Текст книги "Люблю и ненавижу"
Автор книги: Георгий Баженов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 40 страниц)
ГЛАВА ШЕСТАЯ
С первой минуты, как только Алеша просыпался, он начинал чувствовать какой-то гнет, который всегда давил на него в квартире Наташиных родителей. Нет, они ничего не говорили, они были вежливы, предупредительны, разговаривали мягко, вкрадчиво, даже как будто с оттенком искренней ласковости к нему, но трудно ему было поверить, что все это идет от души, от чистого сердца. Вчера, когда Алеша приехал сюда, на Семеновскую, приехал к Наташе – ей исполнилось двадцать два года, уже вчера он почувствовал: нет, ничего нельзя изменить, не может он жить в этой квартире… И все-таки вчера он остался здесь, потому что иначе поступить было нельзя. Он остался с Наташей. У них была ночь и была любовь, были ласки, поцелуи, слова, нежный шепот: «Алеша… Алеша…», все было, но как будто и не было ничего. Во всяком случае, так думал Алеша уже утром, за столом, когда они сидели все вместе – Наташа, Алеша, Лидия Константиновна и Павел Петрович – и разговаривали тоже как будто ни о чем, но в то же время – для каждого из них – об очень важном, серьезном и существенном.
– Ведь вот, Алешенька, – ласково улыбаясь, говорила Лидия Константиновна, разливая по чашкам горячий ароматный кофе, – посудите сами… Наташенька не хочет идти на практику… куда бы вы думали? В «толстый» журнал. Папочка уже обо всем договорился, звонил куда надо, и Лазарь Иванович поддержал нас, и Никодим Григорьевич, а наш Натусик…
– Ну что ты все – журнал, журнал… – перебила ее Наташа. – Мне придется в газете работать, обычной газетчицей. Уж лучше в «Московском комсомольце» практику пройти – полезней…
– Ах, Натусик… да разве кто спорит об этом? Папочка, ну, скажи ты ей… дело совсем не в этом. Дело в престиже.
– Да, да, Наташа, именно, – поддержал ее Павел Петрович, озабоченно взглянув на часы, но взглянул он скорее по привычке: сегодня воскресенье, в трест спешить не надо.
– Престиж, престиж! – передразнила Наташа. – Плевать мне на все эти предрассудки!
– Нату-усик, ну что за грубость… – Лидия Константиновна укоризненно покачала головой. – Вот видите, Алешенька, – обратилась она к зятю, – что значит выйти из-под всяческого контроля. Вас рядом нет, одернуть Натусика некому, о нас, родителях, я уж и не говорю… Что для нынешней молодежи слезы и бессонные ночи матерей? Так, пустое место…
– Ну, завела… слезы, бессонные ночи… – Наташа недовольно поморщилась.
– Вот, полюбуйтесь, Алешенька… Если уж она сейчас разговаривает так с родителями, то что же будет, если вы совсем отделитесь от нас? Алешенька, милый друг, ну к чему вам эта комната на Остужева? Возвращайтесь сюда, ведь у нас так хорошо, покойно… Будете хоть у меня на виду, сердце материнское успокоите… а то ведь так, так… – Лидия Константиновна сделала движение рукой, как будто собирается заплакать.
– Ну, мама, ну что ты… – басовито протянул Павел Петрович.
– Ах, папочка, ты один, только ты один понимаешь меня… – Лидия Константиновна горестно вздохнула. – Кстати, Алешенька, вам ведь скоро сдавать вступительные экзамены, вот и подготовились бы хорошенько у нас, в своем родном доме… А то ведь там, наверное, сплошной бардак и пьянки, на этих частных квартирах. Знаю я этих спекулянток-хозяек… им бы только рубль урвать да погулять на дармовщину.
– Экзамены сдавать! – усмехнулась Наташа. – Отстаешь от жизни, мамочка… Он и не собирается никуда поступать!
– Как не собирается? – изумилась Лидия Константиновна.
– Очень просто! – усмехнулась Наташа. – Он, видите ли, поумнел за последнее время. Как говорится, знает, чего не хочет, а вот чего хочет, не знает. Мамочка, он же Печорин у нас, Онегин, Обломов, Нехлюдов… Герой, словом!
– Неужели это правда? – спросила Алешу Лидия Константиновна.
– Правда, – сказал Алеша. – Я пока раздумал поступать.
