Текст книги "Люблю и ненавижу"
Автор книги: Георгий Баженов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 40 страниц)
И Алеша с Надей тоже засмеялись.
– Вода вон у вас вовсю бежит, – сказал какой-то мужчина, проходивший мимо.
Вода бежала…
– Ну, счастливо оставаться! – сказал Алеша.
– Приезжайте еще в Казань-то. Поговорим. Вон и сынишка у меня бежит…
– Не-ет! – засмеялись они в ответ, как будто в самом деле никогда не будут больше ехать через Казань.
– Эх, жалко… Сережа, Сергей! – закричала она сыну.
– Чего? Иду же…
– Так что, – развела женщина руками, – до свиданьица! Дай вам бог… Сделал, что говорила-то? – без перехода обратилась она к сыну.
– Спешил и падал! – пробурчал сын.
Они поднялись в вагон, потому что протренькали уже «отход», постояли в тамбуре, поезд тронулся, проводница помахала флажком, дверь захлопнулась. Красная Казань поплыла от них. Постояв и наулыбавшись, они чуть было не взялись за руки, чтобы идти к себе. А когда открыли дверь в купе, там двое те сидят, улыбаются им встречно.
– Это не совпадение, – сказал в черной рубашке. – Это судьба. Рок. Знамение.
– Перст, – добавил второй и пригласил: – Проходите же.
Но не то было удивительным (или странным), что пришлось ехать в одном купе, а что разговор у них с Надей получался очень даже запросто. Они доказывали, что все, что она думает и говорит, ерунда и чепуха, а то, что делают они, наполнено хоть и небольшим, но конкретным смыслом. Но ведь смысл заключается в познании сути человека, говорила Надя, а прогресс всего лишь движение форм жизни, никак не определяющее жизнь как таковую. С чем вас и поздравляем, загадочно улыбались пышные усы. Это мы, значит, кто ракеты строит, которые, знаете, в космос запускают, мы, выходит, ничего не значим (учились они в Казанском авиационном институте), а вот вы, всякие такие, кто пишет и изучает писанину, вы, конечно… Современная литература меня не интересует, горячилась Надя, то есть да, есть и это, но… Вот древняя греческая литература или римская! Мифология! Где все – в абстрактно-обобщенной форме уже сказано о человеке: и как живет, и как любит, и как понимает жизнь… где все давным-давно уже есть и о нас самих… это, знаете, ребята, это да! (Надя только что поступила на филфак Московского университета.) Или вот еще что, вот что…
– Вот что особенно, – сказала Надя, – меня волнует, это один миф… Знаете «Похищение Европы»?.. Как-то отчетливо я представляю, как Зевс, этот великий бог, вдруг превращается в быка и похищает Европу, и они плывут, а потом летят туда куда-то в небеса… Дух захватывает! У Серова еще есть такая картина: бык, Европа, дельфин тут, справа, и море… это ведь любовь! И какая любовь! Я все представляю, – вот я была бы на месте Европы… Как я всегда мечтаю об этом!
– Штучки это все, романтически-девические бредни. Это же просто по мужику тоска, просто-напросто… А подъедь я к тебе, так ты Зевса не увидишь, по морде съездишь или того хуже – плакать начнешь…
– Так ведь ты, – горячо возразила Надя, – ты, Володя (так его звали, парня в черной рубашке), ты ужасно, ужасно маленький!
– Я – маленький?
– Ты, кто же еще.
– Я, значит, маленький, а Зевс большой?
– Он большой!
– Он так себе большой, – сказал Володя, – а я зато духом агромадный.
Все рассмеялись, и только тут Надя заметила, что Алеша-то не смеется, и не разговаривает, и не шутит, а молчит, с обиженным выражением на лице.
– Алеша…
Она наклонилась к нему, вырвала из блокнотика листок, написала на нем что-то. Алеша взял, но читал как бы нехотя, скосив лишь глаза. Прочитал, посидел немного для видимости, а потом сказал: «Так что вот…» – и вышел из купе.
Он стоял в тамбуре и ждал Надю. Ведь она написала: «Подожди меня в тамбуре…» И как только кто-нибудь входил, хлопал дверью, Алеша подавался вперед, думая: она! – но это были все другие люди, совсем чужие. Да закурить бы сейчас…
– Курите?
– Нет, – машинально ответил Алеша, хотя вдруг почувствовал что-то похожее на желание закурить.
