с пола, медленно и спокойно прочитал его.

– Обычный мелкий шантаж, – ответил презрительно. – Чего тут непонятного?

– А ребенок?!

– А он что – мой?

– А чей же?!

– Я откуда знаю…

…Скандал в доме продолжался до глубокой ночи.

Но никто из них – ни раньше, ни позже – не смог понять, того, что произошло с Татьяной. Пока они кричали, ругались и спорили (и в тот день, и во многие другие дни), она, жалея ребенка, не столько поняла, сколько душой почувствовала, пронзенно и явственно открыла для себя: вот как, оказывается, получаются в жизни дети-сироты… Есть у Андрея мать, есть отец, но никто не хочет признать его за своего, за родного, и кто знает, не так ли когда-то сложилась судьба у самой Татьяны, не так ли точно отказались от нее отец и мать?.. Кто такие ее родители, она никогда не знала и даже до поры до времени не задумывалась над этим, жизнь в детдоме казалась чем-то само собой разумеющимся делом, но чем старше становилась Татьяна, тем больше накапливалось в сердце горечи и какой-то незатухающей обиды: как же так, почему она одна, почему у всех есть отцы и матери, а у нее – ну никого, совершенно никого?! И недаром позже, как бы тяжела и вздорна ни была «мама Нюра», Татьяна так сильно привязалась к ней: пусть не родная, не настоящая, но все-таки – «мама», человек, о котором хочется заботиться, хочется сделать для нее что-то хорошее, пожалеть и приголубить, потому что одно то, что она – «мама», как бы прощало ей все, снимало с нее вину за не совсем безгрешно прожитые годы… И неужели она, Татьяна, сполна знающая, что такое жизнь без родителей, знающая, что такое  д у ш а  с и р о т ы – уязвленная, ущемленная и оттого вдвойне гордая, самолюбивая, в любом случае всегда страдающая, вечно и тихо кровоточащая, как бы счастливо ни складывалась в дальнейшем судьба, – неужели Татьяна будет просто свидетелем, как вот этого человека – Андрюшку – сдадут в детдом или в детприемник (о чем твердят в растерянности и смятении родители Анатолия)?! Неужели Татьяна позволит, чтобы на ее глазах произошло то, от чего сама она страдает всю жизнь, – что Андрей останется без матери и без отца?! Ведь Анатолий – она знает это – отец Андрея, тут и сомневаться не приходится, но если он отец, родной человек по крови, почему он так рьяно отказывается от сына? Не хочет, чтобы кто-то знал о его грехах? Боится, что это может как-то повлиять на его отношения с Татьяной? Чего он так сильно боится? Чего так сильно боятся его родители? Осуждения? Или боятся, что не смогут прокормить и поставить на ноги этого маленького и беспомощного пока человека? Почему люди, в угоду каким-то представлениям, выдуманной и даже лживой морали, в угоду мнениям окружающих, вообще в угоду бог знает чему, жертвуют единственным, что есть по-настоящему хорошее в людях, – ж е р т в у ю т  ч е л о в е ч е с к и м, ч е л о в е ч н о с т ь ю?! Неужели и я, думала Татьяна, стану соучастницей преступления? Неужели это в самом деле такая огромная проблема: забрать ребенка к себе и воспитать его? Ведь не чужой ребенок – сын ее мужа!

Вот так она и заявила всем на третий день: давайте оставим Андрея у себя, будем вместе воспитывать – чего, мол, тут такого? Слова ее, конечно, всерьез не восприняли, да кто она сама-то еще, эта недавняя девчонка? Что понимает в жизни? Что знает о ней? Думает, что воспитать ребенка – это все равно что на танцы сходить: весело и забот никаких на сердце – знай щебечи себе да порхай под музыку. Нет, дорогая, воспитать ребенка – это… Это такая ответственность и такое нелегкое дело, что… Да что с тобой говорить! Глупость-то каждый может предлагать, а вот придумай что-нибудь умное. Эту вон «Тамару Васильевну», например, даже через милицию искать нельзя: сразу все всё узнают. А куда тогда ребенка? Только в детприемник, сказать – подкидыш… Какой же еще выход?

«Тогда я сама буду воспитывать его!»

О господи, час от часу не легче! Да кто он тебе, этот ребенок? В благородство хочется поиграть? Понянчиться с младенцем? Так погоди – скоро свои пойдут…

«Но ведь он сын Анатолия! Понимаете – сын?!»

Да кто тебе сказал, что сын? Откуда ты взяла? Из письма этого дурацкого, что ли? Так написать можно что хочешь… Оболгать человека в наше время – все равно что плюнуть…

«Да ведь видно… он как две капли воды похож на Анатолия!»

Еще одна новость! Да Анатолий… Анатолий всегда был красавцем, а этот… Ты посмотри внимательней: нос курносый, рот широкий, глаза раскосые… И еще одно, милочка, не приходило тебе в голову: начнешь с ним нянчиться, а в один прекрасный день заявится наша распрекрасная подружка Тамара Васильевна и потребует ребенка назад?