– Да как же так? – поразилась Лидия Константиновна, будто оглядываясь по сторонам.
– Мамочка! – почти злорадно рассмеялась Наташа. – Да вспомни свои слова! Помнишь, как говорила: «Смотри, Натусик, разленится он у тебя, втянется в работу, учиться забудет… А кому он нужен в наше время без диплома? Что он без него? Ноль без палочки! Неужели всю жизнь так и собирается работать техником? Смотри, смотри, Натусик…» Помнишь, как говорила? А еще считают, будто нет пророка в своем отечестве! Оказалось, пророк есть, и это моя дорогая мамочка…
– Натусик, ну как тебе не стыдно… что такое ты говоришь? Как же все-таки вам, современной молодежи, не хватает тонкости, гибкости, такта, что ли… Ну разве так можно?
– Да нет, ничего, – сказал Алеша. – Я в самом деле раздумал поступать.
– Но почему?
– А почему я должен обязательно учиться г д е – т о?
– Фи-и, какие старые, к тому же детские и наивные разговоры… Кажется, такие рассуждения уже вышли из моды. Алешенька, вы же просто отстаете от моды, сейчас другая жизнь – иная логика, иные представления…
– Мамочка, он не гонится за модой. Он простой советский скромный юноша. Он ненавидит ложь, лицемерие, приспособленчество. Он правильный человек, мамочка! Он из другого века. Из того, когда были живы еще мамонты… – Она усмехнулась. – Вот и вчера…
Да, вчера… Вчера Алеша приехал, когда праздник был уже в полном разгаре. В Наташиной комнате веселилась одна молодежь – Павел Петрович с Лидией Константиновной не «путались» под ногами. Свобода была полная…
Ревел магнитофон, горели свечи, дымились сигареты, лилось вино… шум, гвалт, смех, звон бокалов, и музыка, и ритм, ритм… В круг выходили одни девушки, все, сколько их было, шесть красивых современных девушек, все Наташины подруги, и начиналось упоение танцем – и звуками, и ритмом, и движениями, да еще к тому же всех подзадоривала Милочка Филаткина, одна из лучших Наташиных подруг: «Девочки, давай! Давай, девочки, давай, та-ак, та-ак!..»
В руках у Милы была туфелька – черная лакированная туфелька, новенькая, сверкающая, на широком, немыслимо высоком каблуке, отличная французская туфелька, – и в эту туфельку Мила налила сладкого красного вина и всех по кругу заставляла пить его, а кто отказывался, отбивался, того Мила со смехом, с шутками, но заставляла все-таки выпить, и все пили, пьянели, смеялись… А потом Мила бросила туфельку в сторону (туфли подарили Наташе родители) и вышла снова в круг, но тут как раз закончилась музыка, и кто-то начал перематывать пленку, а Мила подбежала к столу и всем в бокалы плеснула шампанского и заговорила, заговорила…
– Мы выпьем за нашу Динуленьку, за нашу героическую Динуленьку, Милочка Филаткина любит Динуленьку… – С этими словами она подошла к одной из девушек, самой спокойной, с ироничными глазами, и поцеловала ее. – И выпьем за нашу Наташеньку, за нашу умницу, выпьем за ее красивые глазки, за ее красивые ножки, за ее красивые плечики… за Наташеньку, за именинницу!
И опять гремела музыка, и Мила Филаткина, озорно оглядев танцующих, кому-то даже погрозила пальчиком: «Ох, проказница…» – и заговорила радостно:
– Милочка Филаткина любит всех… Милочка Филаткина будет любить всех… Милочка Филаткина забудет всех своих Юр, Слав, Адиков и Эдиков, Рычкиных и Будановых, Павловых и Вальковых, всех этих Саш, Феликсов и Лёнь – забудет Гумера и даже Бореньку, – «И даже Шуриков и Аликов», – подсказал кто-то Миле, и она весело рассмеялась: – Да, да! И будет любить вот этого пупсика, вот этого карманного усатенького тараканчика… – Мила подошла к тахте, на которой сидел незнакомый Алеше парень с усами на манер английских или молдавских усов, наклонилась к нему, поцеловала в губы и прочитала из книги, которую тот держал в руках:
Долго ль будешь скорбеть и печалиться, друг,
Сокрушаться, что жизнь ускользает из рук?
Пей хмельное вино, в наслажденьях усердствуй,
Веселясь, совершай предначертанный круг!
