Текст книги "Люблю и ненавижу"

Автор книги: Георгий Баженов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 40 страниц)

Душа пустая!

Но разве признаешься кому-нибудь в этом?

Ты видел патриарший Новгород-Северский, в куполах и камне, а чем страдала тогда твоя душа? Девчонкой по имени Вера (Вера!), с которой познакомился на автовокзале и с которой нужно было обязательно переспать, чтобы лишний раз почувствовать себя мужчиной. О теле ты думал, не о душе! А о чем разговаривал? А разговаривал как раз о душе. Потому что к женскому телу можно подобраться только через ее душу, – тут ты философ, профессор… В Омске ты хмурил брови, когда осматривал острог, где мучился Достоевский. А мучился ли при этом сам? Сжималась ли твоя душа? В том-то и дело: везде и всюду мы вбираем в себя знание, мы гоняемся за ним как оглашенные по всей шири страны, а сердца развращаем холодом и равнодушием. Не входит в сердце знание! Не пронзает его непроходящей болью! Не ноет и не болит оно! Сердце спокойно – вот что понял Петров однажды. Ноги идут, глаза – глазеют, руки – трогают, язык – болтает, а душа – молчит.

Ну, так или не так?!

Бродя сейчас по монастырской земле Спасения и Преображения, косясь недоверчивым глазом на таких же зевак, как он сам, Петров испытывал облегченное родство с ними – родство по безверию, праздности и эгоизму. Ибо дело не в церквах, но в соборах, не в монастырях – дело в каком-то бездонном капризе жизни: каждый думает – он жив сейчас и это как бы вечно, как бы единственная данность; все иное – лишь фон, лишь постольку, поскольку есть ты, не вечность вечна – вечен сегодняшний пир жизни!

А если не так, откуда тогда в нас безразличье души и жар притворства?

Что еще нужно посмотреть в Ярославле, чтобы через неделю, вернувшись в Москву, взахлеб рассказывать об увиденном в какой-нибудь пресной компании притворщиков, лжецов и лицемеров? Церковь Ильи Пророка? Церковь Николы Мокрого? Или – Николы Надеина? А вы видели Иоанна Златоуста в Коровниках? Ах, не видели… какая жалость, ведь это – жемчужина! А Иоанна Предтечу в Толчкове? Тоже нет? Ну, знаете, это просто варварство…

А на самом деле всем на все наплевать!

Настроение у Петрова не на шутку испортилось. В последнее время это происходило все чаще и чаще, когда он не останавливал себя в размышлениях, а шел в них до конца, пока не упирался в тупик.

Что с ним?

Он удачлив в жизни, высок, симпатичен, уверен в себе, нравится женщинам, у него хорошая семья – жена, сын, он незаменим в редакции, на его статьи и очерки десятками сыплются отклики, что еще нужно человеку?

А, Петров? Что тебе еще нужно?

Вернулся он в гостиницу рано; хмурый, раздосадованный, принял горячий душ. Стало полегче. Лег в постель, выключил свет.

Все, сказал себе, спать.

И заснул.

Утром Петрова разбудил телефонный звонок.

– Владислав Юрьевич, извините, одно непредвиденное обстоятельство. Машина сможет подойти только к двенадцати.

– Доброе утро, Елена Васильевна! – бодрым, как обычно, голосом проговорил Петров и улыбнулся.

– Ой, доброе утро! Извините, не поздоровалась. Я давно на ногах. Кажется – и все так же… Может, отложим поездку на завтра?

– Нет, почему же? – Петров взглянул на часы: половина десятого. – В двенадцать меня тоже вполне устраивает.

– Значит, договорились?

– Да, конечно. А что случилось, если не секрет? – спросил он почти тут же, но Елена Васильевна уже положила трубку.

«Впрочем, какая мне разница?» – подумал Петров. Он даже рад, что поездка задерживается, – если б не звонок, он бы еще спал и спал, а время к десяти подходит.

Несмотря на то что вчера вечером принял душ, Петров наполнил ванну горячей – обжечься можно – водой и долго лежал, блаженствовал, отпаривался, светлел душой. Из всех чудес света самое прекрасное – это, конечно, вода. Если б Петров был поэтом, он бы написал поэму о воде или оду в ее честь. Так бы и назвал: «Ода воде!» Ничто так не снимает усталость и напряжение, ничто не очищает так душу и тело, как обыкновенная вода. Итак, да здравствует вода!

