Текст книги "Люблю и ненавижу"
Автор книги: Георгий Баженов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц)
Анна лежала, думала, поворачивалась со спины на бок, снова думала. И ни до каких отгадок в своей жизни додуматься не могла. Знала только: сколько ни лежи так, сколько ни думай, ничего не изменится. Юра никогда не позвонит, не позовет. Он гордый. А она не может без него. Не то что не может без него, не может не заботиться о нем. Она бы с радостью заботилась о ком-нибудь другом, близком, родном, но не было никого другого. Был один только Юрик. Первый и последний ее мужчина. И ни с кем другим она себя не представляла. Больше того, она ведь и жизнь свою – сама не заметила как – посвятила ему. Окончила институт, предложили учиться в аспирантуре. А как она могла учиться очно, у ней ведь Юра появился? Галя изменила ему, он почернел, Анна жалела его, а Галю презирала, нельзя так поступать, и что за интерес такой – изменять, зачем, глупость какая-то, сколько ни думай, ни за что не поймешь, почему надо изменять человеку, который близкий тебе и родной, который страшно переживает, мучается; Анна возненавидела подругу, когда увидела, до чего дошел Юрик, он делом занимался, ведь в фотоискусстве, а тут пал духом, его даже из журнала хотели уволить, хорошо, Анна рядом оказалась, она стирала ему, готовила еду, гладила руки, успокаивала, укладывала спать, как маленького, а он ничего не замечал, не обращал внимания на Анну; ей и не надо было ничего, просто она не могла смотреть, как человек мучается, как ему худо. Она попробовала работать и учиться в аспирантуре вечером, но тогда Юрик оставался совсем без присмотра, она отказалась от аспирантуры, ходила только на работу, работа интересная, только чересчур отвлекала от Юрика, однажды в Ветеринарной академии, когда она, ассистентка профессора Вологжанина, по ошибке заразила подопытных кроликов чумой, ее чуть не лишили места, больше таких ошибок не было, но Анна потеряла искренний интерес к работе, выполняла все скрупулезно, но машинально, душа ее и мысли были заполнены Юрой, она не знала и не понимала, почему так получилось. Не знала. Не понимала. Но не могла жить, чтобы не думать о нем. Не заботиться.
И вот так продолжалось уже семь лет.
Семь лет то они вместе, то она уходит к себе, потом опять возвращается. Она не может по-другому. Не может не возвращаться. Душа переворачивается без него. Без него пусто. Голо. И бессмысленно.
Вот какой день она одна? Седьмой… И что? Кому плохо? Юре? Да нет же, ей плохо. Хоть месяц лежи, хоть год – тебе плохо, а ему нет. Ему мало дела, что с тобой. И если ты не встанешь и не пойдешь к нему, так будет продолжаться вечно. Но нельзя же опять идти с повинной… Где гордость? Где принципиальность? Где честь?
Через полчаса Анна стояла у дверей его квартиры. Нажала на звонок.
Он открыл сразу, как будто только и ждал, когда она придет.
Неужели все-таки ждал?
– А-а… ты, – протянул он. – Ну, входи. Мне некогда.
Он не сказал даже «здравствуй»; хотя бы для вида улыбнулся: мол, я рад, рад, проходи, – нет, ничего… А ведь неделю не виделись.
– Здравствуй, – сказала Анна.
Она медленно вошла, стояла, прижавшись спиной к двери. Сердце у нее стучало, как загнанное.
– Ну, чего стоишь? Раздевайся. Я тороплюсь.
– Юрик, ты ел? – неожиданно спросила она, хотя еще за секунду до этого не знала, что первое, о чем спросит, будет именно это: «Юрик, ты ел?»
– Какой там ел! – Он схватил обувную щетку, начал чистить туфли. – Говорю тебе – тороплюсь.
– А куда, Юрик?
– Да надо мне. К Петровым в гости иду.
– К Владику и Люсе?
– К ним, к кому еще.
– А-а… – протянула она. – Ой, счастливый ты! В гости ходишь! – А сама продолжала стоять у двери, не проходила, не снимала плащ.
– Да по делу иду. Чтоб оно… Ты вот что – вымой-ка пол. Грязи накопилось – черт ногу сломит.
