Текст книги "Люблю и ненавижу"
Автор книги: Георгий Баженов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 40 страниц)
– Подала.
– И со мной не посоветовалась?
– Ты со мной советуешься, когда из дому пропадаешь? Когда с девками своими гуляешь? Когда дома не ночуешь? Командировки какие-то выдумываешь?
– А что, надо советоваться в таких делах?
– Не знаю, тебе лучше знать.
– А раз мне лучше знать, заявляю официально: в таких делах с женами не советуются.
– Спасибо за откровенность!
– Пожалуйста. Чай будешь?
– Знаешь что? Пошел ты к черту!
– Видишь, раз злишься, – значит, еще не совсем равнодушна ко мне. Еще любишь. Эх, Танюха, Танюха, глупая ты баба, за кого ты меня принимаешь? За сосунка, который поверит в твои басни?
– Я тебе сказала, за кого я тебя принимаю.
– Это ты сгоряча.
– Наоборот. Все хорошенько обдумала. И не надейся, что я шучу.
– А Андрюшка?
– Что Андрюшка? – И сразу сжалось у Татьяны все внутри, напряглось. Заныла душа: вот этого-то она и боялась в разговоре больше всего.
– А Андрюшку куда денешь?
– Андрюшка, естественно, останется со мной, – как можно спокойней ответила Татьяна.
– Гм, естественно… – усмехнулся Анатолий. Поднялся, окатил заварной чайник кипятком, насыпал чаю, залил горячей водой, накрыл чайник полотенцем. – Естественно, да не совсем естественно. Андрюха, он чей сын – твой или мой?
– Он мой.
– Нет, милая, он мой сын. Или ты забыла? Или тебе напомнить?
– Хочешь лишний раз напомнить, что ты подлец? Так я это и без тебя знаю.
– Подлец я или не подлец – это сейчас роли не играет. Вдруг Андрюха возьмет да узнает, что и не мать ты ему вовсе, а?..
– Откуда он узнает?
– Ну, мало ли… вдруг кто-нибудь да скажет ему…
– Кто, например?
– Уж и некому сказать?
– Из хороших людей некому.
– Ладно, повернем вопрос другой стороной. Ты говоришь, что я подлец, а от меня хочешь, чтобы я поступал по-благородному?
– Да.
– Но как подлец может быть благородным? Этот софизм не приходил тебе в голову?
– Ты же не весь подлец. Есть в тебе и человеческое, наверное.
– А в тебе – подлое. Так?
– Не знаю. Может быть. Но я никому не делала зла, никого не обманывала, не изменяла, не выкручивалась.
– Хорошо, я изменял. И изменяю. А почему? Ты спросила себя хоть раз?
– Спроси лучше сам себя. Я в таких делах не разбираюсь.
– Я муж, да. Я отец, да. Но я еще и мужчина. Мужчина! И если жена годами не подпускает меня к себе, я что, должен на стены лезть?
– А почему она тебя не подпускает?! Потому что я не хочу, чтобы я была одной из многих. Или я – или все. Ты выбрал второе, ты всю жизнь лгал, спал со всеми, кто только подвернется, пропадал ночами, а я, как дура, мучилась, ждала тебя, переживала, ты надорвал мне душу, я верила во все святое и чистое, а ты…
– Да пойми ты, я самец, самец! Я…
В этот момент, когда Анатолий повторял: «Я самец, самец!..» – в коридоре показалась Надежда; она все, конечно, слышала, но сделала вид, что слова пролетели мимо ее ушей; зашла на кухню, вялая, сонная, поздоровалась. Даже не удивилась, казалось, нисколько, что вот сидит здесь Анатолий, а давненько уж его не было, давненько…
– Привет, Надежда! Ну, как жизнь молодая? Бурлит и клокочет? – В ответ Надежда взглянула на Анатолия странным каким-то, подозрительным взглядом. А Анатолий продолжал: – Чай будешь? Только что заварил…
– Спасибо. Мы будем у себя. Попозже.
Тут в коридор вышел Феликс, чего уж совсем не ожидал Анатолий.
– О, Феликс! Привет, старина! Сколько лет, сколько зим!
– Здравствуй, Анатолий, – кивнул Феликс и нырнул в ванную. Надежда, взяв кое-что из холодильника, вышла из кухни.
– Феликс-то что, вернулся? – наклонившись через стол, шепотом спросил Анатолий.
– Да, – кивнула Татьяна.