К одиннадцати часам Петров был чист, выбрит, лицо его сияло утренним здоровьем и свежестью. Тело облегала новая льняная рубашка, из-под рукавов замшевого пиджака выглядывали бордовыми бусинками английские запонки.

Что еще нужно мужчине?

Еще мужчине нужно плотно позавтракать.

Петров спустился вниз, в ресторан. К сожалению, он начинал работу ровно в полдень. Ну что ж… Петров поднялся на третий этаж, зашел в буфет. Здесь было уютно, светло, и самое главное – за стойкой стояла молодая буфетчица. Было в ней тоже что-то уютное, чистое, свежее. Уж в этом-то Петров разбирался…

– Это в Ярославле делают такие прически? – поинтересовался Петров, при этом улыбнувшись, конечно.

– Да, в Ярославле. – Она смотрела на него спокойно, без вызова (Петров любил спокойных женщин). У буфетчицы была короткая светлая стрижка, при этом волосы у нее слегка вились.

– Что порекомендуете на завтрак ярославскому холостяку, женатому в Москве?

– Ой, скажете тоже! – улыбнулась подобревшая девушка. Какие у нее были красивые ровные зубы!

– Вам часто признаются в любви? – спросил Петров.

В буфете они были одни.

– А она есть, любовь? – Теперь она улыбалась еще приветливей.

– Я об этом только и нишу.

– Вы писатель?

– Ох, если бы… Я всего-навсего журналист. Если бы я был писателем, я бы вам больше понравился?

– Мне все равно, кто вы. Я замужем. У меня муж милиционер и два сына.

– Значит, отбой?

– Отбой.

– А на завтрак все-таки что порекомендуете женатому холостяку?

– Рекомендую: сметану, горячие сосиски, масло, черный кофе.

– Отлично, товарищ Игнатьева Е. П.! – Инициалы и фамилию Петров прочитал на маленькой табличке. – Значит, так: двойная сметана, двойные сосиски, двойное масло и два кофе!

Е. П. Игнатьева рассмеялась.

Когда он ел, он ел весело и так же весело посматривал на буфетчицу.

– Не смотрите, не смотрите, все равно не отколется, – грозилась она пальцем.

– Ну, а все-таки? Хотя бы имя?

– Леночка.

– Ах, даже Леночка? Не Елена, не Лена, не Елена Петровна, а Леночка?

– А что такого? Меня все так зовут.

– Все, кто вас любит?

– Вообще все.

– Я вас буду называть Елена Петровна. Разрешите?

– Пожалуйста, мне-то что! Только я, кажется, еще не старуха.

– Сервис требует уважения.

– Ой, не соскучишься с вами!

– И, кстати, я вам назначаю свидание.

– Неужели?!

– Завтра, на этом же месте, в это же время. Двойная порция сосисок по блату найдется?

– Для вас – хоть тройная.

Петров вышел из буфета в прекрасном настроении. Никаких вчерашних мыслей, ничего из вечерних тягостных размышлений…

В двенадцать ноль-ноль он стоял с «дипломатом» в руках у входа в гостиницу. Зачем заставлять людей ждать тебя? Договорились – значит договорились. Через минуту подъехала черная «Волга». Все прекрасно… Петров сел в машину, поздоровался с шофером, и «Волга», взяв с места большую скорость, понеслась по улицам города…

Елена Васильевна сидела серьезная, сосредоточенная. Даже не улыбнулась в ответ на улыбку Петрова. Верней, улыбнулась, но так вымученно, вскользь, что Петров удивился.

– Что-нибудь случилось? – поинтересовался он.

– Нет, ничего, – покачала головой Елена Васильевна.

– А я уверен, что у вас что-то произошло. Вы совсем другая сегодня.

– В самом деле?

– Вчера вы были изящная, а сегодня строгая. Как султан.

Елена Васильевна улыбнулась на шутку Петрова.

– Например, если султан узнает, что в его гареме что-нибудь случилось, – продолжал Петров, – он всегда напускает на себя суровый и неприступный вид.

– Откуда вы знаете про султанов и про гаремы?

– Журналист должен знать все. Кстати, мы куда едем? Надеюсь, в Карабиху?

– Да, конечно.

– А то у вас такой вид, будто вы везете меня на казнь.