– Хорошо. Ждал меня? – улыбнулась Анна улыбкой, в которой было столько душевной легкости и света, что, если бы Юрик взглянул на нее сейчас повнимательней, он бы поразился: как хорошо, как красиво в этот момент ее лицо! Ее глаза! Глаза, полные боли, любви и мягкой укоризны…
– Ждал, ждал! – Юрик бросил щетку в ящик. Туда же бросил бархотку, которой навел зеркальный блеск на туфли.
– Возьми меня с собой, – сказала Анна тихо.
– Что? – Он поднял на нее в удивлении глаза. – Не смеши меня! Я по делу. Ты будешь только мешать.
– Я не буду мешать, Юра, – так же тихо продолжала она. – Я так хочу побыть у кого-нибудь в гостях с тобой.
– Научись сначала вести себя. А то ишь – пропала на неделю, а теперь: хочу в гости. В общем – я побежал. Не забудь помыть полы.
– Хорошо, не забуду. – Она потянулась к нему, хотела чмокнуть на прощание в щеку.
– Ну, только без этого… – поморщился он. – Все, побежал! – Он мельком окинул ее взглядом: – О господи, ты еще больше растолстела!
– Нет, Юра, я похудела. Честное слово!
– Ладно, побежал.
Он хлопнул дверью. Она стояла с авоськой в руках, из которой торчали усики моркови и свеклы. Вот, вернулась. Как хотелось заплакать…
Гостей Петровы принимали всегда на кухне. По единственной причине – кухня была гордостью их квартиры, ее изюминкой. Петров увлекался поделками из дерева, всю мебель на кухне он сделал собственными руками. И какую мебель! Дело не в шикарности, не в богатстве, а в оригинальности. По своей конструкции стол, конечно, был как стол, но с одной особенностью: ножки его, сделанные крест-накрест, были намертво прикреплены к полу. Это придавало ему устойчивость, особенно важную, когда любое пиршество входило в зенит, тем более – когда клонилось к закату. В каждой современной семье хорошо знают это бедствие: как только начинается разгар веселья, так легкий модерновый стол обязательно клонится долу, а то и вовсе опрокидывается. Кроме того, не только стол, но и лавки, стоящие с трех сторон вокруг стола, тоже были прикреплены к полу; сделанные из той же крепкой, широкой, гладко тесанной березовой доски, лавки, как ни странно, были чрезвычайно удобны, устойчивы (это уж разумеется) и в случае необходимости могли вместить на себе прорву народа. И это еще не все. Стены на кухне – на три четверти высоты – были обиты той же гладко тесаной березой. И на стенах этих – как бы в беспорядке, но в действительности с тонким вкусом – то там, то сям на специальных ажурных цепях – на цепях, а не на цепочках – висели струганные поверху, но не тронутые по торцам опять же березовые полки. А на полках – и самовары, и крынки, и чугунки, и модерновые витые бутылки, и иконы, и пустые ярко-красочные сигаретные пачки, и бог его знает что еще – все притягивающее глаз, удивляющее его, завораживающее. Но и это не все. Не только дело в березе и не только в том, что сделано все добротно и собственными руками. Дело в колорите. В цветовой и световой игре. По поверхности стола, лавок и полок Петров прошелся выжигателем, за ним с детства замечалось пристрастие к художественности, то он увлекался выпиливанием лобзиком, то выжиганием по дереву, то разными поделками из коренья, и вот теперь, то ли вспомнив детские увлечения, то ли просто в очередной раз проявив себя художественной натурой, Петров сделал прекрасный обжиг березы, причем не какие-нибудь там простые линии или бессмысленные узоры, – он нанес на дерево картины. Не картинки – именно картины. На столе, например, была выжжена композиция по Рериху. Выходец с Урала, отец которого был металлургом, а дед – печником, плотником и столяром, Петров боготворил лес, обычный лес – сосна, береза, ель, ольха, – обожал девственность природы, тишину, тайну леса, гор и неба. Не все в Рерихе было близко Петрову, но там, где у него начиналась и кончалась Русь, ее голубизна и зелень, ее тайная сумрачность и обыденная одухотворенность, там у Петрова, при взгляде на репродукции Рериха, сжималось сердце. Вот и выжег на столе любимый сюжет… Лесная угористая чаща. Чуть ближе, на переднем плане, простенькая избушка. Даже не избушка – хижина. Временное жилье духоборца. Над сваленной на землю сосной склонился, потюкивая вострым топориком, великий подвижник и затворник Сергий Радонежский. Где-то там, за горами, за лесами, копится дух Руси, вбирает в себя великие силы, а здесь, совсем по-домашнему, рубит лес отец Сергий. И рядом с ним – вот диво дивное – горбатится огромный медведь, мирно наблюдающий за работой лесового собрата. Одного жаль – не передавала картина, исполненная огнем, а не красками, голубого колорита (что колорита – голубого царства!) оригинала Рериха. Но и так, вне цвета, огневая картина тоже производила впечатление!
