Текст книги "Люблю и ненавижу"

Автор книги: Георгий Баженов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 40 страниц)

– Вот смотрю я на тебя, Рома, слушаю тебя и думаю, понимаешь, думаю, – Лариса слабо усмехнулась, – почему гигантская такая машина, этот искренний талант врать, этот блистательный твой дар не выльется в какой-нибудь гений, в добро, в хорошее, в человеческое? Почему расходуется на ложь, на бессовестную, наглую ложь? Ну, хорошо, положим, я поверила тебе, положим, не твоя это женщина, а Колина, пусть так… Но почему тогда эта Колина Мила на десятках кадров с тобой? Я просмотрела все пять пленок в увеличитель! То вы обнимаетесь, то ты брызжешь на нее воду, то ты лежишь головой на ее животе, то вы вместе в лодке, то вместе загораете, то вы пьете лимонад – или что? – на брудершафт, то это, то то, то так, то сяк… и все вы, вы, вы… А бедного Коли, представь себе, ни разу нет с его «любимой», – это Лариса произнесла с издевкой. – Ну, знаю, чего начнешь говорить! – Лариса отмахнулась рукой от Романа, который хотел что-то возразить. – Мол, и это все конспирация, и это все понарошке, и это чтобы только меня разыграть, и целовались вы с ней так просто, и в постель – или куда? – ложились так просто, чтобы меня рассмешить, – ах-ха-ха!.. Нет, милый мой Роман, разлюбезный мой муженек, не проведешь ты меня на этот раз, не проведешь, нет!.. И уж если говорить по совести, то что же ты брата своего Колю помоями облил? Не обрадовался бы он, если бы узнал, что ты, себя выгораживая, плетешь на него бог знает что! Не сказал бы спасибо… Ты думал, если с женой у него не ладится, так можно хоть что наговаривать? И здесь в тебе совести не хватило! Эх, ты! А ведь смотри – это я в первый раз так по-крупному замечаю, что ты лжешь, а до этого всегда верила тебе… Как же ты мог смеяться надо мной, дурой! Да и смеялся, наверняка. Наверняка смеялся с этой своей «vale»!..

– Да какую ты тут Валю все время приплетаешь?!

– Не Валю, а «vale»! Забыл? Так, кажется, она с тобой в письме прощается? «Vale» да «навеки твоя»!

– Ну, а у тебя, конечно, хватило совести чужое письмо прочитать?! – вдруг возмутился Роман.

– Хвати-и-и-ло-о-о?.. – протянула возмущенно-удивленно-вопросительно Лариса, – Мой муж б. . . ., а у меня должно совести хватать, чтобы молчать об этом? Ну уж нет…

– Не матерись, не матерись! – взвизгнул Роман: он не выносил мата, особенно женского. – Пусть у тебя хоть какая причина, а все равно, это подло, низко – читать чужие письма! Это такая низость, такая низость, ниже измен, предательств…

– Ну конечно, я же и ниже его! Еще бы – я ведь такая-сякая да еще и дура набитая! Уж благородная и чистая «vale» такого бы себе не позволила, как же!..

– Да, да! Не позволила бы, не посмела бы!

– И она в тысячу раз лучше меня, – подсказывала Лариса, зло улыбаясь.

– В тысячу раз лучше тебя. В миллион!

– В триллион, – подсказывала Лариса.

– В триллион! – запальчиво подхватил он. – Ты можешь смеяться, можешь издеваться, можешь верить или не верить, можешь делать хоть что, но я одинок, я всегда был одинок, и только она, она одна… поняла это…

– И вы перестали быть одинокими и несчастненькими! – зло вышучивала Лариса. Она сама удивлялась, откуда в ней такое бралось, словно это была не она, а какая-то другая женщина, глубоко, неисправимо глубоко оскорбленная и уязвленная.

– Да, перестали! Я забыл себя, забыл весь свет, забыл свое страшное, никому не понятное одиночество, я воскрес в этой женщине, – он не помнил, что когда-то так же говорил о Ларисе, – она поняла меня и приняла всего, целиком, вот такого, какой я есть, а не такого, какого тебе хочется видеть или о каком можно лишь мечтать! Что бы я ни сделал, о чем бы ни подумал, что бы ни сказал, какое б желание ни выразил, я знал, что понят правильно. Я благодарен судьбе, что такая душа нашлась. Нашлась! И не смей оскорблять ее! По-человечески не смей! Я не хочу ни оскорблять, ни обижать тебя, ты честный, добрый, славный, наивный в своих представлениях о жизни человек, ты, наконец, моя жена, у нас есть дочь, у нас есть прошлое, – а все это очень много! – но зачем же плевать мне в душу? Зачем?!.