– И шантрапа сразу разбежалась? Ну, киношники там, операторы…
– Да, – кивнула Татьяна. – Теперь они одни.
– Молоток Феликс! Тут такая баба пропадает, а он там киснет.
– Анатолий…
– Что?
– Нет, ладно, ничего. Потом. Пойдем в комнату. Мне кажется, Андрюшка проснулся…
– Да нет, тихо вроде.
– Пойдем, – настойчиво проговорила Татьяна.
А в комнате Андрюшка и в самом деле не спал. Лежал с открытыми глазами и прислушивался к голосам: кто там разговаривает, не отец ли? И когда они вошли, он вылетел из постели как пуля и бросился на шею к Анатолию. Тот подхватил его на руки, поцеловал; подбросил вверх – раз, другой, третий, прижал к шершавой щеке, спросил:
– Ну, вырос тут без меня?
– Вырос! Во какой стал! – Андрюшка поднял над собой руку.
– Да, вымахал… выше папки! А под подушку заглядывал?
– Нет, – помотал головой Андрюшка.
– Эх ты! – Анатолий поставил сына на пол. – Ну-ка скорей смотри! А то вдруг Кашей Бессмертный утащит…
Андрюшка одним рывком откинул подушку и увидел пистолет; глаза у него разгорелись, как у котенка в темноте, зеленым пламенем. Схватил пистолет и сразу: тра-та-та, тра-та-та – очередями. Пистоны щелкали резко, громко – ох и радости было для мальчишки.
– Мам, видала? Пистолет! Настоящий!
– Да, Андрюша. Давай собирайся. В сад опаздываем.
– Да ладно, сегодня можно и опоздать… Ради праздничка! – махнул рукой Анатолий, счастливый, что Андрюхе так понравилась игрушка.
– Андрей, я кому сказала? Живо собирайся! Опаздываем.
– О господи! – вздохнул Анатолий. – Какие педагогические строгости… Ладно, Андрюха, собирайся потихоньку. Нашу маму все равно не переспорить.
Андрей пострелял еще немного, положил пистолет рядом с собой, начал натягивать колготки, поминутно бросая взгляд на подарок: вдруг исчезнет еще куда? Анатолий улыбнулся:
– Не бойся. Не пропадет.
– Я его никому не отдам!
– Ты что, жадный, что ли? – сказала Татьяна. – Смотри, в сад придешь – мальчикам тоже дай пострелять.
Андрей посмотрел на отца жалобными, молящими о защите глазами.
– Вообще-то, Андрюха, мама права. Для пацанов ничего не жалей. Для друзей жалеть – это последнее дело, Андрюха.
– Для друзей, конечно, никогда ничего не жалко, – сказала Татьяна насмешливо.
– Точно, мать.
– Пап, а у нас Наташа умерла! – звонко объявил Андрей. Он хотел сказать что-нибудь такое, что бы удивило отца, и слова у него вышли не то что звонкие, а даже как будто радостные, горделивые.
– Это какая Наташа? – не понял Анатолий. Он подумал: может, в садике кто-нибудь умер?
– Какая… ну, наша Наташа, ты что, не знаешь?
– Нет, – сказал Анатолий серьезно и перевел взгляд на Татьяну.
– Тебе лишь бы языком болтать, – Татьяна в сердцах шлепнула сына по заду.
– Ты чего дерешься? – набычился Андрей. – Я что, неправду сказал?
– Кто это умер-то? – спросил Анатолий у Татьяны. Татьяна некоторое время смотрела на него молча, проворчала недовольно:
– Кто, кто… приехал тут… Твое какое дело? – И вдруг закричала на Андрюшку: – Ты собрался или нет? Долго я тебя буду еще ждать?!
Андрей сразу присмирел, испугался, быстро натянул рубашку, куртку. И тут же не на шутку разозлился Анатолий:
– Что вы тут загадками говорите? Я что, последний дурак у вас? Кто умер, ну?!
– Наталью похоронили. Надину, – неохотно проговорила Татьяна.
– Наталью? Какую? Нашу?.. Соседскую?..
– Да.
– Черт, ничего не понимаю… Как похоронили? С чего? Что случилось-то?
– Да уж случилось… Теперь чего говорить…
– Она письмо написала, – сказал Андрюшка. – И умерла. Мне не дали посмотреть. Сказали, я еще маленький…
– Ну, собрался? Пошли? – дернула его за руку Татьяна.
– Постой, – остановил их Анатолий. – Что произошло-то? Ну, ты можешь по-человечески объяснить?