На лавках и на стенах Петров также исполнил рериховские сюжеты, не столь любимые, но манящие в глубины времени, зовущие к размышлению… И все это, после того как выжег, Петров основательно проморил, береза благодатно впитала в себя мореность, загустела, налилась крепостью и внутренним жаром; под занавес Петров покрыл дерево липко-тягучим лаком, который не просто придал блеск и гладкость березе, но словно облил ее глазурью…
Представляете себе эту кухню? Представьте и дальше: вы входите (например, вместе с Юриком Устьянцевым, который наконец появляется у Петровых: «Фу-у… припоздал немного. Извините, братья-славяне!..» – и, трижды целуя Люсьен в щеки, подает ей роскошный букет гвоздик и пузатую бутылку заповедного армянского коньяка), вы входите, с вас снимают легкий французский плащ, проводят сначала в общую комнату (о, сколько книг! Сколько изящной керамической посуды! Сколько хрусталя!), потом ведут показать комнату наследника рода, комната маленькая, уютная, шведская спортивная стенка, канат, маленький столик с расставленными шахматами, тут же усердно грызет науки сын Виталька, вежливо здоровается, но косится глазом (как хочется поскорей выскочить из-за этого «ученого», так он его называет, стола!), и вот наконец вас заводят на кухню, и тут вы, конечно, теряете дар речи… Многое вы видели за свою жизнь, но такого не видели наверняка. Такой простоты, изящества, уюта, таких тонов, такого воздуха, такого колорита. Потому что кроме всего прочего с потолка, низко над столом, свешивается на длинной витой цепи красный абажур, свет которого, багрово клубясь, слившись с золоченой глазурью стен, стола и лавок, с шоколадной росписью художественного обжига, свет этого абажура придает кухне еще большую сказочность и прелесть.
Вас сажают на лавку, посреди стола дымится нарком исконный русский чугунок, пока еще прикрытый специальной крышкой. Стол конечно же отменно сервирован. Ничего лишнего, ведь тут Рерих, он не может и не должен быть загроможден, тарелки с голубой каймой и с голубыми – по донышку – витязями, серебряные вилки, серебряные ножи. И все. Здесь нет закусок. Организм требует прежде всего горячего. Это большое заблуждение – закуски. Здесь предпочитают начинать с горячего. Позже, если будет такая необходимость, можно перейти и к закускам. А какое горячее у Петровых! В Москве вы найдете такое, может, у одного из тысячи; пожалуй, у одного из десяти тысяч. Да что такое? – удивитесь вы. А вот, пожалуйста! Хозяйка приоткрывает чугунок. Душистый аромат щекочет ваши ноздри, так что у вас невольно побежали слюнки. Вы пытаетесь скрыть это (неудобно в самом деле – ведь вы воспитанные люди), и вот вам кладут в тарелку… но что это? Вам кладут обыкновенные голубцы! Однако не спешите разочаровываться. Дело в том, что для гостей у Петровых хранится особая пятилитровая банка маринованных листьев винограда (каждый год такую банку дарят Петровым армянские друзья-журналисты), и шик-то в том и заключается, что голубцы заворачиваются не в листья наскучившей всем капусты, а в виноградные листья. Вот в чем изюминка! В чем особинка! Вот откуда этот особый аромат! Эта душистая крепость и терпкость запаха! И все это называется долма.
Да, таких голубцов вы еще не пробовали в своей жизни.
Вы облизываете пальчики.
И сам собой течет прекрасный разговор…
…– Юрик, тебе завернуть шубу? Или ты сначала посмотришь ее? – Люсьен улыбается.
– Да ты что, Люсьен? Конечно, завернуть. Будто я не видел ее.