– Т е б е  плевать в душу? Т е б е?! А не ты ли первый плюнул в  м о ю  душу? О своей душе ты заботишься, о том, чтобы  т е б я  поняли, ты только и говоришь, а что у других душа есть, что ее тоже понять нужно и что теперь эта душа оплевана, ты не думаешь?!

И начался тот памятный для обоих эпизод, когда Лариса, расхаживая по комнате, бросала в Романа слова, обличала, стыдила, вразумляла мужа, а он, в конце концов плюнув на все, сел на стул и вскоре начал улыбаться нагло-спокойной своей улыбкой. Он слушал, он кивал, улыбался, и в этой его манере  т а к  улыбаться сквозила единственная мысль: «Нет, не знаешь ты жизни, девочка. Не знаешь жизни…» И это возмущало Ларису еще больше…

А он наконец осознал, что им и невозможно понять друг друга. Есть такие споры между людьми, особенно между мужьями и женами, когда можно говорить хоть до второго пришествия, а  т о ч е к  с о п р и к о с н о в е н и я  не найти. Наоборот, чем дальше разговор, тем больше каждый убеждается в своей правоте, и воздвигается постепенно такая глухая, непреодолимая стена, что сердца обоих начинают закатываться от отчаяния, а кончается все сильнейшей обоюдной тоской. Поэтому Роман прервал Ларису на полуслове и сказал:

– Делай что хочешь (она говорила о разводе). Только замолчи! Замолчи! На минуту. На две, на три… раз уж ничего не понимаешь. Совершенно ничего не понимаешь. – При этом он улыбнулся, но не злорадно, а устало, спокойно, словно давая ей понять, что это не оскорбление, не грубость, а просто просьба, утомление от взаимного непонимания…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

И вот теперь, когда она вдруг еще от одного мужчины услышала: «Замолчи!» – и уже не просьбу, а приказание – от Алеши, – Лариса растерялась, протянула к Алеше правую руку, как бы прося снисхождения, объяснения, а потом всю ее неожиданно пронзило страшное озарение: «Все они заодно… Все! И этот. Все одинаковые…» – и она задохнулась, а когда Алеша повторил, но уже тихо, опустив голову: «Замолчи… замолчи…», она с яростью крикнула ему:

– Мальчишка! Сопляк! Ты еще будешь меня учить!.. – И, хлопнув дверью, вышла из комнаты.

Алеша остался один. Он присел на стул, чувствуя, что внутри у него все дрожит. Это было не отчаяние, не обида, не раскаяние, но просто следствие сильного напряжения всех чувств.

Он переживал не то, что он сказал Ларисе и что ответила она ему, – это, конечно, тоже, но не в такой степени, – а то, что узнал о себе и о ней. Как же это он сразу, давным-давно еще, не понял всего того, что сегодня так хорошо, с таким отчаянием для себя почувствовал? А именно: что не другие лгут, не только другие, но и он, и Лариса, и оба они вместе. Лариса, которую он так уважал за то именно, что она решительно порвала с мужем, потому что он изменил ей: предал, унизил, оскорбил, – Лариса, оказывается, лгала тоже – и лгала всегда. Нет, она не изменила мужу, она никого не обманула, никого не оскорбила, она лгала против своих принципов. Собственный муж Ларисы, изменивший ей с другой женщиной, был виновен, а чужой муж, изменивший своей жене, был не только не виновен, не презираем, но, наоборот, – даже любим Ларисой. В одном случае мы глубоко видим, потому что это касается нас – измена  н а м, в другом глубоко не видим, потому что это уже касается других – измена с нами, но  к о м у – т о. Так почему одного изменника любить, а другого ненавидеть? Как не почувствовала Лариса, что теперь, любя чужого мужа, она не имела внутреннего права называть Романа – особенно при Алеше – подлецом, негодяем, циником, ибо одновременно она называла так и Алешу! Знал он, Роман, что говорил: что он ни хуже, ни лучше других; во всяком случае, не хуже и не виновнее Алеши. Ведь именно с ним пришлось Ларисе узнать, что истинно все-таки то, что истинно.