– Чего тут объяснять? Умерла. Похоронили. А ты тут со своим дурацким чаем к Надежде. «Привет, как жизнь молодая? Бурлит и клокочет?» Пропадал там где-то – вот и пропадал бы дальше.
– Да постой, я же не знал ничего…
– А чего ты вообще знаешь? Что такое совесть, ты знаешь?
– Да при чем здесь моя совесть?
– Совесть твоя, конечно, ни при чем. Она всегда ни при чем! – И, выходя из комнаты, Татьяна хлопнула дверью.
«Ну вот же дуры! Ну что за дуры эти бабы!» – чуть не простонал ей вслед Анатолий.
В обеденный перерыв Татьяна позвонила в отделение милиции.
– Тэ-экс, старший лейтенант Жиров на проводе! – весело ответили в трубку.
– Жиров, это я, Татьяна Мельникова.
– О, Таня, здравствуйте. Здравия желаю, товарищ Мельникова!
– Да ладно вам. Жиров. Между прочим, звоню по делу.
– Тэ-экс, слушаю вас, товарищ Мельникова! – И сам же весело рассмеялся, так ему было хорошо, что позвонила Татьяна, что он называет ее «товарищ Мельникова» и что вообще он сейчас разговаривает с ней.
– Так вот, Жиров, я написала заявление. Разговаривала с начальником цеха.
– Тэ-экс, и каков результат, товарищ Мельникова?
Татьяна улыбнулась: было что-то в самом деле забавное в Жирове, в его манере разговаривать, в этих его «тэ-экс» и «товарищ Мельникова».
– Результат положительный, Жиров. С Петром Иванычем, начальником цеха, ходили к директору фабрики, Трофимчику. Тот, конечно, немного обижен на меня, все еще не может забыть, что ушла из секретарш. Но спросил: в милицию? пацанов воспитывать? сама, по собственному желанию? Ну, это ладно, туда отпустить можно.
– Примите лейтенантские поздравления, рядовой Мельникова.
– Чего-чего?
– А вы что, товарищ Мельникова, работу в милиции рассчитываете с генералов начать? Нет, как все: сначала рядовой, потом сержант, а там, глядишь, и лейтенант… Инспекция по делам несовершеннолетних – это, рядовой Мельникова, дело серьезное. Ответственное…
– Да ладно пугать-то! А то могу и передумать…
– Тэ-экс, товарищ Мельникова, первые трудности – и вы сразу в кусты?
– В общем, так, Жиров. Отрабатываю на фабрике две недели – и все. Поступаю в ваше распоряжение.
– В мое личное или…
– Ох, Жиров, смотри, без намеков. Предупреждаю заранее!
– Тэ-экс, слушаюсь, рядовой Мельникова. Больше намеков не будет, одна только голая правда! – И он в который раз весело и добродушно рассмеялся.
На этом они попрощались.
Татьяна отправилась в цех, чувствуя, как в душе будто раскрепощается какая-то пружина. Слишком долго она была подавлена и поглощена разными бедами, наступил предел, и так захотелось освободиться от гнета, захотелось перемен в жизни, нового, настоящего, такого, чтобы можно было с чистой совестью смотреть людям в глаза, никого не бояться, не думать о себе как о самой несчастной и невезучей, захотелось независимости, свободы и ясности! А ведь совсем недавно и в голову такое не приходило, то есть не то чтобы не приходило, но просто не верилось, что можно что-то изменить, поправить, поломать. Смерть Натальи так потрясла Татьяну, вошла в душу такой занозой, что собственная жизнь после этого не могла не измениться. Обязана была измениться! Татьяна вспоминала последний разговор с Натальей, перебирала все оттенки его, все слова и ясно видела, как глупы, нелепы и слепы были ее советы, как груба, наверное, была ее самоуверенность, оправдание лжи обстоятельствами жизни, оправдание пошлости, лицемерия, в которые погружается семейная жизнь, если в основе ее – не правда, а желание во что бы то ни стало сохранить мир, покой, душевное равновесие. Потому что на самом деле никакого равновесия нет и быть не может, наоборот – всегда трепещешь чего-то, боишься потерять, упустить, а тебя в это время грубо обманывают, унижают как женщину, плюют в душу, где-то ночуют, куда-то уезжают – и для всего находится своя причина, свое объяснение. А причина и объяснение одно – обман.
«Ведь Анатолий обманывает тебя, а ты ждешь его. Почему? Почему вы все обманываете друг друга?» – вот что говорила бедная девочка в тот день, и она была права, а Татьяна… что говорила она в оправдание, чем защищалась, что отстаивала?