– Ну, а все-таки…
– Нет, нет, даже и смотреть не буду. – Юрик давно отдал деньги, и ему было совершенно наплевать на шубу. Пусть она хоть и вся в дырах – ему какое дело? Главное – хорошо посидеть, поговорить.
Юрик, между прочим, любил разговаривать с Люсьен, в безыскусности ее запросов и искренности тона пробивалась настоящая жизнь, которая ведь нередко рядится в заумные слова и философствующую посредственность.
– Завидую я твоей сестре, – продолжала с тихой задумчивой улыбкой Люсьен.
– Почему?
– Ну, знаешь ли, Север, что-то необычное… Представляю холод, уютный домик, печка топится… Никогда не видеть мне такой жизни.
– Попроси Владика, свозит тебя на Север.
– Ох, Владика! Сказал тоже! Да он никогда никуда не берет меня с собой.
– Творческая работа требует вдохновения. А для этого нужно одиночество, – сказал Юрик.
– Представляю, какие вы там бываете одинокие… – по-доброму усмехнулась Люсьен.
– А что, о нас, журналистах, бог знает что думают… А на самом деле кто на свете самые работяги? Мы!
– Уж лучше бы вы правда поменьше ездили, побольше дома сидели…
В минуты этого разговора Люсьен с Юриком сидели на кухне одни. Петров, как всегда вечером, играл с сыном очередную партию в шахматы. Юрик Устьянцев вообще с трудом узнавал в Петрове Петрова, когда бывал у него дома. Петров был собран, строг, суров. Сын побаивался его. Жена заискивала. Во всяком случае, когда у них все было нормально, Люсьен относилась к мужу, вот как древняя женщина относилась к хозяину дома: ловила каждое его слово, без звука выполняла все, что он ни говорил. Юрик не помнил, чтобы на глазах у чужих людей Люсьен спорила с Петровым. Вез гостей, когда они одни, – это их дело; может, они как кошка с собакой живут, – а вот на людях – образцовая семья: строгий, но справедливый муж, послушная, мягкая жена. И Петров, кстати, проповедовал образец именно такой семьи. Если в семье, говорил он, не будет культа отца, ребенок вырастет безнравственным. А именно? – спрашивал Устьянцев. (В душе он соглашался с Петровым, особенно когда вспоминал свою крикливую, взбалмошную жену Гальку; сын под ее истеричным влиянием плевал на любые слова Устьянцева.) Во-первых, перечислял Петров, ребенок, не знающий культа отца, по-настоящему не будет любить мать. Да, да! Когда он подрастет, он плюнет на нее. На ее мягкость, потворство, заискивание, на всю ее так называемую материнскую любовь. Во-вторых, не уважая отца, он не будет уважать труд. Да, да! И как следствие – безделье, нытье, сидение на шее у родителей, дворовые привычки и так далее. В-третьих, он никогда не сможет по-настоящему полюбить девочку, девушку, женщину. Да, да! Потому что он с детства будет презирать их, впитает это презрение с кровью – через отношения родителей между собой. В-четвертых, он сам никогда не сможет стать настоящим отцом. Да, да! Потому что не будет знать, что отец – это ответственность за благо в семье, за ее мир, покой. В-пятых, он и для общества вырастет потерянным человеком. Да, да! Потому что не уважающий отца, не любящий мать – бесполезная тварь на свете, – он не может творить и созидать, он может только паразитировать и пожирать. Еще? – спрашивал Петров. Достаточно! – отмахивался Устьянцев.
Было что-то в словах Петрова от правды.
Конечно, было.
Но Устьянцев не сумел привить такую философию жене. Не может привить и Анне, но по другой причине: что-то ему не очень хочется, чтобы она постоянно была рядом. Чтоб родила ему. Чтоб смотрела ему в рот. Чтоб воспевала культ Устьянцева в семье.
А почему?
А черт его знает! Ведь семь лет рядом, а что в ней? Ни рыба ни мясо. Какое-то бесконечное телесное и душевное спокойствие. Штиль. А страсти где? Где жизнь, наконец? Где?!
Выиграв у сына две партии (Петров всегда играл с ним всерьез, не подыгрывал: воспитывал в нем мужской характер) и уложив сына спать, Петров вернулся на кухню.