– Ой, ну что вы говорите в самом деле…

– А хотите, я отгадаю, что у вас случилось?

– Каким образом?

– Вот видите – попались. Вы спросили: «Каким образом?» А должны были повторить: «Да ничего не случилось».

– Предположим, вы правы отчасти… Алеша, вот здесь направо.

Шофер вопросительно взглянул на Елену Васильевну.

– Заскочим на секунду ко мне. Нужно позвонить, – пояснила она шоферу.

– Вот видите, вам нужно позвонить, – продолжал Петров. – Еще одно доказательство в пользу моей версии. Хотите, отгадаю, в чем дело?

– А сможете? – Елена Васильевна развернулась на сиденье в сторону Петрова.

– Смогу. Только мне нужно хотя бы одно: направление… То есть я должен отгадывать не вообще, а в определенном направлении. Согласны?

– Ну, не знаю. Вы отгадчик – вам и карты в руки.

– В какой сфере у вас происшествие? Хотя бы в общих чертах?

– Что же вам тогда останется отгадывать?

– А вот посмотрите что. Ну, так где стряслось происшествие?

– В милиции.

– Все, понял! – воскликнул Петров. – Что-то случилось с Бобровым! – А почему он назвал Боброва, Петров бы и сам не мог объяснить.

– Откуда вы знаете? – удивилась Елена Васильевна.

Удивленно взглянул на Петрова и шофер.

– Я умею отгадывать. В самом деле! – приложил Петров руки к груди.

И он не лгал: ему часто помогала интуиция, благодаря которой удавалось отгадывать удивительные вещи. Близкие друзья привыкли к этой особенности Петрова и давно не удивлялись его прозрениям.

– Странно… – произнесла задумчиво Елена Васильевна. – Как вы могли отгадать? Вы, наверное, просто слышали что-то?

– Как я мог слышать? От кого?

– В самом деле как?

– А вы можете отгадать, сколько у меня детей? – спросил у Петрова шофер. И кажется, улыбнулся при этом.

– Трое, – не задумываясь, ответил Петров.

– Точно! – крякнул и в удивлении, и в радости шофер.

– А у меня? – поддалась на эту игру и Васильевна Елена.

– У вас – один сын. Ему восемь лет. Мужа у вас нет. Вы в разводе.

– Про мужа я не спрашивала, но, – Елена Васильевна взглянула на Петрова в открытую удивленно-изучающе, – вы как будто в воду смотрите. Только сыну моему не восемь, а семь лет.

– Ну, это ерунда, – защитил Петрова шофер. Отныне Петров мог быть уверен, что на одного товарища у него прибавилось в жизни.

– А если серьезно, что все-таки стряслось с Бобровым? – спросил Петров.

– Понимаете, сегодня утром позвонила его жена. Сказала: ушел из дома еще позавчера вечером – и до сих пор не вернулся.

– Может, у друзей? У родственников? Мало ли…

– Все проверили. Нигде нет. Я к вам утром приехать как раз из-за этого не смогла…

– Может, с подшефными своими экспериментирует?

– Вот это наверняка, – согласилась Елена Васильевна. – Мы подключили Лихачеву, она была помощником у Боброва, знает всех его ребят.

Машина вильнула вправо и мягко прижалась к обочине дороги.

– Подождите, я сейчас… – Елена Васильевна выскочила из машины и, семеня ногами в узкой юбке, заспешила в подъезд. Петров окинул взглядом дом. Ничего особенного: пять этажей, балконы, белье на веревках, обшарпанный фасад.

– Да отыщется, – обронил шофер. – Не впервой это с ним.

– Пропадал уже?

– Раза два-три, не меньше.

– И где находили?

– Да где его найдешь? – усмехнулся шофер. – Сам объявлялся.

– А все-таки – где был-то?

– А пойди спроси у него. Я так думаю: у бабы какой-нибудь прячется. А чего? Удобно: свалить на хулиганов, а сам под юбку…

– Он что, бабник?

– Бобров-то? А кто из нас, мужиков, не бабник?

Из подъезда выскочила Елена Васильевна.

– Нет, не объявился, – запыхавшись, проговорила она. – Поехали, Алеша.

В Карабиху приехали минут через двадцать. Но, странное дело, ворота в музей оказались закрыты.

– Минутку, я сейчас… – проговорила Елена Васильевна.

Петров видел, как она подошла к проходной, прочитала какое-то объявление, развела руками.