Девочки, – сказала Мила, – это Хайям. Это любимец вот этого усатенького. – Она снова поцеловала его. – Вот этого моего тараканчика. – И, опять поцеловав его, она села к нему на колени:
Жизнь – мираж. Тем не менее – радостным будь.
В страсти и опьянении – радостным будь.
Ты мгновение жил – и тебя уже нету.
Но хотя бы мгновение – радостным будь.
Она прочитала это даже с укоризной, потому что парень с усами за весь вечер ни разу не улыбнулся, ни разу не поднялся со своего места, сидел унылый и как бы совершенно не по эту, а по ту сторону веселья. В компании был еще один парень, друг усатого, который хоть и не танцевал тоже, но все время повторял: «Нет, хорошо-то как… как хорошо! Как здорово все, как ужасно…»
А потом в компанию – правда, с большим опозданием – пришла новая пара, он и она, он – уже порядочно выпивший, она – как бы уставшая и разбитая, и Мила вновь налила всем полные бокалы, а потом подсела к этой паре и начала говорить, как она любит их обоих; и главное, все повторяла она для парня, она где-то видела его, но где? И действительно ли видела?.. Может, на Ленинградском вокзале, у Рыжего? Нет, не может быть, отвечал тот, вряд ли… так, типичное лицо, типичный современный парень… А Милочка смотрела на него во все глаза, то ли смеясь, то ли насмехаясь, будто уже влюбилась в этого парня…
Вожделея, желаний своих не таи,
В лапах смерти угаснут желанья твои,
А пока мы не стали безжизненным прахом,
Виночерпий, живою водой напои!
– А ну-ка, мальчики, девочки! Ну-ка, выпьем! – Милочка Филаткина разлила по бокалам вино; сама она пила много, не то что бы не пьянея, но не распускаясь и не дурнея в лице. Теперь же, после этого бокала, белки ее глаз слегка накалились, покрылись малиновой, в прожилках, окалиной, изменился и цвет лица – то был свежий, яркий, а тут вдруг посерел, поблек, и это был первый признак, что она сейчас – вот сейчас, сию минуту – пьяна и, значит, будет говорить откровенности… Сквозь туман она взглянула на усатого своего друга, словно удивилась, что он еще здесь, сидит, не провалился никуда, не исчез… и тут она остро ощутила, как же он надоел ей – своим молчанием, своей унылостью, своей неспособностью веселиться, смеяться, быть «здесь», а не где-то «там». И она со злорадством прочитала усатому Хайяма, которого вырвала у того из рук:
Если жизнь все равно неизбежно пройдет —
Так пускай хоть она безмятежно пройдет!
Жизнь тебя, если будешь веселым, утешит,
Если будешь рыдать – безутешно пройдет.
И продолжала:
– Этот вот усатый пусть уходит… Слышишь? Уходи, да, да, тебе говорю… Нет, вы скажите, что они понимают в женщинах, эти мужики?! Сядут, сидят, сидят… А женщине нужно внимание. – Мила нежно погладила свои руки. – Женщину надо уважать, женщину нужно любить… А эти как сядут, с места их не сдвинешь! Ведь он, таракан этот, что думает?! Он думает, что если переспал… Все слышите? Ну хорошо, я переспала с ним, а что толку? Думаете, от тараканьих усов так прямо и хорошо было вашей миленькой Филаткиной?!
Усмехнувшись, она вдруг почувствовала – что-то в ее словах было не так… На секунду ощутила даже стыд или сожаление, а потом махнула на все рукой и вышла из комнаты на балкон.
Ночь, звезды… Сзади, за шторой, музыка, смех… Лишь немного постояла Мила на балконе, а ее уж снова потянуло в комнату, к веселью, к музыке… Она вернулась, и тут же вошла в круг, и снова танцевала до изнеможения, но теперь, танцуя, она потихоньку наблюдала, что там поделывает ее «усатенький». Он сидел все такой же – мрачный не мрачный, но сумрачный, весь в себе, и непонятно было, обижен он на нее или нет, хотя, впрочем, должен бы обидеться. Мила подошла к нему, положила руки на плечи.
– Господи, мне, может, сам бог послал тебя, нежного, ласкового… Ну, прости меня! Ведь ты простил свою Милочку, свою Милочку Филаткину? Простил, простил, я вижу… Ну, расскажи мне!, как ты меня любишь. Ведь ты любишь? Ведь любишь свою Милочку?
– Люблю.
– А как ты ее любишь? Расскажи, как ты ее любишь, ну как, как?!
– Люблю. Очень.
– Нет, не так. Ты расскажи. Ты рассказывай долго-долго… – Она вздохнула, – Поцелуй меня вот сюда. Вот так… А теперь сюда. И вот сюда. Ах, как хорошо… И вот сюда – долго-долго… И вот сюда – нежно-нежно… Ах, какой ласковый, какой нежный мальчик…
И почему теперь, утром, вспоминалась Алеше именно Мила Филаткина? Наташа была лишь тенью, лишь отблеском своей подруги, которую она обожала, которой подражала, завидовала, которую любила… Может быть, Мила была для Алеши более чужда, чем все другие гости, но, как ни странно, она внушала хоть какое-то уважение к себе. И, наверное, дело тут в том, что Мила в своих действиях, словах и неожиданных выходках была естественна, она ни в чем не лгала, да и не хотела лгать ни себе, ни другим. Все остальные, кто был на вечере, были в сущности своей не таковы, какими представлялись на первый взгляд.
Впрочем, вообще все, что увидел в этот вечер Алеша, было чуждо ему, не то чтобы он осуждал или презирал всех, нет, не в этом дело… Дело в отчужденности от них – это была не его жизнь, не мог он быть с ними, во всяком случае – долго. Он мог лишь смотреть, и думать, и даже порой завидовать, особенно Мили Филаткиной, что они вот все раскованны, веселы, может быть, даже счастливы, а он… И разве не чувствовала Наташа, что именно так все воспринимал Алеша в тот вечер? Чувствовала, очень хорошо чувствовала, зная его, потому-то и говорила сейчас, за столом, издевательски смеясь и ухмыляясь, что Алеша, визите ли, человек правильный, человек нравственный, ненавидит ложь, кривляние, лицемерие…
– Он правильный человек, мамочка! – повторяла она. – Он из другого века. Из того, когда были живы еще мамонты… – И смеялась.
Она смеялась… Он слушал. И вновь обостренно понимал, что ничего нельзя изменить, не может он быть здесь, не может жить в этой квартире… И тут ему показалась любопытной одна мысль, но только он хотел прояснить ее для себя, как вдруг в разговор вступил Павел Петрович, до этого в основном молчавший. Он просто спросил, правда ли, что Алексей не собирается поступать учиться.
– Правда, – ответил Алеша.
– Надеюсь, Алексей, вы понимаете: учеба – это не только диплом, если уж говорить серьезно?
– Понимаю.
– Мамочка, папочка! – всплеснула руками Наташа. – Видели вы кого-нибудь оригинальней нашего Алеши? Учиться не хочет – раз. С женой жить не хочет – два. Бросает ее на произвол судьбы – три…
– То есть как бросает? – не поняла Лидия Константиновна.
– Очень просто… Вчера, на дне рождения, он вдруг объявляет (подарочек такой мне сделал): у него через несколько дней отпуск, собирается поехать на родину, на Урал; если я хочу, он может и меня, бедную, взять с собой… Так ведь я, Алешенька, учусь, мне сессию скоро сдавать надо.
– Ну, значит, я поеду один. Ничего особенного.
– Странно, очень странно… – удивленно хмыкнула Лидия Константиновна. – Вообще, Алешенька, если говорить откровенно, вы меня удивляете за последнее время… Может, вы вообще не хотите жить с нашей Натусей?
– Лидия Константиновна, вы меня тоже удивляете… Не я не хочу жить с Наташей, а она не хочет жить со мной.
– А вы что думаете, ей легко жить на какой-то там Остужевской? Да и чего ради, собственно?
– Ради нашей с ней семьи.
– Ах-ха-ха, семьи! – съязвила Лидия Константиновна. Она поднялась из-за стола и начала убирать посуду. – Семья – это когда у вас дети появятся, а так… Смотрите, Алешенька, жизнь врозь – это не шутки.
– Я тоже так думаю.
– Мало здесь просто думать… надо и уступить иногда женщине. А может, вы из-за нас с Павлом Петровичем не хотите здесь жить? Так вы прямо скажите, что мы не нравимся вам, только интересно бы узнать, чем это мы можем вам не нравиться?