– О чем разговор? – Спокойный, серьезный, он сел на лавку, строгим взглядом окинул Люсьен и Устьянцева. Нет, в самом деле, Юрик никогда не мог привыкнуть к Петрову домашнему, к этому его образу уверенного в себе хозяина, главы семьи, слово которого – закон. Отсюда и некоторая его снисходительность к другим, как бы снисхождение до них – схождение олимпийского бога с вершины вниз, к смертным.
– Мы вот говорили, – слукавила Люсьен, – когда ты сможешь добавить триста рублей.
– Триста рублей?
– Да, триста рублей. И тогда Юрик достанет мне отличную доху. Правда, Юра?
– А ты что, собираешься уже уходить? Ах да, ты же спешишь… – как бы вспомнил о чем-то Петров.
– Почему? – удивилась Люсьен. – Разве ты спешишь, Юрик?
– Я провожу тебя, – сказал Петров.
– Да, вообще-то нужно идти, – развел руками Юрик. (Хотя ему до смерти не хотелось уходить – такой стол! Тут еще сидеть и сидеть, а Петров, вот гад, выпроваживает.)
– Ой, да и не посидели нисколько! – искренне опечалилась Люсьен.
– В другой раз, в другой раз…
– Когда ты наконец к нам с Анной придешь? – капризно надула губки Люсьен.
– Никогда! – ответил за Юрика Петров. – Вот женится, распишется – тогда милости просим! А так – сегодня с одной, завтра с другой… А у нас сын. Виталик. Нечего детей развращать.
– Видала, как твой муженек приглашает? – подмигнул Юрик Люсьен.
– Да это он шутит, – отмахнулась Люсьен.
– Не шучу, – твердо сказал Петров. – Когда на Анне женишься? – и строго-взыскующе взглянул на Юрика.
– Так, ладно… я пошел… Спешу, ребята… – забормотал Юрик. – Честное слово, дел невпроворот…
На прощание Люсьен троекратно расцеловалась с Юриком и вручила ему сверток с шубой:
– Пусть носит сестра на здоровье!
– Спасибо.
– Как хоть ее зовут-то?
– Кого? А-а… – сообразил Юрик. – Наталья. Ага, сестра Наталья. – Хоть тут он подколол Петрова и взглянул на него с некоторой усмешкой. Петров был непроницаем.
Зато на улице Петров высказался без обиняков:
– Ты что, идиот, другое имя придумать не мог?
– А ты что, навеки меня шубным маклером заделать хочешь? Откуда я Люсьен шубу достану?
– Да это неважно. Главное – пообещать, а там видно будет…
– Ну да, нашел дурака. Хоть бы предупредил заранее…
– Тебя предупреди – в кусты убежишь. И вообще – чего ты все время боишься?
– Врать надоело.
– Врать надоело – женись, Юрик. Семья отучает от лжи.
И ведь, главное, как говорил?! Проникновенно говорил это!
Вышел Петров вместе с Юриком, конечно, не случайно. Сейчас основное было – на почту, упаковать шубу – и чтоб ни духу о ней больше, ни слуху. Но когда они, ласково переговариваясь, подошли к почте, оказалось – она закрыта. О черт! Совсем вылетело из головы – она же до восьми вечера.
– Ладно, завтра отправишь. Вот адрес… – Петров, как ни в чем не бывало, сунул Юрику Устьянцеву бумажку.
– Да ты что, завтра?! У меня Анна дома. Что я ей про шубу скажу?
– «Анна на шее»? Откуда она взялась? Ведь не было…
– Не было. А сегодня вернулась.
– Тогда вот что. – Петров свернул на обочину дороги, поднял руку. – Быстро в «тачку» – и на Кирова, на Главпочтамт. Там до девяти, а то и до десяти. Там отправишь.
– А сам не можешь?
– А Люсьен что скажет? Куда пропали вместе?
– Ба! О жене он вспомнил…
– Ладно, не брюзжи. Держи пятерку, – Он сунул деньги Юрику в карман. Тут как раз тормознула рядом с ними машина. – Поезжай, не дури. Надо довести дело до конца.
– Всегда я за козла отпущения…
– Тебе что, в самом деле трудно? – Петров напрягся, ноздри его зло раздулись: свяжись с Юриком – всегда в последний момент норовит улизнуть.
– Да ладно, отправлю… Пошутить нельзя.