Впрочем, думал Алеша, самый жалкий и хитрый во всем этом деле он сам. Ну и что же, что чья-то совесть нечиста? И не потому ли он терзается, что как раз сам гораздо виновней других, хотя бы и Ларисы? «Ложь! Ложь! Виновата!..» Да ведь Лариса и в самом деле свободная женщина, она имеет право поступать как ей вздумается. Не бог же она, действительно, чтобы заботиться о  е г о  нравственности. Оттого и мучение, что во всем виноват сам… Что лжец – сам, что негодяй – сам, что подлец – сам, что изменник – сам… Сам, сам, сам… Совершенно во всем. И в первую очередь – сам.

Но тут Алеша вспомнил лицо Ларисы, ее слова: «Мальчишка! Сопляк! Ты еще будешь меня учить!» – и от справедливости и несправедливости этих слов все у него вновь задрожало внутри. Он быстро поднялся и вышел из квартиры.

Было тихо и душно на улице; он выбрался на Малую Бронную, затем прошел дальше, на улицу Алексея Толстого, в магазине купил бутылку пива и выпил ее из горлышка. Потом, засунув руки в карманы, он долго стоял около магазина, внимательно обсматривая каждого редкого прохожего; так же с интересом, как он на них, смотрели на него старушки. Он был похож сейчас на молодого лоботряса, которому от нечего делать хочется подраться. В голове у него все кипело…

Он понаблюдал, как солнце садится за дом; когда оно почти скрылось, он поднялся на одну ступеньку выше и, вытянув шею, снова смотрел за солнцем; оно уходило, он догонял, потом закончились ступеньки – солнце скрылось. Алеша постоял еще и направился в глубь улицы, надеясь в каком-нибудь проеме увидеть солнце; он глядел и так, и этак, но уж солнца больше не было. Алеша вернулся в магазин, купил еще одну бутылку пива и выпил ее; на этот раз он не стал сдавать бутылку, поставил ее на крыльцо, поглядел на нее, поглядел, как на добрую, умную собаку, с которой хочется поговорить, а поговорить нельзя, и ушел от магазина совсем.

– Бутылку сдайте! Ваша? – кто-то крикнул ему, но Алеша не обернулся.

Он пришел к Пионерским прудам и, присев на лавочку, сощурившись, заметил, что солнце еще светит здесь вовсю. Он обрадовался этому, хотя, занятый своими мыслями, совсем не замечал, что как будто гоняется за солнцем. Солнце было вечернее, не резкое, не горячее, но низкое – глаза приходилось опускать; это хорошо для раздумий. Полуопустив глаза, Алеша смотрел на воду: вода была как свинец и цветом, и тяжестью, – лишь там, где падало солнце, струился красный матовый отлив. Солнце опускалось, опустилось… глаза теперь можно было поднять; вытянув ноги, скрестив на груди руки, Алеша откинулся на спинку. Вид у него был странный, но он этого не понимал.

– Ведь окрашено, – сказала ему мягко, как бы со смешком какая-то женщина. – Вы разве не видите?

Алеша поднял на нее глаза, глаза их встретились, и женщина почувствовала, что разговаривает со слепым. Ей стало неловко за свой мягкий смешок, она виновато продолжила, подойдя к Алеше и помогая ему встать:

– Здесь окрашено, окрашено… как же это вы так?..

Алеша очнулся, поднялся со скамейки, и женщина заметила, что он не слепой, он странный.

– Видите? – показала она.

Он посмотрел на нее, она была вся седая, – как его мать, с добрым, как у матери, лицом, с понятливыми, грустными глазами.

– Вот здесь, – показала она.

Он посмотрел и увидел, что брюки и рубашка у него в краске.

– Ничего, – не сказал, а махнул он рукой и пошел.

Он не заметил, что начал ходить вокруг пруда круг за кругом и что женщина, отойдя в сторону, наблюдает за ним. «Может, случилось что?» – такое у нее было выражение.

А он ходил и вспоминал, что  т о г д а, конечно, все было совсем не так, как можно думать сейчас. И что это было? И было ли? Пожалуй, все было, но как во сне; какое-то безумие, наваждение, страсть, отрешение… И он знал теперь, что в нем должен быть протест против всего этого, и протест был, но все-таки не такой, какой бы ему хотелось. В этом протесте он не чувствовал презрения к себе; он себя не презирал. И не понимал, почему не презирает. Ему было горько и страшно, что он лжец, как все другие люди, которых он ненавидит за это, что он обманывает и себя, и жену, и Ларису, и всех людей, кто смотрит на него и думает, что он такой, а он на самом деле совсем другой… И все-таки ни себя, ни Ларису он не презирал. Ненавидел, чувствовал необратимость времени и потому невозможность ничего изменить, но того, чего – как ни странно – хотел всей глубиной души, не было. Тут вдруг ему стало казаться, что он не просто лжец, а лжец вдвойне, что, понимая, что он лжец, он не может достать в себе сил осознать это до конца, как бы не признается сам себе в глубине, что это  д е й с т в и т е л ь н о  так. И тогда он совсем запутался в себе, чувствуя, что физически протестует против всей этой каши, внутренней неразберихи…

Он подошел к воде совсем близко, остановился и глядел в нее, думая и не видя воды. Он словно обезумел, все в нем кипело, какие-то слова просились наружу, но он молчал. Вспоминался Роман, его улыбка, весь их разговор, их спор с Ларисой, и опять его улыбка, и как хлопнула дверь, как Лариса кричала, что муж негодяй, подлец, а потом как он не выдержал, тоже закричал: «Замолчи! Замолчи!» Всплыло перед глазами лицо Наташи, ее уверенность, что и он не может не лгать; и она, думал он теперь, была права… оказывается, права!

Все расстроилось у него в голове; он чувствовал невозможность думать, в голове были какие-то скачущие, кричащие картины, они нагромождались друг на друга, выше, больше, бесконечно…

И только одна мысль была отчетлива и понятна ему: «Уехать! Скорей уехать!..»

Часть II. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛЮБВИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Уезжал Алеша вечером следующего дня: он не захотел, чтобы кто-нибудь провожал его, приехал на вокзал один, зашел в вагон, бросил на полку сумку и, выйдя в коридор, раздвинул шторы у окна. По перрону в тусклом освещении фонарей проходили люди, как тени, – с чемоданами, авоськами, корзинами и мешками. Чем ближе подходила минута отправления, тем перрон становился оживленней, тем больше становилось в вагоне людей.

– Кажется, отчаливаем… – сказал кто-то за спиной у Алеши.

Алеша обернулся: рядом, вставляя в мундштук сигарету, стоял полный мужчина в белой тенниске и усмехался-улыбался.

– Я до Свердловска, – сказал мужчина и, чиркнув спичкой, блаженно затянулся. – А вы?

– Туда же, – ответил Алеша.

– К вечеру завтра будем. – Мужчина выпустил дым. – Да, – он улыбнулся, – я ездить люблю. А вы? Ага, кажется, пошел. Плавно берет… – Мужчина с одобрением ухмыльнулся. – Ведь вот научились же. Раньше бывало…

На окна медленно наплывали фонари. Замелькали шпалы соседних линий. Подходили и уходили высокие, как жирафы, зеленые семафоры. Путалась вверху, в сетке скрещенных проводов, сероватая мгла. Веселей и упорней застучали колеса, и вагон начал осторожно и плавно покачиваться.

– …верно? – продолжал мужчина, попыхивая мундштуком и блестя глазами.

– Ну да, – говорил Алеша. – Да… – Он тоже улыбался.

Деревья, дома, штабеля дров или шпал, линии высоковольтных передач мелькали близко, но неясно, как тени крупных под водой рыб. Но вдруг врывалась в окно освещенная железнодорожная станция, и Алеша зажмуривал глаза; станция проваливалась в темноту, он открывал глаза – и снова тени, взблески света, тени…

– Не хотите? – предложил мужчина.

– Не курю.

– А прохладно… Ну что ж, пойду отдыхать, – сказал мужчина. – Всего хорошего.

– Спокойной ночи.

Алеша остался в коридоре; он долго глядел в окно, чувствуя, что на душе у него хорошо и легко. Он думал о многом сразу, представлял, как встретят его дома мать и младший брат Шурка, и улыбался… Улыбаясь, он все глядел в окно, лес вдалеке темнел уже совсем сплошной массой, лишь изредка прерываясь то полем, то каким-нибудь полустанком…

В купе на Алешином месте сидел седенький худой старичок в пижаме и шлепанцах. Алеша шепотом поздоровался, старичок кивнул, добро-усмешливо глядя на Алешу.

– Я давно уже вас поджидаю, хочу попросить… – Старичок поднялся с сиденья, поправил подушку у старушки, спавшей на нижней полке, и снова сел на прежнее место. – Хочу попросить вас поменяться со мной. У меня вот это, верхнее…

– Да, пожалуйста. Пожалуйста…

– Я бы и так, конечно… Но нам утром, – старичок развел руками, – рано выходить… так что… чтобы и вас не беспокоить, и нам удобней…

– Конечно, конечно. Вы бы не ждали меня, ложились…

– Ну что вы, разве можно! Место ваше, законное. Так просто нельзя…

Старичок расправил постель, скинул шлепанцы и, тихонько охая, улегся.

– Вы потом ночник выключите, – попросил он. – Я свет совсем не переношу. Не спится.

Алеша осторожно вскарабкался наверх, забрался под одеяло, выключил ночник и закрыл глаза.

– Вы, видать, до самого конца едете? – шепотом спросил старичок.

– Да, да, до самого, – обрадованно ответил Алеша: ему вдруг очень захотелось поговорить.

– На каникулы, что ли?

– Нет, в отпуск. К матери еду…

– Значит, работаете… – Голос старичка звучал мирно, тихо. – Окончили что?

– Нет, так просто работаю. Не учился пока.

– Ну да, – понимающе сказал старичок, – успеется еще. Дело молодое…

– А вы? – спросил Алеша.

– Мы едем… едем… – не сразу ответил старичок. – Так, по всяким делам… Ну, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Алеша почти разочарованно, и в тишине особенно отчетливо загрохотали колеса мчащегося поезда.

– А по каким делам-то? – через некоторое время все-таки спросил Алеша, но старичок не ответил.

Алеша вновь закрыл глаза: мягкое, монотонное покачивание начало убаюкивать его. Представлялось ему, как приедет он домой и как все будут рады встрече с ним, ведь так давно уже не виделись… В сентябре он поможет матери выкопать картошку, приведет в порядок малинник, заготовит дров, подрежет тополя, сожжет ботву и хлам, в лес будет ходить, нарубит тычек для гороха на будущую весну, на рыбалку с Шуркой пойдет…

Заснул Алеша крепким, успокоенным сном; виделось ему все то же, что перед сном: мать, братишка, лес, рыбалка, речка, огород, виделось, как когда-то с отцом ездили они на лошадях на дальние огороды, складывали в телеги мешки с тяжелой свежей картошкой, а потом разжигали на грядах костер, пекли картошку…

Проснулся Алеша от яркого света солнца, посмотрел вниз – напротив на сиденье сидела девочка, подвернув под себя ноги.

– Доброе утро, – сказал Алеша.

– Доброе утро.

– Ты что, с дедушкой-бабушкой едешь?

– Нет, – ответила девочка, – они уже вышли.

– Значит, одна?

– Одна.

– Даешь! – Алеша присвистнул, отвернулся к окну и забыл про девочку. Березовый лес, казалось, светился позолотой.

Лишь когда громко хлопнула дверь, Алеша очнулся – девочки в купе не было. Алеша спрыгнул на пол, быстро оделся и пошел умываться. В коридоре по правую руку стоял мужчина, а по левую – мужчина и две девушки. Алеша пошел налево. Одна девушка взглянула на него вопросительными и одновременно грустными глазами, вторая продолжала смотреть в окно, узкой, изящной ладошкой прикрыв лицо. Линии ее тела были мягкие и нежные. Алеша медленно прошел мимо девушек. Когда он возвращался, девушек уже не было, а мужчина вдруг сделал шаг назад, к своему купе, и они с Алешей столкнулись. Мужчина улыбнулся виноватой улыбкой.

– Ну и ну! – сказал Алеша девочке, входя в купе (девочка сидела на прежнем месте, подогнув под себя ноги и держа в руках книгу). – Здоров же дяденька!

Он снова взобрался на полку и, глядя в окно, постепенно забыл про мужчину. Позже он перевернулся на спину, подложил руки под голову и с наслаждением прислушивался к равномерному перестуку колес.