«Станешь взрослой женщиной – сама все поймешь», – вот что она отвечала, как будто быть взрослым и быть честным, умным, справедливым – одно и то же, как будто синонимы. Какая глупость, какое заблуждение!
«Анатолий обманывает тебя, а ты все ждешь его, ждешь… Это, что ли, любовь? Обманывать и надувать друг друга – вот, значит, что такое любовь?!»
Какие слова говорила Наталья, сколько в них правды, и боли за нее, Таню, и искренности, и все это т о г д а прошло мимо души Татьяны, потому что Наталья в ее глазах была ребенок, несмышленое существо, и Наталье нужно было погибнуть, умереть, чтобы слова ее наконец пронзили сердце Татьяны. Они пронзили ее единственно потому, что были – правдой, и Татьяне так остро, так нестерпимо захотелось правды и в своей жизни, только правды, и одной только правды!
И вот тогда, идя за гробом Натальи, Татьяна поклялась перед памятью девочки: с Анатолием – покончено. Смерть Натальи высветила истину: нельзя жить во л ж и, если хочешь быть человеком. Отринь ложь, сбрось обман, освободись от пут – и ты свободен, человек. В память о Наталье Татьяна должна была сделать что-то решительное, важное, а иначе и жизнь, и смерть Натальи – пустой звук, а ведь на самом деле этот звук был хоть и коротким, но столь мощным и полнокровным. И самое главное – в нем была правда, а много ли ее, правды, в сотнях, даже тысячах других жизней? Конечно, тогда, во время похорон, все это понималось и думалось гораздо сумбурней, не так ясно и последовательно, но одно она поняла четко – так дальше жить нельзя, нужно ломать себя, свои привычки, свои представления о том, что истинно и что ложно. А значит – в первую очередь нужно расстаться с Анатолием. Ну, что такое есть совместная жизнь с ним? Только унижение и обман – больше ничего. И она решилась подать на развод. Пошла в суд и написала заявление. В один день решила, в один день и сделала.
И как ей сразу легко стало, даже не думала, что такое может быть! Развод в сознании связывался с чем-то тяжелым, с горем, а тут – освобождение, окрыленность, просто невероятно! И когда окрыленность? После смерти Натальи… Тоже невероятно! Больше того, сделав один решительный шаг, уже ничего не боясь и не страшась (даже за Андрюшку не боялась, никаких скандалов не боялась, потому что ч у в с т в о в а л а: никто ее одолеть не сможет, никто не собьет с верного пути), Татьяна решилась и на второй шаг: уйти с фабрики, чтобы работать с подростками в инспекции по делам несовершеннолетних. О, она хорошо представляла, каким странным покажется для многих ее решение, знала, как будет кривить губы, к примеру, Анатолий: «К мильтонам? Шестерить? Всякого ожидал от бабы, но такой дури…» Но она-то знала, ч у в с т в о в а л а, что ткацкая фабрика – это у нее случайно, а там, с подростками, с изломанными их судьбами, с исковерканными душами, – там ее призвание, как бы выспренно и высоко ни звучало это слово, потому что она сама прошла через сиротство и обездоленность, через душевное и духовное одиночество, и знает, что это такое, и знает, что такое вовремя сказанное слово поддержки, вовремя поданная рука товарища и брата…
Она теперь все знала о своей жизни. Теперь бы только жить да жить…
Днем Анатолий зашел в кафе, посидел один, и что-то ему сделалось совсем худо. Вышел на улицу. Две ночи, как вернулся из командировки, он провел у очередной знакомой – Лизы (идти к ней больше не хотелось), утром вот сегодня вернулся домой – специально пораньше, будто и в самом деле только что из командировки, в запасе еще три дня отгула – веселись, пей, люби женщин, живи на полную катушку, но отчего-то так муторно на душе… Оглянулся. «Завод подъемно-транспортного оборудования». Та-ак, завод подъемно-транспортного оборудования… Рядом и проходная. В проходной дорогу Анатолию преградил усатый, воинственного вида вахтер.
– По внутреннему позвонить можно? – спросил Анатолий. – Данилову Феликсу Ивановичу?
– Гм, можно, – после некоторого размышления, внимательно оглядев Анатолия с головы до ног, важно разрешил вахтер.
– Какой у него номер?
Вахтер вновь окинул – теперь уже подозрительным взглядом – фигуру Анатолия, но номер телефона сказал. Анатолий тут же позвонил.