– Ну, то-то. – Петров похлопал Юрика по плечу. – Во всяком случае, спасибо, старик. За все спасибо!
– Да ладно! – Юрик Устьянцев с кислой миной сел в машину и без энтузиазма произнес: – Главпочтамт. – А когда дверь захлопнулась, добавил: – Если можно, побыстрей.
Петров, как только машина рванулась с места, помахал на прощание рукой. Он был спокоен, строен, красив. В этот момент его наверняка заприметила какая-нибудь женщина. Везет мужику, думал Юрик. Ничего особенного, а вот уродился высоким – и ты уже избранник. Проклятье…
Главпочтамт, конечно, работал. Слава богу, подумал Юрик. Вошел. Туда, сюда – десятки окон, а нужного нет. «Да у нас посылочное отделение не здесь», – объяснила одна женщина. «А где?» – насторожился Юрик. «А рядом. Как выйдете из здания, чуть пройдете, направо арка, через арку в глубину двора…» – «Понятно…» А про себя подумал: «Черт, даже здесь что-нибудь да не так… Идти куда-то… Неужто нельзя все вместе сделать? Работнички!» Вышел со своим свертком из здания. Улица кипит. Машины, прохожие. «Муравейник какой-то…» – невольно подумал Юрик. И жалко было, что так быстро вытурил его Петров из квартиры. Так сидели! Такой стол! Так хорошо с Люсьен разговаривали! И надо же – пришел: «Ты что, уходить собрался? Ах да, ты же спешишь!..» Длинная жердь! Вот бы взять да ответить: «Ну да. Спешу. Твоей девке шубу отправить надо. Она там ждет не дождется…» Так нет, пришлось встать. Идти. Он там небось сидит за столом, с Люсьен разговаривает, про себя надо мной посмеивается, армянский благодатный допивает, а я тут по подворотням ошиваюсь…»
Он и правда, когда нашел эту арку и шмыгнул в нее, почувствовал себя не совсем уверенно. Вон там, в двадцати шагах, свет, люди, машины, фары, муравейник, а здесь – темень, тишина и узенький такой, подозрительный дворик. «Что за черт! – мелькнуло у Юрика. – Может, я не туда попал?» И, как будто в подтверждение его страхов, откуда-то, непонятно откуда, вынырнули три подозрительных фигуры, у одного воротник поднят, кепочка, и вот вихляющими походками направились к Юрику.
«Так я и знал… Просто так вся эта мура не закончится. Ну, все!..»
– Ребята, – закричал он первый, – где тут посылочное отделение?
– Закурить есть?
– Не курю, ребята! – как бы весело, что ли, закричал Юрик, а у самого, почувствовал, колени задрожали. И главное – где? Да вон же в двадцати шагах – свет, люди, машины, муравейник…
– Не курит он, – хмыкнул тот, в кепочке. – Ладно, пошли.
Они прошли мимо, а Юрик стоял, крепко прижав к себе шубу, ноги у него мелко подрагивали.
Вдруг один из них обернулся – тот, в кепочке, – усмехнулся, показал ему рукой куда-то в угол двора, на разбитое крылечко:
– Вон там твое посылочное отделение! Не курит он… – И снова усмехнулся.
– Ага, – кивнул Юрик. – Спасибо, ребята… – Но веселости в голосе явно не хватало: так, пробурчал-промычал…
А поднялся на крыльцо, открыл дверь – о боже! Огромный зал, свет, люди… Что за черт, какие контрасты! И даже сам себе поверить боялся – неужто только что будто в преисподней побывал? Страх? Но откуда такой страх? Противен стал сам себе…
Устьянцев подошел к одному из окошек.
– Девушка, пальто можно отправить?
– Можно, – ответила девушка. – Вон бланк, заполняйте.
Юрик облегченно вздохнул. Можно! Он был уверен: ну, сейчас скажут – нельзя! Катись отсюда со своей шубой…
– Вы будете последняя? – спросил он у дородной, брезгливо на него взглянувшей женщины.
– Я крайняя буду… – И так это насмешливо сложила губки.
– Я за вами. – «Крайняя она… Дура ты, вот ты кто – дура крайняя!..»