– А куда ты едешь? – спросил он девочку.

– Куда и вы.

Алеша с любопытством покосился вниз.

– А я куда еду?

– В Свердловск.

– В Свердловск, – согласился Алеша. – Да не совсем в Свердловск…

Девочка понимающе кивнула.

– Давай знакомиться, – сказал Алеша. – Тебя как зовут?

– А давайте отгадывать имена?

– Ну-у-у… отгадывать, – протянул Алеша. – Тебя зовут… Вера, так?

– Нет.

– Ну… Люба?

– Нет, не угадали. Надя.

– Вот видишь… Сколько всяких имен, разве угадаешь?

– А я умею точно отгадывать.

Алеша усмехнулся.

– Дайте вашу руку, – сказала Надя.

Алеша недоверчиво протянул руку.

– Жизнь у вас будет короткая… – медленно начала говорить Надя. – Линия таланта… Талант как будто есть…

– При чем здесь талант?

– Не мешайте… Так. Вы влюбчивы, вот линии.

– Кто, я влюбчив?

– Вы. Ну-ка, посмотрите в окно! Так… Есть у вас бакенбарды, хорошо…

– ?..

– Не оборачивайтесь! Глаза… странно, голубые… волосы черные, так…

– Так как же меня зовут? – усмехнулся Алеша.

– Алеша, – ответила девочка.

– Да ты что?! – поразился Алеша. – Ты знаешь, как меня зовут?!

– Я все знаю!

Алеша рассмеялся.

– Не верите? Назовите имена трех женщин, которых вы знаете.

– Это еще зачем?

– Надо. Увидите, что я все знаю.

– Ты что, хвастаться сама училась или…

– Итак, три имени.

– Ну… Зина, Лариса… Наташа.

– Так… – Надя на трех бумажках написала имена, свернула бумажки в трубочки, перемешала их и протянула Алеше: – Выберите одну из них…

– Ну, выбрал…

– Разверните и прочтите про себя имя.

– Ну, прочел…

– Скажите, какого числа вы познакомились с этой женщиной?

– Какого числа? – удивился Алеша. – Да я не помню! Может, третьего, может, пятого…

– Так… Читала ли она «Медею»?

– «Медею»? Представления не имею…

– Значит, это Лариса, – убежденно проговорила Надя. – Ее имя написано на бумажке?

– Ее… – протянул Алеша. – Да откуда ты можешь знать это?

– Я все могу.

– Нет, ты скажи, откуда ты знаешь, что это Лариса?

– Я же говорю, я все знаю. Просто я все знаю, совершенно все.

– Просто ты обыкновенная хвастунья!

– Можем повторить опыт. Пожалуйста, еще три имени.

– Слушай, да ты ненормальная какая-то! Как ты можешь по каким-то дурацким вопросам угадать имя человека? Ты просто халтуришь!

– Дурацким вопросам? Для меня достаточно небольшого намека, чтобы обо всем догадаться. Образованность – школа быстрейших ассоциаций. Ты схватываешь на лету, ты чувствителен к намекам. Так писал Мандельштам.

– Нет, ты определенно ненормальная. Сколько тебе лет?

Надя вдруг весело рассмеялась и выбежала из купе. И когда Алеша посмотрел ей вслед, он не то чтобы удивился, а поразился: ведь это она стояла утром в коридоре, изящной ладошкой прикрыв свое лицо. Алеша взглянул на столик, там лежала книга, которую она читала: «Легенды и мифы Древней Греции». Он хорошо знал эту книгу и, взяв ее в руки, начал бережно, как бывает только с любимыми книгами, листать ее. И тут в дверь постучали.

– Да! – откликнулся Алеша.

В купе вошла проводница.

– Добрый день.

Алеша положил книгу на стол.

– Добрый день.

– Ваше тридцать шестое место?

– Да.

– Вы, кажется, поменялись на тридцать седьмое?

– Да, меня попросили, вчера вечером. Знаете, старичок и…

– Понятно. Покажите, пожалуйста, ваш паспорт.

– Паспорт? – удивился Алеша. – При чем тут мой паспорт? – Пожав плечами, Алеша достал из кармана пиджака паспорт и подал проводнице.

Женщина внимательно всмотрелась в фотографию, несколько раз взглянула на Алешу и, видимо, убедилась, что это одно лицо; проверила она и место прописки, и место работы.

– Странно все-таки, что имя Алексей… Странное совпадение.

– Какое совпадение? С чем? – не понимал Алеша.

– Скажите, – напрямую спросила женщина, – а это ваш паспорт?

– Конечно. Вы что, не видите по фотографии?

– Хорошо, возьмите… – Проводница вернула паспорт и, уже выходя, добавила: – Впредь местами не меняйтесь.

Алеша снова взялся за книгу, но вскоре в дверь вновь постучали; теперь это был пожилой мужчина с заискивающими, бегающими глазами.

– Простите, вы не одолжите колоду карт?

– У меня нет карт. Извините.

– Нету? – с недоверием протянул мужчина. – А нам сказали, что вчера до поздней ночи… в преферанс…

– Какой преферанс? Кто сказал? Да вы что, смеетесь надо мной?

– Нет, если у вас есть карты, то почему бы вам не дать? Нам полную колоду надо, пятьдесят четыре карты… Мы тоже в преферанс надумали…

– Нету! – сказал Алеша. – Нету никаких карт!

– Ну ладно… Если играть захотите, приходите к нам. Десятое купе.

– Хорошо! – отрезал Алеша.

– И карты захватите, – прикрывая дверь, сказал мужчина.

Алеша отбросил книгу и начал снова смотреть в окно. Когда в купе вошла Надя, он даже не взглянул на нее.

– Какого-то Бакенбардова ищут… Алексея, – сказала она, садясь на свое место. – Говорят, преступник, что ли…

– Какого Бакенбардова? – вытянув лицо, покосился Алеша.

– Алексея Бакенбардова… сорок шестого года рождения… По всей Москве объявления висят с фотографией… Вы разве не видели?

– Кого?

– Фотографии?

– Так… – протянул Алеша. – Так! – повторил он загадочно и, приподнявшись на локте, ударился головой о багажную полку. – О черт!.. – Алеша обхватил голову руками и, спрыгнув вниз, посмотрел Наде в глаза. – Это ты?

– Что?

– Болтаешь ходишь?

Он смотрел на нее, она смотрела на него; теперь, впервые взглянув на нее внимательно, он вдруг понял, кого он видит перед собой. Это было странно и невероятно, но это было так, как было, собственным глазам приходилось верить. И чем больше он смотрел на нее, а она на него, тем больше он забывал, о чем только что спросил ее, но все больше начинал вспоминать. Но что вспоминать? Скорее не вспоминать, но восстанавливать. Но что восстанавливать? Скорее не восстанавливать, а обретать. Когда это с ним началось (да и начиналось ли когда-то?), он не помнил, но знал, что у него есть какое-то представление о женском лице, о взгляде, о глазах, о губах, о прическе; это лицо было фантазией, но по этой мечте, по этой фантазии он жил; он жил и сравнивал, но никогда не видел ничего похожего на свою мечту; и мечту свою воспринимал как нереальную, поэтому никому о ней не говорил; и себе тоже: это было так же естественно для него, как воздух, вода, – жить этим, но не думать и не говорить об этом. И теперь эта мечта и эта прихоть мелькнули перед ним. Он смотрел, и видел, и обретал; ведь это было лицо, которое встречается однажды за всю жизнь.

– Когда-то… – начала говорить Надя, а он смотрел, как шевелятся ее губы, как образуются на щеках ямочки; как словно подается ее взгляд вперед, когда она расширяет глаза, а длинные темные ресницы вздрагивают и вдруг опускаются вниз; как лицо ее приобретает в этот краткий миг – веки опущены, кончики ресниц дрожат – выражение тайны, тонкой грусти; а когда она открывает глаза, они начинают светиться глубоким, искрящимся каким-то интеллектом. – Когда-то, – говорила она, – когда я была совсем маленькая, я едва не утонула, но меня спас один мальчик, меня и еще одну девочку…

О чем она говорила? Странно ему было слушать о том, что он уже знал, пережил когда-то, видел, делал все это, жил так; это было или одно и то же, или разное, но нечто общее, пережитое вместе с ней.

– И тогда… – говорила она, а он все больше убеждался, что он обретает, не вспоминает не восстанавливает, но обретает. Он почти не слышал, что она говорит, но внимательно вслушивался в то, о чем она говорит.

– Но откуда ты знаешь, что меня зовут Алеша?

– Знаю, – ответила она.

У нее был мягкий овал лица; нежная, чуть смуглая кожа придавала лицу утонченность; подстрижена она была очень коротко, под мальчишку, но тонко, со вкусом, – отсюда детскость и мягкость ее черт; веки нежно-голубые – от искусно наложенной тени. Умный и даже чуть насмешливый взгляд дополнял ощущение интеллекта, исходившего, казалось, из каждой черты ее лица. Лицо это было сплавом зарождающейся женственности, утонченности, интеллекта и одновременно детскости, простоты, мальчишеской бесшабашности. Руки ее, нежные и тонкие, казались прозрачными, невесомыми, движения их были исполнены красоты. На шее, с правой стороны, сквозь смугловато-прозрачную кожу слегка проступала тонкая жилка, она напряженно и трогательно пульсировала.

– И тогда, – продолжала Надя, – уже тогда… я…

Как странно она рассказывала о себе: как будто они были знакомы тысячу лет…

Потом было, что мчался поезд, мелькало за окном все то же, что и прежде, – и леса, и поля, и домики, и люди на станциях, но все это не существовало для них… но вдруг поезд замедлил ход, они взглянули в окно, а за окном уже город Казань. Они удивились, рассмеялись, что-то снаружи поезда зашипело, загрохотало, вагоны словно в судороге, в последний раз дернулись, и тут поезд стал, как будто и не мчался никогда. Теперь под окном и перед окном была площадь, на площади вокзал, а на вокзальной площади ходили люди, совсем не татары, безо всяких сабель, лошадей и усов. Тут они увидели, что на них с перрона через окно смотрят два молодых парня, один в рубашке белой, а другой в черной, и тот, что был в белой рубашке, носил как раз пышные, густые черные усы; странный был это татарин, если бы он не был русским! Эти два парня смотрели, конечно, на Надю, один что-то сказал второму, второй согласился, рассмеялся, усы его, черные, как и Алешины бакенбарды, запрыгали, заулыбались; парень помахал Наде рукой и послал ей воздушный поцелуй. А Надя на это не рассердилась, почему-то весело взглянула на Алешу, рассмеялась и помахала рукой в ответ. И в который раз в жизни у Алеши защемило сердце.

Они поднялись и пошли из купе на перрон, потому что Надя сказала: «Это ведь Казань. Здесь долго стоим». Алеша кивнул, и они пошли. И когда выходили уже из вагона, навстречу Наде, странное дело, протянулась сильная мужская рука, и кто-то почти нахально сказал: «Пожалуйте». Алеша выглянул из-за плеча Нади и увидел пышные усы, и белую рубашку, и сильную руку, протянутую вперед; в тот же миг Надя со смехом приняла руку, прыгнула с верхней ступеньки, на какое-то время замерла в воздухе, а затем плавно приземлилась рядом с парнем. Вышел и Алеша, нахмурившись. А Надя на земле смеялась еще веселей.

– Меня, – улыбнулся парень с усами, – зовут Алеша. А вас?

– Вот его, – повела Надя рукой, – тоже Алешей зовут. – И снова весело рассмеялась.

– Товарищи, да в конце-то концов, да дайте же пройти людям! Сколько можно здесь!.. – возмутились выходившие пассажиры.

– Тетя, берегите здоровье, – серьезно ответил парень с усами, – особенно здоровье вот этого дяди… Он, кажется, забылся…

– Хамье! – Мужчина с женщиной уходили от вагона, иногда возмущенно оглядываясь.

Алеша с Надей бродили по перрону; Надя веселилась, убегала вперед, манила-подзывала к себе рукой, но когда Алеша подходил, тут же убегала… Набегавшись, она остановилась напротив женщины, продающей газированную воду, и завела с ней разговор, хороший ли и какой он вообще, город Казань.

– Город-городишко современная Казань… как бы это… город ничего… – улыбнулась женщина, поглядывая на Надю. – Водички казанской не хотите? Отменная водичка.

И как только Алеша подошел, она и ему подала стакан, с двойным сиропом. Алеша пил, было сладко и вкусно.

– Это что, невеста твоя?

– Кто? Она? – показал Алеша.

– А то кто же!

– Невеста, – ответил Алеша, – только…

– …только кто его знает чья, – рассмеялась женщина.