– Феликс? Привет! Это я, Анатолий. Да Мельников, какой еще!..
– А, Анатолий! Здравствуй еще раз, – без особого энтузиазма проговорил Феликс.
– Слушай, старик, ты можешь выйти на минутку? Я тут, у тебя на проходной…
– А что случилось?
– Да выйди, тебе говорят. Лень, что ли?
– Ладно, сейчас.
Анатолий явно нервничал, поджидая Феликса, и вахтер на всякий случай вел за ним внимательное наблюдение, изредка со значением покашливая в кулак.
Наконец вышел Феликс. Держался в первую минуту настороженно, важничал.
– Слушай, старик, давай отойдем в сторонку… А то этот жук усатый… – Он кивнул на вахтера. – Зар-раза…
– Ну, что случилось? – спросил Феликс, когда они вышли из проходной на улицу.
– Да ты не бойся, ничего не случилось. Мне просто сказать тебе кое-что нужно… Слушай, ты с работы можешь смотаться? Прямо сейчас?
– Зачем?
– Зачем, зачем… Все вам «зачем» подавай. Мне поговорить с тобой надо, мало этого? Я ведь не знал, что у тебя… Ты прости, старик, ей-богу, не знал… Да и у меня… Понимаешь, зайдем куда-нибудь, посидим, поговорим по душам. Ведь ни разу не говорили, а сколько вместе живем.
– Не знаю даже…
– Да не мнись, старик, не убежит от тебя твоя работа. Черт с ней!
– Да это конечно… Ладно, сейчас позвоню… Подожди здесь.
– Ну, старик, спасибо! Я уж думал – вдруг откажешься. Понимаешь – душа болит…
– Понимаю.
Феликс зашел в проходную, позвонил там куда-то, и через минуту они направились в центр, в один из ресторанов города.
С заказом долго не возились, было все равно. Холодная рыба, маринованная капуста, грибы, салат «Столичный», натуральный бифштекс с яйцом, что еще?
Спиртное, конечно.
Налили.
– Старик, скажу откровенно… Не ожидал. Веришь – комок в горле стоит… Давай за память! Хорошая росла у тебя дочь.
– Спасибо. – Долго слушать о Наталье Феликс не мог.
Выпили. Посидели. Помолчали.
– Я ни о чем не расспрашиваю. Ладно. Разве в этом дело? Наталью теперь не вернешь, а душу чего травить…
Феликс кивнул: да, все так…
– Я приехал, Надежде говорю: «Привет! Как жизнь молодая? Бурлит и клокочет?» Понимаешь, не знал. Как дурак… Извини, старик.
– Откуда тебе было знать…
Анатолий, растроганный, что Феликс понимает его, не осуждает, налил по второй. Спросил:
– Как Надя-то? Держится?
– Понемногу.
– Давай за жен. Чтоб им полегче все же с нами было, а?
– Давай.
Опять посидели, задумчиво помолчали. А хмель начинал брать, хотелось уже говорить, изливать душу, откровенничать.
– Давай вот за что. Мы с тобой соседи. Чтоб помогать друг другу, во всем и всегда. Понимаешь?
– Понимаю. Давай.
Позже они пили не так упорядоченно, да это и не имело значения, потому что главное было – посидеть, поговорить, высказаться, излить душу.
– Я, старик, скажу тебе откровенно… Запутался, да. Вроде знаю, где хорошо, где плохо, а поделать с собой ничего не могу. Как щепку подхватило – и несет, и несет…
– Я тоже ничего не стал объяснять. Чего им объяснять? Они без меня могут прожить, а Надежда нет… она без меня пропадет.
– Точно. Говорит: разведусь, разведусь… А куда она без мужика денется, а, старик? Фанфаронит…
– Вижу, невмоготу ей, а чем помочь – не знаю… Что же она сделала с нами, Наталья…
– А ты загляни в себя. И что там? Там темнота и глубина. И понять ничего невозможно, вот что такое жизнь, старик…
– Она когда приходила ко мне, в последний раз, говорила: ты не любишь нас, папа… А я ничего не понял… Ничего!
– А ты что, истукан? Положим, ты идешь по улице, навстречу красивая женщина. Ты что должен? Пройти мимо? Я тебя спрашиваю, старик, ты живой человек или истукан?