Юрик Устьянцев отошел в сторону, достал бумажку с адресом, терпеливо заполнил десятки граф и пунктов. Заполнил, встал в очередь. Стоял, терпеливо вынося духоту, толкучку. Когда подошла его очередь, подал женщине бланк, положил на край шубу.
– А вы что? – спросила женщина устало. Что? – не понял Устьянцев.
– Почему шубу не обшили?
– Чем? – удивился Юрик.
– Вы что, молодой человек, только что родились на свет? Ну чем – материалом, простыней, наволочкой…
– Да нет у меня ничего. Я думал, у вас можно.
– Вообще-то можно… – смилостивилась, как показалось Юрику, женщина. – Только на сегодня у нас материал закончился. Опоздали, молодой человек.
– Да, но как же, – забормотал Юрик. – Мне обязательно надо… Куда я с шубой? Мне во что бы то ни стало надо!
– Сейчас, подождите. – Женщина подошла к широкому раструбу окна, крикнула: – Нюра! Нюра!
– Ой! – ответил из дальнего далека глухой голос.
– Нюра, у тебя наволочки не найдется? Понимаешь, молодой человек тут один…
– Ой, Игнатьевна, веришь, ни одной не осталось! И идут, и идут сегодня… Ни одной!
– Слышали? – устало спросила женщина у Устьянцева. – Ничем не могу помочь. Приходите завтра.
– Завтра я не могу.
– Ну, я не знаю, молодой человек. Вы задерживаете очередь.
– Но у вас должен быть упаковочный материал! Обязан быть! – Юрик и сам не знал, что голос у него может быть таким тонким и требовательным.
– Да, должен быть. И был. Но закончился, – терпеливо проговорила женщина. – Проходите, не мешайте работать…
Что было делать?
Юрик в бессилии сел на ближайший стул.
Женщина, которая стояла в очереди перед Юриком, уходя из зала, обсмотрела его еще раз с ног до головы с презрением. С презреньем? Но за что?!
Он сидел на стуле совершенно опустошенный.
Посидел, забрал шубу и вышел вон.
Крыльцо. Темный двор. Арка. И светлое пятно жизни – там, за аркой. А здесь… Что с ним? Почему двор этот? Шуба? Какая-то очередь?
Поплелся через двор. Ну, конечно, вон и трое те. У арки. Юрик усмехнулся.
– Эй ты, так ты куришь или нет? – небрежно спросил у него все тот же, с поднятым воротником, в кепочке.
– Ну, чего надо?! – заорал Юрик Устьянцев на ноте истерики. – Говорил же вам – не курю!
Двое – за спиной у третьего – озадаченно переглянулись. А там, за аркой, светлым окном светилась жизнь, горели огни, мчались машины, торопились люди…
– Выпить хочешь? – Вот такой был Юрику Устьянцеву следующий испытательный вопрос.
– Нет. Не хочу, – набычившись, ответил Юрик. («Может, бросить им ее, вот эту шубу? Нате, подавитесь!..»)
– Тогда дай рубль! – сказали Юрику.
– Рубль? – Устьянцев усмехнулся. – Пожалуйста! – Он порылся в кармане, достал металлический рубль.
– Молодец, не жадный. И правильно делаешь – бережешь свое здоровье. Проходи.
– Все? – спросил Юрик.
– Все, – сказали ему.
И Устьянцев пошел. Сколько он шел? Да рядом все было, вот и улица, центр города, центр столицы, главпочтамт, Юрик оглянулся. Что такое? Вон арка. Вон двор. А было ли все, что было? Не померещилось ли? Столько вокруг лилось света, мельница людей, ярое шуршание шин, гул, кипение страстей, взгляды, женщины… о боже! Вдруг подумалось: а не так ли сходят с ума? Он помотал головой: б-р-р!.. Что такое? Шуба в руках. Шуба значит, все было. Иди, Юрик. Шагай в жизнь.
Он поднял руку. Одно за другим мчались мимо такси. И все – с зелеными огоньками. Что они? Одно за другим. Мимо. Мимо.
«Ладно. Я подожду. Ничего», – решил Юрик твердо. Он не мог представить сейчас, что поедет на метро.
Наконец остановился частник. Юрик назвал адрес.
– Пятерка?
– Идет, – согласился Юрик. Ему было все равно.