Когда он вернулся в купе, открыл дверь, его будто обжег общий веселый, заразительный смех; «Я-то т а м, а они здесь…» – мелькнуло у Алеши; он присел с краю, прислушался… Они продолжали смеяться, лишь мельком взглянув на него, она тоже только мельком бросила на него взгляд: как будто и не помнила его уже. «Почему же с ними?» – опять мелькнуло у него – обычная мысль ревности…
– …но он-то, он что ответил? – смеялась Надя.
– Он, он… – от смеха Алеша (второй Алеша – с пышными усами) выговаривал слова с трудом, – он… вот такой… кулак под нос… а потом… взял… поднял… и… хотел… в… кипящий котел…
– В кипящий котел? – продолжая по инерции смеяться, ужаснулась Надя.
– Ну, где сталь варится… мульды заливать…
– И? – Смеха уже не было.
– Я тут рядом оказался, толкнуло меня, схватил лом да по рукам ему… как плети сразу. Спас начальничку жизнь…
Алеше как-то не по себе было, потому что он не понимал ничего, поднялся и хотел уже выйти, но его остановил вопрос:
– Пойдешь с нами?
Он посмотрел на Надю, но не увидел в ее глазах ни раскаяния, ни воспоминания, что она назначила свидание, а сама не пришла.
– Мальчики в вагон-ресторан приглашают, – добавила она.
«В ресторан, – подумал Алеша. – Надо же…»
Но пока он стоял и думал, все уже поднялись и начали выходить из купе. Последней выходила Надя, незаметным движением она вложила свою ладонь в ладонь Алеши, сказала:
– Пошли.
Глаза их встретились. В этот миг, в этот краткий миг, не тогда, когда их глаза встретились, а когда она так доверчиво, мягко, нежно коснулась его, он почувствовал вдруг глубокую обиду.
Он довольно резко отстранил руку, она не поняла ничего и спросила:
– Почему? – когда он ответил:
– Нет.
Она уже вышла из купе. «С ними вот иди, подумал он. – Иди, иди…» – и ответил грубо:
– Не хочется.
Теперь, взглянув на него внимательно, она поняла, что не потому, что не хочется, а потому, что сердится.
И тут она почему-то рассмеялась, но он этого смеха не понял; дверь тем временем захлопнулась.
Он постоял у двери, совсем близко от нее, чуть не носом уткнувшись в зеркало, и видел там себя, но так близко, что не воспринимал себя. Потом все прошло, это вот зеркало, это вот он, стоит, зеркало отражает. Он сел к окну, чувствуя странность своего положения, хотя, казалось бы, что тут было странного? А было это ощущение оттого, что он не мог заставить себя не думать о ней. Даже не вообще о ней, а о том, что она там, с другими, не с ним; может, ей там весело, хорошо, приятно? И начал вспоминать, ведь это тогда, когда она рассказывала ему о себе, когда общее его состояние было: что он не вспоминает, не восстанавливает, а обретает мечту – это ведь тогда она как-то по-особенному смотрела на него, и он видел этот ее взгляд, ее глаза, губы, ресницы, волосы и слушал ее, конечно, тоже, только не запомнилось ничего из ее слов: так бывает, когда говорят о знакомом, близком. И позже у него была как будто вполне обоснованная уверенность, что им уже не нужно что-то изобретать или притворяться друг перед другом, чтобы быть близкими, – они были уже близки, но, как видно теперь, близки они не были. Вероятно, это был обман – обычный во встречах людей обман, на который идут и о котором мечтают, даже не осознавая того: обман этот есть ожидание родного существа.
Потом Алеша опомнился: услышал перестук колес, понял, что едет, вспомнил, куда и откуда едет… И тут дверь распахнулась, вбежал странный человек, взъерошенный, размахивая руками, подскочил к Алеше и, замахнувшись, закричал:
– Так она это к тебе? Ничтожество?!
Алеша хоть и растерялся, но успел сообразить, что сейчас получит оплеуху, привстал и пихнул человека в грудь. Тот, выпучив от неожиданного удара глаза, словно бы споткнулся, взмахнул вхолостую руками и полетел назад. Стукнулся незнакомец не сильно, но чувствительно – затылком о зеркало, от боли зажмурив глаза, и начал медленно оседать на пол. «Зеркало хоть не разбил…» – мелькнуло у Алеши.
– Ты что, – выдохнул Алеша, – спятил? Вот так шарики работают, а?!
Человек неопределенно сморщился, хотел махнуть рукой, но лишь повел ею – вялым, усталым движением.
– Точно спятил, – сказал Алеша.
Тот наконец поднялся, постоял, посмотрел, потрогал затылок рукой (Алеша внимательно наблюдал за ним), усмехнулся, повернулся, открыл дверь, но что-то замешкался. Лениво, с чувством брезгливости повернул голову в сторону Алеши, при этом было видно, как закрылся – устало и медленно – правый его глаз, и сказал-вздохнул:
– Дрянь вы все! – и вышел.
И чувство тревоги, которое было в Алеше, еще больше разрослось от этих слов. Странно-то оно странно все, но что-нибудь да это значит?
«А впрочем, – сказал себе, – все это ерунда». Он поднялся, открыл двери и пошел в вагон-ресторан.
– А вот и он! Легок на помине!
Но на приветствие и на призывные помахивания рукой – присаживаться с ними – Алеша не ответил, быстро сел за ближайший стол, отвернулся и подумал: «Да-а…» За столом, где сидели о н и, раздался взрыв смеха; ему показалось, что смех этот на его счет, и он почувствовал, как краснеет напрягшейся шеей. «Алеша! Алеша!..» – звала его Надя сквозь смех. «Как же», – подумал он, и в это время его коснулась мягкая, нежная рука Нади.
– Алешенька, – сказала она, будто давным-давно звала его так. – Алешенька, – повторила она, стоя рядом, напротив, глядя прямо ему в глаза, – ты не обижайся… Это я тебе нарочно про тамбур написала. Чтоб расшевелить тебя, чтоб смеялся вместе с нами. Ты ждал?..
«Вот так тебе, так…» – подумал он о себе с раздражением, близким к злорадству.
Потом, конечно, он сидел рядом с ними, выпил вина, и видел особенный блеск ее глаз, и думал: она пьяна, но это не мучило его, он думал: «Сам я пьян». И когда Володя что-то сказал, а друг его Алеша подхватил реплику, то все разом рассмеялись, и тогда Алеша посмотрел на всех удивленным взглядом, понял, о ком идет речь, и сказал:
– Да, был какой-то… у него того, кажется…
Тут совсем развеселый смех полетел по ресторану, Алеша – пышные усы повторял: «…какой-то, какой-то!..»
– Он тут… этот какой-то: «жена целый день где-то… дрянь… наверняка с хахалем… дрянь…»
– А я, – подхватил Володя, – спрашиваю: такая-то вот, что ли? «Видел ее, видел?» – закричал он, а пьяный он был в дребадан, орет: «Где? Где?!» Отвечаю:
«Такой-то вагон знаешь?»
«Та-ак!..»
«Такое-то купе найдешь?»
«Та-ак!..»
«Ну и дуй… Не ушла еще, то там. Там вот этот… ты то есть (кивок на Алешу)… правда, боксер-разрядник…»
– Все равно побежал, – усмехнулся Алеша – пышные усы. – Потому что – что? Потому что любовь… Прибегал драться?
Алеша подумал-подумал, что ответить, и сказал:
– Или сволочи вы… – И, помолчав, добавил: – Или кретины.
– Нет, – возразил Володя, – мы не сволочи. И мы не кретины. Мы шутить изволили…
– И потом, – добавил второй, – мы же вот не бьем тебе морду за такие слова?
– Ребята, ребята! – нервно-взволнованно засмеялась Надя.
– Потому что, – продолжал Володя, – зачем же нам бить ему морду? – А обращался он исключительно к своему другу. – Так, Алеша?
– Но вообще-то, подхватил тот, – дуракам морду бьют.
– И грубиянам невоспитанным тоже! – в тон продолжал Володя.
Тут Надя, словно кто-то ей нечаянно шепнул-подсказал, поднялась с места, наклонилась над столом и, опалив Алешу дыханием, дважды поцеловала его в одну и в другую щеки.
Мгновение стояла тишина.
– Вот это, – сказал наконец, поморщившись, Володя, – это, конечно, вариант другой… Это надо ценить, мальчик! – Он словно упрекал Алешу. – Потому что – что? Потому что это…
– Это, конечно, да… – подтвердил второй, – это тебя спасает… Тут понимать надо.
И потом, уже в купе, особенно если выходила куда-нибудь Надя, они смотрели на него насмешливо, как на ничтожество, но не трогали и не запугивали его, а лишь разговаривали между собой:
– Ведь он, как думаешь, наверняка к жене едет?