– Все, нет ее… и никогда больше… никогда…
– А больше она тебе уже не встретится… Другая – может, и встретится, а эта, которая прошла, всё – больше никогда. Вот что обидно, старик…
– Нелепо… даже попрощаться толком не дали. Из морга в автобус, потом сразу на кладбище, закопали – и все. Нелепо…
– Потому что правды ни в чем нет, старик. Я все думаю: ну хорошо, положим, я сволочь. Со стороны, может, видней. А я знаю – нет, я не сволочь. Просто я живу, как мне хочется, а они живут, как этого хочется другим.
– А если б я вернулся, она ведь не сделала бы ничего, а, Анатолий?
– Старик, друг ты мой сердечный, таракан запечный, о чем ты меня спрашиваешь? О чем? Ты подумай-ка своей головой…
– А что?
– Да если б я жил, как они хотят, я б давно с тоски повесился. Положим, ты женился. Ладно, хорошо, жмем тебе руку, примите наши поздравления. А потом, скажем, жена тебя к себе не подпускает. Ты как должен реагировать? Ты что, старик, на колени встанешь? Или гордо пойдешь своей дорогой? Я скажу тебе прямо: я лично гордо пошел своей дорогой. Я женщин люблю, понимаешь? Ты меня спроси: каких ты женщин любишь, Анатолий? Я тебе отвечу: а всяких, старик. Всех и всяких. Вот что! Я женщин люблю и не могу без них. А те, которые могут… я тем не верю. Врут, как пить дать, врут! Давай эксперимент. Вот ты – чистый, свеженький, ты, к примеру, к женщинам не ходок. А тебя, старик, положим, кладут к голой женщине. И ты, чистюля, что делать будешь? Ты, старик, сделаешь все как надо. Это только те, кто к бабам подхода не знают, те чистые. Они чистые то не потому, что чистые, а что нет в них уменья. А баб то они хотят, ох, хотят, старик…
– А почему так получилось? Потому что Надежда хотела проглотить меня. Она хотела повесить на мне бирку: «Только мой!» и чтоб я больше никому не принадлежал – ни матери, ни старшей дочери, ни внуку. И я сбежал, Анатолий, я не вещь, ты понимаешь? Нельзя человека закабалять так, что уж и дыхания собственного не чувствуешь…
– Нет, тут ты, старик, не прав. Я дышу. Я глубоко дышу. И пусть они попробуют без меня… Развод! Ха! Испугали! Да я, может, уже сто первый раз разведенный, – но это между нами, старик, – и ничего, жив…
– Мыто живы, правильно, а Наталья из-за нас…
– Старик, помяни мое слово: еще ни одна женщина без мужика не прожила. И твоя Надежда образумится, и моя Татьяна… Они еще придут к нам, мы с тобой, как ханы, сядем где-нибудь на топчанах, вот хоть здесь, в ресторане, а чего, вполне прилично, придут, упадут на колени: дорогие наши, любимые, простите…
– Живем-то теперь вместе, правильно, но разве это жизнь? Как две тени…
– А ты думаешь, под землей лучше будет? Хоть так живи, хоть этак, а там окажешься – пожить вовсе не дадут. Жизнь – это проигрыш, старик. Запомни! И сказал эти слова твой друг Анатолий Мельников. Ну-ка, пожми мне руку.
Они и в самом деле встали оба, и Феликс через стол вполне галантно и очень убедительно пожал Анатолию руку; официант, уже давно с интересом наблюдавший за ними, усмехнулся.
– Поговорим дальше, старик…
– Поговорим, Анатолий… Нет, ей-богу, ты молодец, что вытащил меня с работы. Сижу кисну, из рук все валится…
– Я первым делом, старик, как приезжаю в командировку, для начала оглядываюсь. Оглянулся: разрешите с вами познакомиться? И пошла писать губерния… Учти, тайну открываю как другу. Бесплатно.
– Сережа Марчик мне говорит: если б я поцеловал ее, все могло быть по-другому… Дурак!
– Поцелуй – это, конечно, только для начала.
– Ты о чем? Ты о чем говоришь-то?
– А что?
– Сережа Марчик должен был поцеловать ее?
– Послушай, старик, не пойму… Кто это – Сережа Марчик?
– Ну, то-то… Я его выгнал, понял?!
– Правильно, старик. Гони ты их всех в три шеи!
– Всех не разгонишь. Лаборатория развалится.
– Лаборанточки, между прочим, старик, тоже ничего бывают…
– Давно тебя спросить хочу, Анатолий… Как ты живешь, Анатолий?
– Так о чем мы с тобой толкуем! Разведусь, говорит!
– Кто?
– Да Танюха моя, кто еще.