Ехали без единого слова. Юрик смотрел вперед. Если бы шофер внимательно взглянул на пассажира, он бы сразу понял: это не простой человек, это Наполеон. Он едет сражаться и побеждать. К тому же, вспомнил бы шофер, он и роста небольшого… А все-таки что это с парнем?
Юрик приехал домой. Открыл дверь своим ключом.
– Что с тобой? – испуганно прошептала Анна, обхватив лицо руками.
Он огляделся по сторонам: квартира блистала чистотой. Пол сверкал. Зеркало как глянец. Юрик присел на трельяж, крепко держа в руках шубу.
– Что это? – спросила Анна.
– Это? – Он пожал плечом. Он был хмурый, сосредоточенный. – Это шуба.
– Какая шуба?
– Шуба любовницы Петрова.
Анна смотрела на него во все глаза:
– Что с тобой?
– А что со мной?
– Ты посмотри на себя. О какой любовнице Петрова ты говоришь?
– Тебе что – имя, фамилию, адрес?
– Да ничего мне не надо…
– Завтра отошлю эту проклятую шубу. Послушай, – спросил он у нее, – я тебе покупал когда-нибудь шубу?
– Нет, – отрицательно покачала она головой.
– Я куплю тебе шубу. – Он видел, она ничего не понимала, у нее были расширенные, испуганные глаза. Он почувствовал: вот сейчас, сию минуту он готов сказать ей: «Анна, выходи за меня замуж!»
Вот только скажет ли?!
II. ЯРОСЛАВСКИЕ СТРАДАНИЯ
В Ярославль Петров приехал в командировку.
Из окна гостиницы, в которой он остановился, был виден знаменитый Театр имени Волкова. И сам Волков, российский актер, стоял рядом с гостиницей. Естественно, не живой – в камне. Была середина осени; у подножия памятника всегда, в любое время дня и ночи, алели и краснели розы с гвоздиками: по всему чувствовалось, горожане искренне чтили память прославленного земляка. Перед театром, перед памятником, перед гостиницей раскинулась просторная площадь, которая отчего-то воспринималась булыжной, хотя была обычной, асфальтированной. А булыжной она воспринималась по ассоциации – все вокруг отдавало стариной, древностью; даже кинотеатр – напротив гостиницы – с бесконечными афишами современной киногалиматьи – и тот был архитектурно стар, в нем прежде наверняка было какое-нибудь Благородное собрание, купеческий клуб или что-нибудь в этом роде; не говоря уже о старинном парке, который простерся от площади во многие стороны; не говоря о древних строениях, с красивыми архитектурными излишествами, где нынче расположился городской базар; тем более не говоря о низких, не более двух этажей, каменных домах, с дверями, зовущими то вниз, в подвалы, то вверх, по всевозможным витым лестницам, явное обиталище бывших ярославских купцов, торговцев, служащих разного ранга – и где нынче уютно прижились разные кафе, закусочные, ателье и магазины.
В общем, гостиница, где устроился Петров, находилась в прекрасном месте – и по своему расположению, и по тому обзору, который открывался из окна на городские архитектурные пейзажи.
А Волга неподалеку? А прекрасные ажурные громады мостов? А затейливые пристани? А неприступные стены Спасо-Преображенского монастыря? А сам монастырь, весь его мощный, шестнадцатого века, архитектурный ансамбль? Нет, что ни говори, устроился Петров в Ярославле превосходно.
Вот и звонок, который раздался в номере Петрова, был ласково вежлив, предупредителен, именно на этот счет:
– Как устроились, Владислав Юрьевич?
– Превосходно, – искренне, бодрым тоном ответил Петров. – Просто отлично.
– Можно за вами заезжать?
– Да, пожалуйста.
Через десять минут перед входом в гостиницу с мягким шипом остановилась черная «Волга». Моложавая женщина, в узко обтягивающей бедра юбке, в таком же жакете, который покроем своим подчеркивал стройность, изящность и деловитость хозяйки, вышла из машины (Петров видел все это в окно) и взглянула наверх, как бы решая: подниматься или подождать товарища Петрова здесь, внизу? Петров решил не утруждать Елену Васильевну, накинул пиджак, подхватил «дипломат» и вышел из номера. Где-то между первым и вторым этажом они встретились с Еленой Васильевной на лестнице, улыбнулись друг другу – Петров открыто, искренне, Елена Васильевна – приветливо, но несколько официально, конечно.