– Или от жены…
– И у него, наверное, детишки есть. Детки…
– Да, и много их, конечно, деток… Взгляни-ка на него!
– Да, здоров, гигант… Какие плечи! Какой торс!
– А взгляд какой!
– А кулачки!
– А все равно…
– Чего?
– …хоть и отец…
– Чего?
– …хоть и глава…
– Наверняка…
– …не может ведь без шлюх.
И как только проехали Красноуфимск, Надя начала собирать свои вещи и собирала как-то беспорядочно, комканно. Или неожиданно прекращала все, садилась за столик и смотрела в окно. Там, за окном, вечер обволакивался сумеречным туманом.
– Рановато, – усмехнулся Володя, обратившись к Наде.
Она быстро оглянулась, посмотрела на него внимательно; Володя – черная рубашка усмехнулся ей в глаза.
– Да мальчики! – выдохнула Надя. – Да выйдите же на минутку, как вы не понимаете?
– Нам? – показал Володя на себя и Алешу – пышные усы.
Надя вспыхнула (не ожидала, что т а к ее поймут).
– Всем! Всем!.. Вот так, так… – приговаривала она, выпроваживая всех из купе. – Какие догадливые, какие послушные…
Алеша направился в одну сторону, а те в другую, но Володя остановился, крикнул Алеше вслед:
– Только, мальчик, не вздумай юркнуть к ней!
– Потому что, – подхватил второй, – хоть ты и гигант, а все таки смотри…
– Во-во…
«Вам я уже все сказал…» – подумалось Алеше.
Он стоял в тамбуре долго, были какие-то краткие остановки, оставались позади вначале редкие, а затем частые и беспорядочные пригородные постройки. Свердловск приближался. Как раз когда Алеша очнулся, словно бы вышел из забытья, была какая-то остановка – буквально на миг, и тут же, как бы оттолкнувшись от земли, поезд тронулся, на окно наплыла вывеска – «Шарташ», у Алеши радостно кольнуло сердце: «Уже Шарташ…» Внизу, на параллельных путях, стояла Надя, держа в одной руке плащ, а в другой чемодан. Вагон прокатился мимо, Алеша глядел на фонарь, на тусклый его желтый свет, и тут снова начались серые деревянные домики, изредка мелькали – как бы внахлест – двухэтажные, вроде теремка, каменные дома; Свердловск был близок.
«То есть как Надя?» – наконец пронзило его.
«Как Надя?!»
Он оглянулся, думая: она стоит сзади, и это была лишь ее тень на окне, а не сама она – там, на путях, внизу, на земле. Но Нади здесь не было. Он резко повернулся, прижал лицо к стеклу, но ни станции, ни Нади уже не было видно. А поезд уходил все дальше и дальше…
«Да, может, показалось только? – подумал Алеша. – Конечно, показалось! Чего бы ей здесь выходить? Зачем здесь?» – так думал он, спеша по коридору, отталкивая пассажиров. Поезд уже вошел в город, внизу, по шоссе, мчались машины, ползли трамваи, вот наплыла улица Ленина, главная улица Свердловска…
За широко распахнутой дверью купе Нади не было. Лишь два других чужих лица смотрели на него в упор и с любопытством.
– А птичка тю-тю… – усмехнулся Володя.
Алеша шагнул внутрь, сел на скамью, сказал (для себя):
– Да ведь я видел…
– Вот даже как!
Алеша посидел, помолчал, как будто о чем-то думая, спросил:
– И она ничего не сказала?
– Ничего.
Он начал думать, почему же она ничего не сказала, не передала для него, почему хотя бы не подошла к нему, не сказала: «До свидания»? Он теперь особенно остро помнил ее горячее дыхание, ее поцелуй, легкое, нежное прикосновение руки, блеск ее глаз… Ведь она защитила его там в ресторане, она спасла его – но зачем же, почему? – если теперь ушла, вышла, исчезла, ничего не сказав, не попрощавшись… И он? Почему он не подумал, что ведь она могла сойти где-нибудь раньше, еще до Свердловска? И вспомнил теперь, что никакой остановки уже не должно было быть вплоть до конечной, и в нем поэтому жила тайная надежда (почти уверенность), что в Свердловске наконец они останутся одни… Одни! Какие мечты, какая наивность! Навыдумывал, навоображал, а она, лишь только представилась возможность убежать – от него ли, от них, не все ли теперь равно?! – она тут же и убежала, сошла на Шарташе, где и поезд-то остановился на миг, на один миг, – и то, наверное, случайно, нежданно! Так ведь она-то, подумалось ему, может, даже знала об этой случайности, предвидела ее, приберегала ее, чтобы вот так вот исчезнуть: была – и не была, чтобы навсегда, насовсем. И вдруг, словно озаренный, Алеша воскликнул:
– Да врете вы! – И дальше уже выдохнул с облегчением: – Врете, что ничего не сказала! Не может быть!..
Он посмотрел сюда, посмотрел туда, а в купе никого уже не было. Алеша удивился, оглянулся: нет, никого не было в самом деле. Странно! Секундой-двумя позже он наконец осознал: поезд-то стоит на перроне. И стоял, как заподозрил Алеша, немало времени, потому что в вагоне было тихо, удивительно тихо и пусто. Алеша поднял глаза – прямо перед окном высилось пепельно-серое здание вокзала. Свердловск! Уже Свердловск… Утомленный – утомление навалилось в секунду, – Алеша поднялся, выглянул в коридор.
– Долго вы там будете возиться?! – крикнула ему зло проводница.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Порой Алеша перехватывал взгляд матери: она смотрела на него с жалостью, состраданием; при этом стояла в стороне, опустив руки, склонив в задумчивости голову. Глаза их встречались, мать начинала суетиться, и все у нее получалось как-то невпопад. Но иногда, словно желая что-то переломить в нем, все еще не веря, что сын мог так сильно измениться со времени их последней встречи, мать вдруг начинала о чем-нибудь весело говорить, но так же резко прекращала разговор не умела фальшивить. Про себя она была твердо уверена, что у Алеши неприятности с женой, – ее она видела лишь однажды, на свадьбе, – и иногда заводила разговор о Наташе, но Алеше говорить об этом было явно неприятно; все это ставило мать в тупик.
– Мама!.. – только и говорил Алеша раздраженно.
– Ну что ты все «мама», «мама»… – обиженно вздыхала мать, – Нельзя же так, Алешенька… Ты всегда со мной мало разговаривал… но сейчас! Поверь, я знаю это по собственному опыту, тебе нужно рассказать…
– Что рассказать?
– Что тебя мучит, тревожит.
– Да ничего меня не мучит!
– Но ведь я вижу!
– Мама!.. – Это звучало так, будто он хотел сказать: «Ну кому какое дело, что меня мучит?!»
Тут в дом ввалились друзья Шурки (тащили всякий хлам: компания была помешана на мопедах, целыми днями возилась с запасными частями, гайками, ключами и т. п.). Алеша воспользовался моментом, поднялся и пошел к старому своему другу Гере Викторову. Во дворе, жалобно-счастливо визжа, загремел цепью Рекс. Алеша постоял, потеребил пса, сказал: «Рекс ты Рекс…» и вышел за ворота. Это была родная улица – тихая, маленькая, уютная, вся в садах. На крыльце у Геры он столкнулся с неизвестными ему мужчиной и женщиной – они выходили из дому. Алеша поздоровался, мужчина с женщиной ответили на приветствие и поспешно вышли со двора. Гера сидел в большой комнате, в углу, на тахте; на огромном, как показалось Алеше, круглом столе посредине комнаты небрежно и рыхло был рассыпан ворох разноцветных бумаг. Их было так много и так они в самом деле были небрежно раскиданы по столу, что Алеша не сразу и понял – это деньги. Здесь были рубли, трешки, пятерки, десятки, двадцатипятирублевки – лилово-коричнево-сине-зелено-красный «букет».
– Решил продать все-таки? – спросил Алеша: он знал – Гера задумал продать свою машину.
– Продаю.
– Огромные денежки…
– Пока четыре тысячи.
– Еще принесут?
– Принесут, много принесут. Ну-ка, Алеша, повороши их. Вот та-ак… – Гера ухмыльнулся. – Ну как?
– Поворошил.
– Поворошил… Чувствуешь что-нибудь?
– Чувствую. Чужое.
– Как будто награбленное?
– Нет, чужое. Не мое.
– Приятно?
Да брось ты об этом!
– А ты все о Наде тоскуешь? Послушай, – Гера поднялся с тахты, сгреб деньги в ящик буфета, – все они похожи. Одинаково предают…
– Ты лучше про себя расскажи! Как соседку в кустах зажимал! В комнату влетела Людмила, в халате, с мыльной пеной на обнаженных руках. – «Белочки» килограмм ей обещал! Уж совсем совесть потерял! Я-то, дура, целый год его ждала, думала, приедет, справедливый да хороший… Кобель несчастный!
– Чем кричать, поздоровалась бы лучше, – буркнул Гера.
– Здравствуйте! – фальшиво-вежливо всплеснула Людмила руками в сторону Алеши. – Ничего, Лешка как-нибудь и так перебьется. Может, поймет, простит бабу глупую… Мы ведь в институтах не учимся, манерам не обучены…
В проеме двери, кивнув Алеше, показалась и тут же скрылась Герина мать. Людмила вышла.
– Слушай, – сказал Алеша, – у тебя есть Энгельс «Происхождение семьи, частной собственности и государства»?
– Это что, шутки?
– Да нет… Я прочитать хочу, вспомнить там одно место. У тебя же было.
Гера порылся в книжном шкафу, сказал:
– Пойдем посидим в кафе? – и подал книжку.
…В кафе к ним подошла официантка, ставшая за последнее время хорошей знакомой.
– Я потому люблю это кафе… – начал Гера. – Знаешь, почему?
– Почему?
– Потому, что оно у нас единственное.
– Скоро еще построят.
– А мы пока здесь посидим.
Сидели и пили вино. Алеша читал, Гера что-то говорил. Он был в синей своей куртке и в синих, почти голубых очках:
– Ненавижу любовь. Любят как собственность, как стул, стол. Ломают как хотят. Ненавижу, кто нас любит. Ненавижу. – И еще говорил, но Алеша не слушал, только официантка иногда странно улыбалась, слыша непривычные слова о любви.
Алеша иногда прочитывал вслух какой-нибудь абзац.
– Это все правда, правду Энгельс пишет! – подхватывал Гера.
– Вижу я ее. Все время… – говорил неожиданно Алеша. – Не может быть, чтобы это так просто было…
– Вот уедем в Москву, сяду и там начну писать про одну взрослую дубину, про друга моего Алешку… Как он, этот дубина, встретил девчонку и влюбился. Уж постараюсь написать, чтобы было понятно, что ты дубина, потом придешь ко мне и будешь жать руку, скажешь: «Спасибо, друг!»
– И скажу: «Дурак ты был и дураком остался!» Лучше поедем сейчас в Свердловск, ведь она там, там ходит, живет, там она, понимаешь?
– А может, и не там вовсе?
– Поедем. В последний раз. Продашь «Москвич» – не съездить больше! Обшарим весь Свердловск, закоулки все, переулки, не может быть, чтобы не встретили…
– Остановят где-нибудь, права отберут. Пьяный я…
– Ты не пьян, Гера, ты трезв как никогда. Ты должен сейчас посадить меня в машину, и мы поедем в Свердловск. Мы будем искать там Надю и там найдем ее.
– Ну ладно, согласен. Уговорил. Уломал. Поехали в Свердловск!..
Они вернулись домой, Гера открыл ворота и выехал на машине.
– Опять кататься? – Людмила выбежала на крыльцо с зажатым в правой руке детским платьицем. – А с дочерью кто будет сидеть? Пушкин?
– Пушкин.
В окно, качая головой, смотрела Герина мать.
Они выехали из поселка на городскую дорогу, это была отличная, новая, бетонированная дорога, и Гера на большой скорости повел машину вперед. Вокруг была осень, Алеша смотрел в окно… Едут в Свердловск по той самой дороге, по которой, потеряв Надю, приехал Алеша домой, ехал долго, бесконечно, в тряском автобусе, у окна, на заднем сиденье, рядом с каким-то пьяницей, который что-то говорил и говорил… И сколько бы потом ни возвращался Алеша в Свердловск, сколько бы ни ездили и ни искали Надю на улицах, по всему большому и широкому городу, встретить Надю нигде не могли… Навстречу мчались грузовые автобусы, легковые. Огромный поток машин… Достаточно легкого поворота руля… Но почему думается об этом? Алеша отворачивался к окну.
– Ты почему Людмиле хамишь? – спросил Алеша.
– Не твое дело, – буркнул Гера.
– А все-таки?
– Кажется, мы поехали искать Надю?
– Надю.
– А в Москве у тебя, между прочим, Наташа.
– Очень ты умный молодой человек. Останови-ка машину…
Встали у обочины. Алеша вышел, Гера не оборачиваясь, сложив руки на руль, следил за ним в зеркальце. Алеша сбегал в ельничек.
– Знаешь, что я подумал?
Они вновь ехали.
– Знаю, – ответил Алеша.
– Что ты обиделся и хотел вернуться.
– Ты бы все-таки не хамил жене. Она у тебя золотая.
– Слушай, скажи честно, целовались вы с ней в школе?
– Целовались.
– Ты ее не поэтому теперь жалеешь?
– Если бы не ты… тогда, после школы… я бы женился на ней. Познакомил вас на собственную шею. – Алеша рассмеялся.
– А если бы я теперь разошелся с ней?
– Во-первых, ты не разойдешься, во-вторых, у меня есть жена, а в третьих, мы едем искать Надю…
– Вот о такой дряни, как ты, и нужно писать обличительные романы…
Они объездили весь город – от Вторчермета до Уралмаша, от ВИЗа до ВТУЗ-городка, от Химмаша до Шарташа, но Нади, конечно, не встретили. Поехали к другу детства Витьке Конюхову, студенту-философу, на Широкую Речку; попали на свадьбу, женился его двоюродный брат. Выбрали момент, отделились от всех, закрылись втроем в комнате. В окно было видно, как около «Москвича» толпилась ребятня.
– Да это заложено в природе человека, в его, так сказать, естественной субстанции, – горячился друг. – От природы мы получаем право на абсолютное наслаждение, а от общества – ограниченное. Я люблю другую женщину, жена любит другого мужчину, и очень хорошо, очень правильно.
– А все-таки это подло – изменять друг другу, – ворчал Гера.
– А лгать против своей сущности не подло?!
– Если б знать эту сущность. Для тебя она в одном, для меня в другом.
– Да мы сами страдаем от собственных измен, – сказал Алеша. – И это – человеческое чувство. И раскаяние – тоже. Если просто случка, без всяких угрызений совести, то чего уж там говорить… Оправдание человеку – любовь. Любишь – все можно…
– Как узнать-то, люблю или не люблю? – Гера качал головой. – Да и все равно подло все это.
– Вот слушай… – Алеша начал читать Энгельса. – Черным по белому: раз любишь – не только естественно, но и нравственно, и справедливо, и хорошо, и нужно – любить.
– Да ведь это, – спорил Гера, – это все внешнее что-то, а чувства куда девать? Это легко – понимать, что вот любовь – значит, и правда. Ну, а если меня любят еще, а я полюбил другую и изменяю уже, то легче, что ли, что мы свои подлости по любви делаем? Уж тогда лучше замуж не выходить, не жениться!
– Из этого святоши, – закричал друг, – распутник отменный выйдет, плюнет скоро на все!
– Не выйдет, – не соглашался Гера.
– Посмотрим.
– И еще, – сказал Алеша, – если смерть все время помнить, то тогда и плевать как будто на все. Но в том-то и дело, что человек живет с каким-то диким ощущением, будто он вечен: был вчера, есть сегодня, буду завтра… А что его не было когда-то и что не будет скоро, это очень смутное, неправдоподобное ощущение, человек его преодолевает потому, что дело человека – жизнь. И чтобы жить, необходимо равновесие внутри человека: я смертен, но внутреннее равновесие (соответствие мысли о жизни и дела жизни) есть первая необходимость, раз уж мы живем. Нужно смело взглянуть на жизнь: что есть ложь, а что правда, второй жизни жить правильно не будет. Любить естественно – но любить! – и мы должны любить. И это правда. И жизнь свою надо устраивать по любви, как по истине…
– И в таком духе, – подхватил Гера, – можно болтать до бесконечности. В общем я вас, субчиков, поздравляю, потому что оба вы одного поля ягодки. Один, правда, похлеще, а другой похитрее. Посмотрим, что из вас дальше получится. По мне, так все равно подло все то, что подло, хоть вы тут тресните!
Возвращались домой… Около коллективных садов остановили машину, сели в траву. Садилось солнце…
– Почему-то она все время о Зевсе говорила… Мифологией бредила.
– Во-во, о Зевсе! О Зевсе, видите ли! – усмехнулся Гера. – Надо же!..
Алеша вздохнул.
– Может, на рыбалку пойдем? – сказал он.
– На рыбалку? – Гера посмотрел на солнце, на небо. – Закат красный. Ночь холодная будет.
– Самая для налимов.
– Сегодня?
– Сейчас.
– Пьяные уже слишком, – сказал Гера.
– Выспимся, успеем. Шурку возьмем с собой. Скажем – он к вечеру разбудит.
– К ночи, хочешь сказать, – подколол Гера.
– Ну, к ночи.
– Давай-ка попробуем сперва до дому доехать.
…Шурка, когда сказали ему о рыбалке, странно покосился на них.
– Нечего, – сказал он, – еще чего!
– Чего?
– Пьяные оба. На рыбалку захотелось!
– Шурка, – заговорщически поманил его Алеша пальцем. – Шурка, иди-ка, я вот скажу тебе… Иди, иди-ка. Понимаешь, – зашептал он ему на ухо, – понимаешь, тут такое дело… такое дело, что… да! У меня, понимаешь, братишка, жизнь-то решается… вот честное слово! И мы вот сейчас ляжем, заснем, а к ночи ты разбудишь…
– Утонете еще, отвечай за вас.
– Не-е, не утонем. На Северушке-то? Не утонем… За налимами пойдем, за налимами, не утонем. Понимаешь ты, Герка-то скоро уедет, и я уеду… и тогда, значит, мы не порыбалим… налимов-то не потаскаем, да! Так вот мы сейчас ляжем, а ты потом разбудишь, и пойдем…
– На сеновал идите. Мамке накажу, она вас разбудит.
– Идем, значит? – улыбнулся Алеша.
– Считайте, уломали, – буркнул Шурка.
…И вот, может быть, только теперь, глубокой ночью у костра, лежа с открытыми глазами под густым звездным небом с месяцем набекрень где-то над самой макушкой пахучего стога сена, Алеша и почувствовал, что ему стало легче на душе – тихо, покойно. И так было, что через каждый час, до самого рассвета, они поднимались от костра и уходили проверять донки, освещая тропинку красным, в матовом стекле, фонарем-многогранником. Свет был тусклый, едва различимый, но нежен и приятен: ни рук Шурки, ни самого его, шагавшего впереди с фонарем, не было видно, лишь хрустели в ночи кустарниковые ветви, и матовый свет словно бы сам собой колыхался в ночи. Если Шурка останавливался впереди, то Гера еще успевал сориентироваться и останавливался вовремя, Алеша же с разгона налетал на Геру. «Тихо вы!» – недовольно ворчал Шурка. Он один хорошо знал дорогу, и только он помнил те места, те кусты, коряги или валуны, около которых за специальный колышек были привязаны донки с двумя, тремя, пятью крючками сразу, с насаженными на них какими-нибудь толстыми, дохлыми, совершенно дрянными червями – такую рухлядь и любит налим, заглатывает наживу и всасывает. А сама речка странная: местами не больше метра в ширину, извилистая, в кустарниках, илистая, захламленная, с некоторыми лишь глубокими местами, где и живут, собственно, налимы. Дернет Шурка за донку, а там словно ничего и нет, и уж только когда потянет, тогда и почувствует верной рукой, что есть, взял-таки налим наживку! Скажет Алеше: «На, тащи сам!» – Алеша потянет, сначала восторженный, но потом, как только прикоснется рука к налиму, оторопелый, испуганный, так неприятен налим на ощупь. И приходится Шурке самому тащить налима на берег. «Тоже мне… на рыбалку собрались… Рыбаки!» Но уж когда возвращались они к костру, Шуркино превосходство и покровительство прекращались, он устраивался поближе к Гере и, явно заискивая, просил еще и еще рассказать про Индию, откуда Гера недавно вернулся из командировки. Алеша, лежа на земле, подложив под голову руки, слушал тоже, смотрел на звезды, на месяц, щурился, иногда протяжно, с удовольствием вздыхал и тоже о чем-нибудь спрашивал, и так шло время… Была там в Индии прекрасная девушка Султана, может быть, чуть старше Шурки, любили ее русские, и она любила русских, и родина ее не то что Шуркина вот эта природа, и Северушка, и налимы, и лес, но гораздо более печальная и безысходная родина. Так что когда пролетели над Гималаями, а потом и дальше, и когда сказали, что это уже наше, у нас, и когда, еще дальше, сказали: «Москва», то слезы тех, с кем не был на родине больше года, эти слезы пришлось увидеть в тумане собственных соленых слез… Это что касается родины. И первые поцелуи Людмилы, и вся она, родная, светлая, в любимом красном платье, смеющаяся и плачущая… и кажется, будто теперь ты перерожден на всю дальнейшую жизнь, заживешь лучшим, что есть в тебе… а потом, совсем вскоре, чувствуешь, что в жизни есть устойчивые законы и что вообще дорога нашей жизни не из ровных… Это что касается любви.