– Какая Танюха?
– Ну, ты, старик, даешь… проявляешь неуважение к другу. Ответь-ка: как зовут мою жену?
– И как ее зовут? – Феликс пьяно хихикнул. – Нет, честно, как ее зовут?
– Официант! – зычно позвал Анатолий.
Подошел официант.
– Как вас зовут? – спросил Анатолий.
– Володя.
– Володя, будь другом. Когда вот этот, – он ткнул пальцем в Феликса, – забудет, как зовут мою жену, ты ему напомни: Татьяна. Договорились, старик?
– Договорились. Вы не хотите рассчитаться?
– А что? Ты нам не доверяешь, Володя? Ты уже нам не доверяешь, да? Извини, старик, но мы еще посидим. Мы еще поговорим…
– Да ваш друг уже засыпает…
– Феликс? Нет, Володя, ты не знаешь Феликса. Ну-ка наклонись малость. – И когда официант без особого желания наклонился, Анатолий прошептал ему в ухо: – Он не спит. Он горюет, Володя. Ты понимаешь разницу?
– Да.
– Так что ты не тревожь нас, не надо. А хочешь, выпьешь сейчас с нами?
– Я на работе не пью.
– Эх, Володя, старик, не знаешь ты жизни. Говорю: сейчас ты выпьешь с нами. Вот у него, – он показал на Феликса, – погибла дочь, старик. Ты понимаешь, девятый класс… Такая была девчонка… Выпьешь за ее память? Если ты человек, конечно.
– Извините, не знал… – Официант поднял рюмку. – Как ее звали?
– Наталья, – пробормотал Феликс.
– За память Натальи, – и выпил. И молча отошел в сторону.
– Вот так, старик, больше он беспокоить не будет. Он человек, и мы люди, и не так часто люди горюют вместе… Эй, старик, не спи, давай поговорим…
– О чем, Анатолий? О чем нам с тобой говорить?
– О тебе, обо мне. О жизни. Не спи, старик. Успеем еще наспаться…
Домой, совершенно пьяных, привез их на такси Володя.
Утром они проснулись каждый в своей комнате. Феликс – на тахте, заботливо укрытый одеялом, Анатолий – на полу, прикрытый потрепанным покрывалом. Женщин в доме не было – ушли на работу. Андрюшка – в садике. Еле-еле выбрались они из своих комнат, взглянули друг на друга…
1982
ПОХИЩЕНИЕ ЛЮБВИ
If my slight Muse do please these curious days
The pain be mine but thine shall be the praise. Shakespeare. Sonnet 38[1].
Часть I. ПОХИЩЕНИЕ ЛЮБВИ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В конце рабочего дня Алеша подошел к Ларисе.
– Ты не можешь сдать комнату? – как бы между прочим спросил он.
– Комнату? – удивилась Лариса. – А вы что, надумали уходить от родителей?
– Ну да, надумали. – Алеша усмехнулся при слове «родители». – Нам ненадолго, на несколько месяцев. Летом мы куда-нибудь переберемся, – поспешил добавить Алеша.
– Я ведь и не думала никогда сдавать, – Лариса слегка покраснела. – Да вам, может, и не понравится у меня.
– Понравится. Я больше чем уверен…
– Ну, если так… – улыбнулась Лариса. – Приходите с Наташей вечером, посмотрите сами. Знаешь, где я живу?
– Знаю.
В это время мимо них с портфелем в руках проходил зам. начальника отдела Евгений Яковлевич.
– Что, знакомитесь поближе? – мрачно буркнул он. – Давайте, давайте… – В семье у Евгения Яковлевича были неприятности, и он в последнее время ходил мрачный.
– Евгению Яковлевичу наверняка завидно! – бросила в пространство Зина, Ларисина подруга.
Евгений Яковлевич остановился в дверях:
– Знаете что, Зиночка? – и усмехнулся.
– Ну что?
Евгений Яковлевич постоял, поморщился, но ничего не сказал и вышел из отдела.
– Ну, пойдемте и мы, – предложила Лариса. – Зина, ты идешь?
– Сейчас, Лара. Вы идите, я вас догоню.
Выйдя из отдела и спустившись по лестнице, Алеша с Ларисой пошли по длинному светлому коридору; коридор соединял филиал их НИИ с одним из опытных цехов; в этом цехе, агрегатно-сборочном, работал и Алеша когда-то, но потом перебрался в вычислительный центр, сначала лаборантом, позже техником.