– Что? – спросил Петров, приоткрыв дверцу.

– Представляете, санитарный день, – опечаленно проговорила Елена Васильевна. – Ну надо же, совсем не пришло в голову. Обычно он всегда открыт в это время.

Петров вылез из машины, подошел к Елене Васильевне.

– Да, не везет… – И даже усмехнулся. – Невезучий день сегодня, а, Елена Васильевна?

– И не говорите. Я могла бы, конечно, позвонить, но вот понадеялась… Да и с Бобровым еще закрутилась…

– А вот это не поможет? – Петров достал из кармана внушительную красную книжицу.

– С этим пока погодите. У меня у самой такая есть, – сказала Елена Васильевна. – Сейчас что-нибудь придумаем…

Елена Васильевна приоткрыла калитку, навстречу ей вышла хмурая женщина, окинула подозрительным взглядом.

– Проводите меня к директору, – попросила Елена Васильевна.

– Директора нету.

– Тогда к заместителю директора.

– А вы кто такая будете?

Елена Васильевна ответила.

– Никого нету. Только эта, которая людей водит…

– Проводите, пожалуйста, к ней.

Через пять минут Елена Васильевна вышла к Петрову вместе с экскурсоводом, такой же моложавой, узкобедрой, с интеллигентным строгим лицом женщиной, как и сама Елена Васильевна.

«Вот они, ярославские мадонны», – подумал Петров. Без насмешки подумал. Хотя и не вполне всерьез.

– Добрый день! Рады вас приветствовать на ярославской земле! – Гид просто и изящно протянула Петрову руку.

– Очень приятно! – Петров с удовольствием задержал в ладони эти тонкие изящные пальцы; экскурсовод, кажется, несколько покраснела, во всяком случае – чуть-чуть смутилась, это Петров заметил.

– Вас сопроводить? Провести вас по усадьбе? Или…

– Нет, нет, спасибо! – Как ни хороша была эта женщина, но Петров терпеть не мог казенных слов, которыми экскурсоводы одаривают бедных посетителей. – Мы ненадолго. Так, взглянуть, познакомиться в общих чертах. Какой прекрасный вид! – обвел рукой Петров. – Какая природа! Вы живете поистине среди чуда!

– Помните, как прекрасно описал этот сад Николай Алексеевич?

Вот темный, темный сад… Чей лик в аллее дальной

Мелькает меж ветвей, болезненно-печальный?

– О да, конечно! – поспешно подхватил Петров, хотя, кажется, плохо помнил эти строки. Впрочем, что-то такое все-таки брезжило в памяти… Уж не «Родина» ли это? И он наугад начал читать вслух:

И вот они опять, знакомые места,

Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста,

Текла среди пиров, бессмысленного чванства,

Разврата грязного и мелкого тиранства…

– О, у вас замечательная память! – искренне восхитилась экскурсовод. – А чуть дальше, помните, идут слова:

Где от души моей, довременно-растленной,

Так рано отлетел покой благословенный,

И неребяческих желаний и тревог

Огонь томительный до срока сердце жег…

– Уж не нас ли имел в виду прозорливый Некрасов?! – воскликнул Петров.

И женщины отчего-то игриво-шаловливо рассмеялись. Даже Елена Васильевна рассмеялась игриво, хотя настроение у нее было не из веселых.

Петров оставил женщин (Елена Васильевна, конечно, приехала сюда не в первый раз, так что с удовольствием предоставила Петрову возможность бродить по усадьбе одному) и направился в главное здание, где каждый год, с весны до осени, живал когда-то Николай Алексеевич Некрасов.

Что ему нужно было, Петрову, в некрасовских комнатах?

Зачем стремился он сюда? И если стремился, то вполне ли искренне? Во главное – зачем? Зачем?!

Он бы и сам никогда определенно ответить на это не смог.

Петров бродил по комнатам, по первому и второму этажам, особняк казался небесно просторным и сказочно богатым, хотя ни особенного простора, ни тем более богатства тут не было. Иллюзия эта возникала оттого, что в комнатах царил благословенный чистый покой, и оттого еще, что никого больше, кроме Петрова, сейчас не было. Он рассматривал библиотеку Некрасова, старинные тома, тисненные золотом обложки, думал о том, что наверняка эти книги брали в руки Островский или Григорович, Плещеев или Салтыков-Щедрин, которые приезжали в гости к Некрасову, и снова ловил себя на мысли – который раз в жизни! – что никак не может представить этой жизни во всей реальности, во плоти и истине! Знал, понимал – да, было, а вот глубиной сердца внять этому знанию – не получалось. Холодно, очень холодно и отстраненно воспринималась чужая знаменитая жизнь. Он смотрел на стол, за которым работал Некрасов, на стопку старинной бумаги, на испещренные стремительной рукой страницы рукописей в застекленных витражах, на экземпляры «Современника» и «Отечественных записок», в которых впервые в жизни видел напечатанными оригиналы с детства знакомых, хрестоматийных шедевров: «Мороз, Красный нос», «Кому на Руси жить хорошо», «Дедушка», «Русские женщины» – и что же? Его охватывало волнение? Его брал трепет? Его сжигала зависть? Ничуть не бывало. Опять, как и история, как и патриаршие монастыри и соборы, как и нечеловеческие деяния прошлого во славу России, – ничто не задевало родников его натуры, а пролетало сквозь душу и тело, не раня и даже не задевая их. Да мыслимо ли это? Как же он, Петров, мечтает стать художником (ведь только художнику, по понятиям Петрова, подвластно время), если никакая жизнь не задевает его, кроме летящей, сиюминутной, которую, как женщину рукой, можно любовно и азартно ухватить: вот она! Как он, Петров, собирается открывать в людях тайну, если чужая тайна и тайна прошлого не подвластны ему? Если он не чувствует их? Не чувствует во времени, равно как и в пространстве?!

А может, все это не так?

Но как тогда?

Ведь вот он помнил, гораздо обостренней во всяком случае воспринимал, какая метельная любовь закружила Некрасова с Панаевой, тут ничто не помогло и не спасло, ни дружба друга и ни вражда врага, даже мученица Авдотья Яковлевна, целомудренная из целомудренных, и та не устояла в борьбе с дьяволом искушения, а точней – с искушением любви и сострадания, ведь плюнула же на Панаева, – вот это задевает тебя, Петров?

Не говори, что молодость сгубила,

Ты, ревностью истерзана моей;

Не говори!.. близка моя могила,

А ты цветка весеннего свежей!

Тот день, когда меня ты полюбила

И от меня услышала: люблю —

Не проклинай! близка моя могила:

Поправлю все, все смертью искуплю!

Не говори, что дни твои унылы,

Тюремщиком больного не зови:

Передо мной – холодный мрак могилы,

Перед тобой – объятия любви!

Так только это тебя трогает?!

Во всяком случае, как подумаешь, какие любови сжигали Некрасова или Тютчева, Пушкина или Толстого, Лермонтова или Тургенева, – такой пресной и холодно-бесстрастной покажется собственная жизнь… Помнится, в студенчестве Петров даже проводил сравнительный анализ любовной лирики Некрасова и Тютчева, музой одного была Авдотья Панаева, другого – Елена Денисьева, обе страдалицы и великомученицы, но удивительней всего была перекличка чувств и мыслей двух совершенно разных поэтов. Петров доказывал, что перекличка была не случайной, и дело не в том, что поэты знали друг друга по стихам, дело в обоюдных заимствованиях мотивов и тем. Вот Тютчев:

Не говори: меня он, как и прежде, любит,

Мной, как и прежде, дорожит…

О нет! Он жизнь мою бесчеловечно губит,

Хоть, вижу, нож в руке его дрожит.

То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя,

Увлечена, в душе уязвлена,

Я стражду, не живу… им, им одним живу я —

Но эта жизнь!.. о как горька она!

Он мерит воздух мне так бережно и скудно…

Не мерят так и лютому врагу…

Ох, я дышу еще болезненно и трудно,

Могу дышать, но жить уж не могу.

А вот Некрасов:

Тяжелый крест достался ей на долю:

Страдай, молчи, притворствуй и не плачь;

Кому и страсть, и молодость, и волю —

Все отдала, – тот стал ее палач!

Разве не слышна здесь перекличка страданий и мук?

А впрочем, для чего эти сравнения? Что хочет сказать ими Петров? Что не было в его жизни таких любовей и страданий? Так, может, еще будут? Куда там! Любил жену и десятки других женщин, случайных и не случайных, но разве хоть одна из них, включая жену, оставила в душе такой след? А может, дело и не в женщинах, а в нем самом, в Петрове? В его бесталанности, а еще точней – посредственности? Ведь кто он такой? Журналист, который кичится тем, что в кармане у него красная книжица. Ты вытащи из груди сердце – вот что покажи людям!

Петров продолжал бродить по залам, и в душу его, как и вчера, постепенно закрадывалась тоска. Странное дело, он знал, отчего с ним случается такое: оттого что чужая прославленная жизнь казалась исполненной смысла и значения, а собственная жизнь – ничтожна и пошла, как ничтожна и пошла она по сравнению с великой историей, а между тем ни история, ни великие люди не пронзали и не сотрясали его, а вот ничтожная своя жизнь была полна самолюбви и самолюбования, какого-то душевного и физического лелеяния. Своя жизнь – вселенная, из которой ни одного волоска не хочешь отдать за все великое, что было до тебя. Так?! Вот от этого-то и тоска: ничего не значишь – а любишь себя, а другие значат все – а ты равнодушен к ним. Ну, как то есть равнодушен? А так: были они, были, а тебе как бы наплевать, вот как!

А с другой стороны… Вон Некрасов писал о страданиях народа, бился против изгоев, сжигал себя в любви, восславлял женщину, а тебе какая участь? Как подумаешь: надо писать о хулиганах – так даже под сердцем начинает сосать от оскорбительного сравнения. Отчего это во времена Некрасова не было никаких хулиганов? И проблемы такой не было? Или, может, все было, да только таким ли, как Некрасов, было заниматься подобной чепухой? А ты вот занимаешься, на полном серьезе, у тебя в кармане величественный документ, в твоем распоряжении – черная «Волга», ты полон значения и достоинства перед чужими людьми, а копнуть-то тебя – кто ты? Да ноль ты, ноль! Вот ты кто. О хулиганах он должен написать, а сам-то, смотри-ка, к Некрасову тянется, в Карабиху приехал, излазил вчера Спасо-Преображенский монастырь, – да насмешка это, что ли? Или – что? Как убедить себя, что каждый человек на своем месте хорош и полезен? Как вывернуть себя наизнанку, чтобы собственное титаническое равнодушие к жизни переплавить на горение, на смысл, на страсть таланта, на осмысление истории, на преклонение перед красотой?!

Петров вконец растерялся, расстроился под напором нерадужных мыслей. Отчего все значительное, настоящее действует на него подавляюще? Отчего не поднимает его, не поддерживает, не подталкивает к истине, а отвращает от нее?

Отчего?!

Петров вышел из здания; внизу его поджидали женщины.

– Уже ознакомились? – удивилась экскурсовод. Петров усмехнулся про себя: видать, привыкла, что глупцы часами разевают тут рты… – Ну и как впечатление?

– Жалко, не все имеют возможность побывать у вас… – взяв себя в руки, ровным голосом проговорил Петров. – Каждому русскому нужно узнать, как жил и работал Некрасов у себя на родине.

– Да, да, конечно! – с жаром подхватила экскурсовод. – Вы знаете, к нам едут со всех уголков страны, но это, разумеется, капля в море…

– Во всяком случае, большое вам спасибо, что разрешили осмотреть музей. Если бы не вы…

– Ой, ну что вы! – смутилась экскурсовод. – Милости просим! И потом – мы ведь не совсем бескорыстно…

– То есть? – улыбнулся Петров. Он уже мог улыбаться спокойно и просто, как всегда.

– Вдруг возьмете и о нас что-нибудь напишете.

– О, это обязательно. Обязательно, – сказал Петров. – Я как раз буду писать о хулиганах – вставить туда и Некрасова?

Женщины, переглянувшись, рассмеялись.

– А вы, оказывается, шутник, – махала руками экскурсовод.

– Что делать – такая профессия: жонглер словами!

– Ну зачем вы так! Я всю жизнь мечтала стать журналисткой, а оказалась вот здесь, рядом с Некрасовым. Впрочем, конечно, не жалею.

– Ну вот видите!

– А знаете почему?

Она так смотрела на Петрова, словно хотела сказать: «Ну, возьми, увези меня отсюда! Делай что хочешь, только не бросай, не оставляй одну!» – «Ого», – думал в то же время Петров.

– Почему? – спросил Петров. «А может, взять да и в самом деле подвалить к ней? Нет, далековато от Ярославля…»

– Потому что моя работа сродни журналистской. Каждый день что-то неизвестное. И потом, как у вас, – всегда новые знакомства, новые люди.

– Да, похоже. Никогда бы не подумал. Если выгонят с работы – приеду к вам. Возьмете к себе?

– Хоть сейчас!

– Нет, нет, – запротестовала Елена Васильевна. – Сначала Владислав Юрьевич напишет о нас, о нашей области, прославит на всю страну, а уж потом, так и быть, забирайте его.

– Значит, парень нарасхват! – улыбнулся Петров. – По рукам пошел?

– В самом деле, Владислав Юрьевич, приезжайте к нам. Не хотите по делам – приезжайте просто так. Смотрите, какая у нас природа! – экскурсовод обвела рукой вокруг. – Волга рядом, а какие леса, какие луга, пруды и озера!

– Обязательно, обязательно. Только вдруг вы замуж выйдете и уедете отсюда?

– Откуда вы знаете, что я не замужем?

И тут Елена Васильевна опередила Петрова с ответом:

– Между прочим, Владислав Юрьевич умеет отгадывать!

– Правда? – удивилась экскурсовод.

– Правда, – ответил Петров.

– Где я училась, можете отгадать?

– Конечно. – Петров пристально посмотрел в глаза экскурсоводу, которая в свою очередь тоже смело смотрела ему в глаза: «Ну, не уезжай! Я люблю тебя! Я уже люблю тебя! Не уезжай!» – Может, вы учились во многих местах, но окончили Московский университет.

– Правда! Как вы угадали?! – «Я ведь в самом деле влюбилась в тебя. Неужто уедешь? Не может быть!»

– Я сам окончил Московский университет. Узнаю своих за версту.

Разговаривая, они подошли к выходу; скучая, у ворот поджидал их шофер.

– Ну, большое вам спасибо! – поблагодарила Елена Васильевна, видя, что экскурсовод готова еще говорить и говорить. – Вы нас просто выручили.

– Да, действительно, спасибо большое! – поддержал и Петров.

– Не забывайте нас. Приезжайте еще. – «Уезжаешь?» – стояло в ее глазах.

– Приедем. Непременно. – «Что поделаешь, – отвечал он тоже глазами. – Надо. Уезжаю…»

В дороге, слава богу, молчали. Петров чувствовал, как ему становится все легче и легче, чем дальше они уезжают от Карабихи и Некрасова.

«Надо жить, – думал он. – Остальное приложится…»

– Алеша, притормози около моего дома…

Опять Елена Васильевна, семеня красивыми ногами в узко обтягивающей бедра юбке, побежала к себе, а они сидели, ждали. И опять она вернулась и так же огорченно, как прежде, сказала:

– Нет, пока ничего… Нигде не объявился.

«Волга» помчалась дальше.

– Если вы не против, Владислав Юрьевич, на сегодня я оставлю вас одного. А завтра…

– Меня это очень устраивает, – охотно откликнулся Петров. – Хочу побыть один, наметить дальнейшие планы.

– Ну и прекрасно! – «Волга» остановилась около гостиницы. – Значит, до завтра?

– Договорились. Спасибо за приятное путешествие.

И Петров, мягко закрыв дверцу машины, махнул на прощание рукой.

Ужинать Петров отправился в ресторан. Благо ходить никуда не нужно – только спуститься вниз. Как почти во всех гостиничных ресторанах, вход в зал был с двух сторон – со стороны улицы и непосредственно изнутри гостиницы. Петров входил в ресторан вальяжно, с достоинством, а вон там, на улице, видел он, толпились у дверей жаждущие. Этот сброд, рвущийся сюда в надежде легкого гостиничного знакомства, Петров терпеть не мог. А что поделаешь? В ресторан прийти имеет право каждый…

Метрдотель вежливо поздоровалась с Петровым и посадила его за уютный столик, чуть в стороне от всех. Отсюда был прекрасный обзор. Петров сел, поднял глаза – перед ним стояла официантка. Каково же было его изумление, когда он узнал в ней буфетчицу.

– Вы, Леночка?

– Да, я, – улыбнулась она, – Что будете кушать?

– Постойте, вы же, кажется, в буфете…

– Утром. А вечером – в ресторане. Вас это не устраивает?

– Наоборот. Только вот одно плохо…

– Что такое?

– Не сдержал слово. Я же назначил вам свидание на завтра. А сам пристаю уже сегодня.

– Разве вы пристаете?

– Буду приставать.

– Я ведь вас предупредила: у меня муж милиционер и два сына.

– И фамилия у мужа, конечно, Бобров?

– Нет, Игнатьев.

– Ну, слава богу. А то я было подумал: меня всюду преследуют совпадения.

– Между прочим, Боброва я знаю.

– Еще бы! Гордость Ярославля! Хороший человек?

– Да так… уж больно мнит о себе.

– А вы знаете, Леночка, он пропал.

– Найдется. С ним это случается. Мой Игнатьев, кстати, дружил с ним.

– Рассорился?

– Нет, я запретила. А то Васька Бобров уж и под меня начал копать.

– Не посмотрел, что Леночка такая душка?

– А ему все равно. Он на женщин не обращает внимания. Не то что некоторые…

– Все, все, Леночка, намек понял.

Вскоре Петров сидел и с аппетитом ужинал. На сцену взгромоздились музыканты – местный популярный ансамбль. Настроение у Петрова было хорошее, он благодушно усмехался: какая музыка, черт возьми! Гро-ом, ей-богу, гро-о-ом! Прямо бог на колеснице катит по небу! Отчего это в российских городах, куда бы ни забросила вас судьба, вместо музыки настигает вас в ресторанах гром и грохот? Как будто музыка – это испытание человека на прочность: не лопаются барабанные перепонки? – ну и прекрасно, слушай, наслаждайся, отдыхай! Петров отдыхал. Улыбался. И вот в такой момент, когда он улыбался, Леночка и подловила его:

– Вы не против, если к вам подсядут девушки?

– Шесть штук? – округлил глаза Петров.

– Нет, всего две, – улыбнулась Леночка; едва, правда, не рассмеялась.

– Маловато. Но ничего, лучше меньше, чем ничего. Приглашайте!

Когда девушки сели и когда сделали заказ, Петрову все было ясно. Ах вы мои птички, ласково подумал он, на рыбную ловлю пришли, на живца работаете, а ведь какие мордашки, какие фигурки, сколько кротости во взглядах! По восемнадцать хоть вам есть?

Музыка безумствовала, танцевали даже в проходах. Петров блаженствовал, девушки перешептывались. Петров не замечал их. Он был увлечен музыкой. И размышлениями. Он меломан и мыслитель, разве вы не знаете… Когда он ел и пил, он словно был за столиком один. И когда девушек, одну за другой, стали приглашать танцевать, он не обращал внимания. Вот эту? – пожалуйста! Другую? – да ради бога! В конце концов девушки обиделись: кто-то пригласил их за другой столик. И они кивнули. Они гордо встали и с оскорбленными лицами, не попрощавшись с джентльменом Петровым, покинули его.

– Не понравились? – тут как тут оказалась рядом Леночка.

– Елена Петровна, за кого вы меня принимаете?

– А чем они плохи?

– Я же говорил вам, Леночка, меня никто не интересует. Только вы.

– Я замужем.

– Ну и что? Я тоже женат. Вы замужем – только дома, я женат – только в Москве. Чем не подходящая пара?

– Простите, мне не до шуток – план выполнять надо. Места-то пустуют…

– Пригласите еще кого-нибудь.

– Да вон трое парней просятся. Но мне не очень хочется. Подозрительные какие-то.

– Хулиганы?

– Да кто их знает…

– Леночка, приглашайте подозрительных. Они-то мне как раз и нужны. Я должен написать роман о хулиганах.

– Шутите, конечно?

– О романе – шучу, а чтоб пригласить – нисколько. Только один вопрос: у них нож с собой?

– Какой нож?

– Ну, которым они меня резать будут?

– Ой, ну что вы в самом деле… – рассмеялась Леночка. – Значит, вы не против?

– Наоборот. Спешу лицезреть…

Леночка махнула рукой, и трое парней, продираясь сквозь танцующих, направились к столику. Петров окинул их взглядом. Ребята, конечно, приметные. Тот, что повыше (примерно одного с Петровым роста), – с короткой стрижкой черных волос, скуластый, губы плотно сжаты, смотрит вокруг с прищуром. Те, что поменьше, – оба плотные, заросшие волосом, один – с бородой, другой без бороды, но дня три-четыре явно не брился. Вид у ребят действительно далеко не интеллигентный.