– Ну, не то чтобы так… – замялся Алеша. – Не в том дело, что кто-то нравится, а кто-то нет. Просто хочется жить самостоятельно, независимо.
– А здесь что, вы разве зависите от кого-нибудь? Кроме помощи, вы, кажется, ничего плохого от нас не видели…
– За Мишу он вас не любит! – усмехнулась Наташа.
Алеша укоризненно взглянул на нее.
– За Мишу? – удивилась Лидия Константиновна. – Ах, оставь эту глупость, Натусик! Всегда у тебя в голове одни шутки и насмешки, когда у людей серьезные разговоры.
– Нет, правда, правда! – продолжала усмехаться Наташа. – Миша – это же мировая проблема для него!
– Ну ладно, – сказал Алеша, поднимаясь из-за стола, – я, пожалуй, пойду… Спасибо за все.
– И вы так просто уходите? – удивилась Лидия Константиновна.
– Ну, не совсем просто…
Теперь, встав из-за стола, Алеша наконец додумал ту мысль, которая мелькнула у него еще в середине разговора. Мысль о том, что вот сейчас Наташа – это одна женщина, язвительная, насмешливая и насмехающаяся над своими родителями, как бы даже презирающая их. В разговоре же с Алешей она всегда старается защитить их, борется и отстаивает родителей. А вчера на вечере она была еще и третья Наташа, такая, какой ее родители, наверное, и не представляют.
Уходил Алексей с Семеновской, испытывая какую-то неопределенность своих мыслей и чувств. Может, он и на родину, на Урал, собрался потому, что скрутила его по рукам и ногам эта неопределенность. А что неопределенность шла от чувства собственной вины, прежде всего – перед самим собой, об этом он не думал, не догадывался пока, не хотел догадываться…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Когда в квартиру позвонили, Алеша подумал: не Наташа ли вернулась от родителей? Алеша был дома один. Открыв дверь, Алеша увидел незнакомого мужчину, который как-то странно, многозначительно улыбнулся.
– Простите, Лариса дома?
– Нет. Но скоро будет. Вы к ней по делу?
– По делу… – При этом мужчина снова многозначительно улыбнулся и внимательно посмотрел Алеше в глаза: какое впечатление произведут его последние слова? – Роман, муж Ларисы.
– А-а… – протянул Алеша. – Алеша, – представился он. – Проходите, она скоро вернется. В Жуковский, к матери, уехала…
Они прошли к Алеше в комнату.
– Учишься? – кивнул Роман на книги. – Давай по-простому, на «ты»?
– Давай, – ответил Алеша. – Нет, так просто. Читаю… – Он хотел добавить: «Наташа учится, жена…», но Роман не дал досказать:
– Ну-ну… молодец. Самообразованием занимаешься. – Он подошел к книгам, просмотрел их, полистал. – Философию, значит, любишь?
– Люблю. Я вот сейчас Энгельса штудирую, «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Ну и книга, я тебе скажу! Очень хочется разобраться во всем этом…
– Да-а… – сказал Роман и сел на стул. – Вон что… – Он улыбнулся своей странной улыбкой – как бы на одну сторону. – В общем, Лариса время не теряет. Жить учится… – Роман рассмеялся. – Как она, ничего? Нравится тебе?
– По-моему, очень хорошая женщина, – ответил Алеша серьезно.
Роман рассмеялся еще веселей.
– Ты когда-нибудь слышал, чтобы о чужой красивой жене говорили, будто она не́ хорошая?
– Не знаю… Не слышал вроде…
Эта странная наивность – или хитрость? – Алеши очень веселила Романа, он от души смеялся.
– Давно уже здесь живешь?
– Месяцев пять… или шесть… – Алеша начал подсчитывать в уме. – А что?
– Так… – смеялся Роман, – Ну, а Светланка как относится?
– Светланка? Хорошо относится. Любит нас, – улыбнулся Алеша.
И снова Роман смеялся, забавным ему казалось это «нас».
– Не женился еще?
– Женился, – ответил Алеша, никак не понимая, почему Роман смеется.
– Поздравляю!
– Постой, постой… – начал догадываться Алеша. – Ты, может, думаешь, что я… что мы с Ларисой… Да ты что! Ты что! У меня жена Наташка. Совсем другая!
– Другая? – остановился Роман. И снова начал смеяться, веселей прежнего.
– Ну да, другая… С Ларисой мы просто работаем вместе. А комнату эту снимаем. С женой. У Ларисы.
– Вон чего! – смеялся Роман. – Чего ж ты мне сразу не оказал, чудо гороховое? Я-то думал, Лариска за ум взялась, парня себе нашла… Посмотрел на тебя и думаю: «Вон какой хахаль завелся…» Ну, извини, брат, извини… А знаешь тогда что? Давай поближе познакомимся, а? У меня бутылка припасена, посидим, поговорим, а то Лариса не даст, я знаю…
Алеша колебался.
– Давай, не бойся, не съем тебя… Да ты подумай, я в собственной квартире, посидеть хочется!
– Ладно, давай, – согласился Алеша.
– Ну вот и правильно, – обрадовался Роман.
– …Понимаешь, – рассказывал Роман (они уже пили), – она, конечно, отличная баба. Женщина. Уж тут жаловаться нечего, женщина хорошая, так?.. Но… как бы это сказать… с идеалом… с идеей какой-то о жизни. Ну вот есть у нее какая-то идея о жизни, какое-то понимание жизни, и она верит всему этому… А на самом деле идея эта ложная, не так все у людей, по-другому… Согласен?
Алеша неопределенно кивал.
– Ну вот, смотри, – продолжал Роман. – Или нет… Скажи лучше: тебя не раздражают другие люди? И – одновременно – не влекут к себе? А ты задумывался, почему? Потому, что каждый человек о д и н о к. А любовь, что такое любовь? Это разрушение одиночества. Как бы это объяснить?.. – Роман задумался, улыбнулся.
Алеша слушал внимательно.
– Ну вот взять хотя бы нас с тобой. Мы с тобой почему сейчас разговариваем, почему нам говорить хочется? – Роман не замечал, что говорил в основном только он. – Потому, что ты один и я один, и мы до тех пор будем интересны, любопытны даже друг другу, пока не узнаем достаточно один другого. Так и с женщиной. Как только я у з н а́ ю женщину, мне становится скучно, и снова меня гнетет одиночество; мне нужно выйти из этого состояния – и вот я уже потянулся к другой женщине; мне ответили чужие глаза, улыбнулись чужие губы – какая тайна! какая неизвестность! какая самоуверенность! – и я полон радости, что я уже не один, что кому-то есть рассказать себя, отдать себя, любить ли, мучить, ненавидеть – все равно, лишь бы не быть одному. Странно это? Для меня не странно, я не оправдываю себя, нет, я хочу понять себя, свои поступки… И я их понимаю, а это тоже странно – понимать себя, каждый свой шаг понимать. Вот ты – понимаешь себя?
– Я? Не всегда…
– Ты – не – всегда – понимаешь – себя! Как это? Что именно?
– Это неуловимо, – ответил Алеша. – Я не могу сказать. Это так… быстро… как мысль. Не может быть, чтобы ты всегда понимал себя.
– Да, конечно… не всегда. Да и как понять все? – Роман рассмеялся вдруг. – Я потому смеюсь, что – к чему же мы пришли? К тому, что все мы – тайна, а значит – одиноки. Так по логике? И так далее. А скажи, – продолжал Роман, – как ты относишься ко всему этому? Ты изменял жене? Только честно?
Алеша молчал: ему было не по себе слышать этот вопрос.
– Хорошо, – понял его состояние Роман. – Я спрошу по-другому. Ты допускаешь измену жене? Саму идею?
Алеша колебался.
– Н-нет… – наконец неуверенно ответил он.
– Та-ак! – торжественно проговорил Роман. – Ты – не допускаешь – измену – жене! Та-ак… А сам уже изменял ей, изменял! – засмеялся Роман.
Алеша вздрогнул.
– Потому что если бы не изменял, то сразу бы и ответил: «Нет, нет, нет! Не допускаю!..», а ты молчал, колебался… Выходит, изменял?
– Нет, – сказал Алеша твердо, сам удивившись своей твердости.
– А сам изменял, изменял! – все смеялся Роман. – Ведь вижу я, вижу… И знаешь, – вдруг воскликнул он, перестав смеяться и глядя Алеше прямо в глаза, – я знаю, с к е м ты изменял… Не говори, молчи, я знаю. Не думай, я не осуждаю вас, не-ет… не думай этого! Но я знаю людей, психологию, знаю одиночество, я знаю, где есть молодая женщина и молодой мужчина, там возможно чувство. Я был бы последним подлецом, если бы вас с Ларисой…
– Да ты что?! – вскрикнул Алеша. – Да я…
– …если бы вас с Ларисой, – продолжал Роман (свою версию он выдумывал на ходу), – если бы вас с Ларисой в чем-нибудь упрекнул! Но ведь, Алеша, и вы, выходит, лжете!.. Почему же тогда я негодяй для нее, а ты – нет? Почему?
Алеша соскочил со своего места, быстро заходил по комнате (оба были уже достаточно пьяны), удивляясь тому, что происходит между ними.
– И вот заметь, – все говорил Роман, изредка улыбаясь татарской своей, кривой улыбкой, – заметь, как будет смотреть на меня Лариса. «Негодяй, скажет, подлец, зачем приехал, что нужно?!» – и так далее. И смотреть на меня будет искренне честными, искренне разгневанными глазами, и не будут знать эти глаза, что я-то уже все знаю, и ты готов будешь сквозь землю провалиться от стыда за нее и за себя, потому что она лгать будет на твоих глазах, а уж нет хуже лжи, которая стучит себя по груди и божится: я – правда, правда! Так-то вот, дорогой Алешенька…
В это время хлопнула входная дверь, послышался голос Ларисы и детский радостно-счастливый писк.
– Ты дома? – Лариса постучала в дверь (Роман криво улыбнулся при этом). – А мы сегодня… – Она хотела сказать: «А мы сегодня вдвоем со Светланкой!» – и осеклась, увидев Романа.
Быстрей всех пришла в себя Светланка; с громким радостным криком: «Папка приехал! Папка приехал!» – она бросилась к отцу, обхватила его за шею (Роман встал ей навстречу, наклонился, подхватил дочь на руки) и начала крепко, детски страстно целовать отца в лоб, щеки, усы, губы. Роман, растерянный, переполненный чувством благодарности к дочери, к ее нежности, негромко повторял:
– Маленькая ты моя! Сладкая моя!.. Как ты выросла-то у меня, Светочка! Какая совсем большая-пребольшая. Ах ты, ласковая моя!..
Лариса стояла в дверях, слегка побледнев.
– Ну, здравствуй, что ли! – сказал Роман, подходя к Ларисе с дочерью на руках.
– Здравствуй…
Светланка соскочила на пол, подбегала то к матери, то к отцу, тянула их за руки друг к другу и, чувствуя сопротивление, еще больше упорствовала, пока мать наконец не сказала сердито:
– Светлана, ну перестань же! Больно…
Света оставила мать и занялась всецело отцом. Она рассказывала отцу свои новости, про детский сад, про бабушку, про Толика Серова, который никогда не делится своими игрушками («У-у… это нехорошо», – сказал Роман), про Славу Картышева, с которым они ходят по двору (он сын, а она мать) и ищут своего «папашеньку»: «Опять где-то хлестается!», про кукушонка, который живет у них в группе и которого они так все любят… Не рассказав и десятой доли своих новостей, задыхаясь от них, Светланка начала расспрашивать отца про его жизнь: где он был, и почему так долго не приезжал, и скучал ли без нее?.. И так спрашивала, не останавливаясь ни на вопросах, ни на ответах, пока отец вдруг не вытащил из спортивной сумки большую красивую куклу Иринку (он сказал, что ее так зовут). Светланка захлебнулась на полуслове, долго смотрела на куклу нежно и зачарованно, потом приняла ее, поиграла с ней в разговор: «Как тебя зовут?» – «Иринка». – «А сколько тебе годиков?» – «Годиков мне три». – «А кто у тебя папа?» – «Папа у меня летчик», – «А где папа сейчас?» – «Папа сейчас дома» – и так далее – и начала укладывать Иринку спать. Алеша стоял в углу комнаты, Светланка отодвинула его рукой, смастерила в углу постельку и уложила куклу спать – все это быстро, поспешно, чтобы еще поговорить с отцом.
– А ты больше никуда не уедешь? – спрашивала Светланка.
– Нет, пока никуда. Потом… – отвечал отец. – Ту-ту…
– А тебя правда надо забывать? Ведь не нужно, правда? – При этом Светланка укоризненно посматривала на мать.
– Ну что ты! Конечно, нет.
– А мама говорит, чтобы забыть тебя. Чтобы и разговору о тебе не было… А ведь нехорошо папу забывать?
– Ну конечно…
– И ты меня не забываешь?
– Разве можно!
– А почему ты тогда так долго не приезжал?
– Ну я же говорил тебе: у меня работа такая, далеко-далеко от Москвы… у моря. Знаешь, где море?
– Знаю. Морей много на свете… А ты у Черного моря, да?
– А я у Черного моря, да.
– Я знаю про Черное море. Помнишь, ты рассказывал? Возьми меня с собой.
– Как-нибудь и возьму. Вот вырастешь немножечко…
– Ну ладно, – легко соглашалась девочка.
Она никому не давала и слова сказать, – и в этом было спасение. За все время Лариса и Роман сумели сказать друг другу несколько фраз – в промежутках между щебетаньем дочери: «Зачем приехал?» – «Вас повидать. – И кивал на девочку. – Не при ней же объясняться…» Через некоторое время снова вопрос: «Когда уезжаешь?» – «Да поживу, – отвечал Роман. – В столице нашей Родины Москве». – «Не женился еще?» – «Да нет пока, – и улыбнулся, – пока один…»
– Папа, а папа, – продолжала Светланка, – а я полечку умею танцевать.
– Какую полечку?
– Танец такой. Нас в детском саду научили.
– А ну-ка, сейчас же спать! – неожиданно прикрикнула Лариса.
– Ну, мама…
– Я кому сказала?! – Лариса нахмурила брови.
– Мамочка, ну, я быстренько… Папа ведь не видел.
– Правда, Лариса, пусть она спляшет, – попросил Роман.
– Ей давно пора спать. Уже четыре часа! Два часа назад должна была лечь…
– Ну, давай! – сказал отец Светланке. – А потом, чур, быстренько спать… Договорились? – Он вопросительно взглянул на Ларису.
Лариса промолчала.
Девочка вышла на середину комнаты, сосредоточилась, прижала ручки к платьицу и начала петь, сначала притопывая ногами, а потом прихлопывая в ладоши:
Мишка с куклой
бойко топают,
бойко топают —
посмотри!
И в ладоши
звонко хлопают,
звонко хлопают —
раз, два, три!
Напевая дальше, она показывала, как «вертит Мишенька головой», а потом, подняв правую руку над головой, изогнув ее в кисти, а левой придерживая подол платьица и одновременно напевая, бойко закружилась в такт словам:
Мишке весело,
мишке весело,
вертит мишенька
головой!
Кукле весело,
тоже весело,
ой, как весело,
ой-ой-ой…
Тут она остановилась, растерялась – забыла следующие слова, нахмурила лобик, спрашивая взглядом помощи у матери. Лариса подсказала: «Мы попробуем…» – девочка радостно улыбнулась, но тут же недовольно махнула на мать рукой и запела дальше:
Мы попробуем
эту полечку,
эту полечку
вам сплясать.
Разве можем мы,
разве можем мы
разве можем мы
ат-ста-ва-ать…
Изящно присев, Светланка поклонилась и, счастливая, бросилась к отцу.
– Ну и молодец! – говорил Роман, – Ай да Светланка! Ай да умница! – И, ласково целуя дочь, передал ее Ларисе.
Лариса приняла дочь и понесла девочку в свою комнату.
– Ну, мамочка, – просила Света, – я ведь не хочу спать… Разреши еще немного побыть с вами… ну, мамочка…
– А как мы договорились? Покажешь полечку – и спать… День еще большой, поспишь часок, и снова можно играть…
Уложив девочку, Лариса вернулась; посидели молча.
– Ну, так все-таки, – спросила Лариса, – зачем ты приехал?
– Может, мы немного выпьем за встречу?
– Я водку не пью, ты знаешь. Кроме того, я вообще не хочу пить за э́ту встречу.
– Ну конечно, ты же у нас… – Роман договаривать не стал, только щелкнул пальцами.
– Ты не отвечаешь на вопрос, – сказала Лариса. Она сидела на стуле в углу комнаты, положив руки на колени (не замечая, что от волнения перебирает пальцами), презрительно глядя на Романа.
– Может, мы… – Роман повел рукой в сторону.
– Не беспокойся, Алеша нам не помешает. Наоборот.
– Ну конечно, – усмехнулся Роман, – нам теперь никто не может помешать.
Алеша после того, как Светланка «попросила» его отойти в сторону, сел у окна и сидел там все время.