– Шумно очень, – покачала головой Лариса. – Как ты только работал здесь, Алеша?
– Работал… – неопределенно ответил Алеша.
Цех был чистый, большой, просторный, но его, казалось, до предела заполнил шум пневматических молотков и скрежет сверл о металл.
– Вон видишь, – показал Алеша, – парень заклепки ставит?
– Вот тот?
– Да! – Алеша говорил очень громко, почти кричал. – Вот и я с заклепками, еще до армии. Ничего… Что? Нет, я говорю, ничего вообще-то… работать можно!
Они улыбались друг другу, потому что Лариса плохо слышала и переспрашивала, а Алеша с удовольствием повторял.
Они уже выходили на улицу, когда, на ходу накидывая на себя шубу и шаль, их догнала Зина; она взяла Ларису под руку. На Ларисе были легкая дошка и мужская пыжиковая шапка; выглядела она «под мальчишку». Мягкими крупными хлопьями падал снег, воздух был чист, дышалось свободно.
На остановке Алеша помог женщинам войти в трамвай, и когда трамвай тронулся, Зина кивнула Алеше, а Лариса махнула рукой:
– Так я вас жду сегодня, Алеша!..
– Да, – ответил Алеша, – мы обязательно придем.
В трамвае подруги сели на боковые сиденья, Лариса – впереди, Зина – сзади. Вдруг Лариса почувствовала на себе чей-то взгляд; покосилась глазами и сбоку увидела мужчину, он смотрел на нее. Она отвернулась. «Смотри-ка… – подумала она с неожиданной тревожной радостью. – Ну, пусть… Я ведь еще ничего, наверное, а?..» И, повернувшись к Зине, она тихо, но с какой-то тайной радостью в голосе спросила:
– Ну, как ты?
– Ничего, – ответила Зина, – все хорошо.
– Слушай, – вдруг предложила Лариса, – поехали ко мне? Чаю попьем, поболтаем…
Разговаривая, она все время помнила, что мужчина поглядывает на нее; ей было и хорошо, и беспокойно. Лариса совсем развернулась к Зине и на один миг успела встретиться с мужчиной глазами. «Ничего, – подумала она. – Некрасивый, но… хороший, что ли? – добавила тут же. – Кажется, хороший…»
– Лара, – вдруг тихо прошептала Зина и едва не всхлипнула, – Лара, – повторила она, – у меня… я… – она вздохнула, – кажется, опять…
– А он? – почти машинально спросила Лариса.
Зина пожала плечами:
– Я еще ничего не говорила ему.
– Как всегда!
Зина опустила глаза.
– Значит, так, – распорядилась Лариса, – сейчас едем ко мне.
Зина вопросительно взглянула на Ларису.
– Там увидишь, – ответила на немой вопрос Лариса. – В конце концов надо серьезно поговорить. Нельзя же так бесконечно?!
Когда они выходили уже из трамвая, Лариса во второй и последний раз взглянула на мужчину: «До свидания. Очень жаль».
И он, поняв ее взгляд, быстро поднялся с места и, отстраняя пассажиров, заторопился к дверям. Он молча говорил ей: «Ну подождите же!» Но только он подошел к выходу, как дверь автоматически захлопнулась, а подруги были уже там, на улице, где шел снег.
«Ну ладно, до свидания, – подумал мужчина. – Бог с вами».
Выйдя на Остужевскую, подруги вскоре подошли к Ларисиному дому, поднялись на третий этаж. Лариса в шутку нажала на звонок, но никто, конечно, не открыл дверь: ни Светланки, ни тем более Романа, бывшего мужа, дома не было. С мужем Лариса разошлась, а дочка жила с бабушкой в Жуковском, переехала туда на «пока».
Зина вошла в квартиру первой; пока Лариса возилась с цепочкой, Зина прислонилась к стене и навзрыд, громко и горько, заплакала. «Ах, дурочка ты моя…» – подумала с жалостью Лариса, а вслух сказала:
– Ну, не надо, что ты! Не надо. Пойдем-ка…
Раздев Зину, она повела ее в комнату, усадила на тахту и, взяв обеими руками ее лицо, подняла его.
– Не плачешь уже? – спросила она, но Зина плакала не переставая. – Вот и хорошо, – продолжала Лариса, словно Зина уже не плакала. – И не надо плакать. Чего хорошего в бабьих слезах? Ничего хорошего…
За окном синели сумерки, Лариса подошла к окну, приоткрыла форточку. Вместе с морозным воздухом в комнату ворвалась веселая мелодия:
