Текст книги "Люблю и ненавижу"
Автор книги: Георгий Баженов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 40 страниц)
– Хочешь еще пива? – робко спросила Люсьен.
– А осталось?
Люсьен с хитрецой ответила:
– Для любимого мужа всегда найдется.
Петров открыл глаза, посмотрел на Люсьен как бы несколько озадаченно:
– Скажи-ка, ты что, всерьез меня любишь?
Теперь настала очередь Люсьен взглянуть на мужа озадаченно:
– А разве ты разлюбил меня?
– Любишь. Люблю. Разлюбил… – медленно проговорил Петров. – Есть что-то подозрительное в этих словах. Будто ими хотят прикрыть то, чего нет.
Люсьен обиженно прикусила губу.
– Я все равно буду рожать, – сказала она.
– Ну да, любите, рожайте, размножайтесь… А вот где взять семьсот двадцать рублей – ты мне это скажи?!
– Не кричи! – Люсьен вынула из шкафа бутылку пива и с грохотом поставила на стол. – Двести рублей у нас есть. Остальные достанешь. В долг возьмешь, например. У своего друга Юрика Устьянцева. У главного редактора, наконец. В крайнем случае – в кассе взаимопомощи.
Петров не торопясь налил пива в стакан, посмотрел сквозь стекло на искрящуюся пузырьками пену, подняв стакан на уровень глаз.
– Устьянцев гол как сокол. Будто не знаешь. У главного снега зимой не выпросишь… Касса… Что ж, касса – это дело. Рублей сто пятьдесят можно достать. А остальные?
– Попросим у родителей. Ты – у своих, я – у своих.
– У моих, скажем, нет ни гроша. Сама знаешь, какая у них на Урале жизнь. Да и твои, кажется, не миллионеры?
– Да, мои – не миллионеры. Да! Но моя мама, в отличие от твоей, даст мне двести рублей. Хоть завтра. Как только узнает, что деньги пойдут на дело, на жизнь внуков, так и даст.
– Ну ладно, ладно, – поморщился Петров. – На жизнь внуков, скажите, пожалуйста… распланировали уже. Даст – и хорошо. И спасибо. – Он помолчал. – Значит, получается: двести рублей наших плюс двести теща даст плюс сто пятьдесят из кассы взаимопомощи. Пятьсот пятьдесят. Где остальные брать?
– Ты же говорил, тебе годовую премию дадут.
– Ну, сколько там? От силы – сто рублей.
– А сто рублей – не деньги?
– Ладно, плюсуем премию. Черт с ней. Из кожи лезешь, как проклятый день и ночь пишешь – а денежки жлобам уходят. Хорошенькое дельце.
– Заимей собственную квартиру – все денежки наши будут.
– Ну да, квартира появится – деньги не нужны будут? Снова запоешь старое: то надо, это, пятое, десятое…
– Ох, Петров, до чего ты занудный! Осталось-то наскрести семьдесят рублей, а ты все ноешь, ноешь…
– Ладно, будут тебе деньги. Запишусь в эту дурацкую «черную кассу» и попрошу деньги первым. Все, решено. Только не говори больше ничего, оставь меня в покое. Я хочу посидеть один, просто посидеть, поняла?
Люсьен и не нужно было ничего. Без слов вышла из комнаты, а закрыв за собой дверь, затаенно улыбнулась: «Вот так, Петров. Припрет – найдешь денежки. Как миленький найдешь. Не впервой…»
На другой день, как и договорились, Петров позвонил Брагинским. Дома оказалась Сусанна Николаевна.
– Ах, вот и хорошо, вот и хорошо, – обрадовалась она. – Знаете, Владислав Юрьевич, мы были уверены, что вы согласитесь. Теперь остается выполнить только кое-какие формальности.
– А именно? – спросил Петров.
– Мы хотели бы оформить официальную бумагу в городском бюро по обмену жилплощади. Вы не против? Одним словом, заключить с вами договор о поднайме нашей квартиры.
– Отчего же против? Наоборот, нас это тоже устраивает.
– Вот-вот. И для нас гарантия порядка и прочее. Только с нашей стороны есть одно предложение.
– Я весь внимание, Сусанна Николаевна.
– В договоре укажем не шестьдесят рублей, а тридцать. Сами понимаете, Владислав Юрьевич, нам ведь придется платить налог государству. Вам-то все равно, какая сумма в договоре, а для нас это дополнительные расходы.
– Ну, это не проблема, – согласился Петров. – Напишем что угодно. Бумага все вытерпит.
– Я была уверена, Владислав Юрьевич, что вы согласитесь. Приятно иметь дело с порядочными людьми.
– Итак, все остается за малым. Едем в городское бюро, заключаем договор. А дальше вы мне – ключи, я вам – деньги за год. Так?
– Именно так, Владислав Юрьевич. Только должна вас предупредить: никаких расписок. Ведь в договоре сумма одна, а в расписке нужна другая. Несолидно может получиться.
– Ладно, обойдемся без расписки. Главное – на руках будут договор и ключи от квартиры. Что еще надо молодой многодетной семье?
– Вы, Владислав Юрьевич, как всегда, шутите. А между тем по существу вы правы.
– Итак, когда едем в бюро?
– Только, Владислав Юрьевич, деньги, конечно, вы нам будете передавать не в бюро.
– Зачем же в бюро? Можно и потом, когда приедем к вам на квартиру.
– Но мы хотели бы получить деньги вперед, то есть до заключения договора.
– Да какая разница? – не понял Петров.
– Ну как какая, Владислав Юрьевич? Ведь формально, если у вас будет на руках договор, вы можете и не заплатить деньги.
– Вы что, не верите мне?
– Ну зачем вы так, Владислав Юрьевич? Дело не в этом, конечно, что вы… Мы вам верим, безусловно верим, но, сами понимаете, деньги – это такой предмет… уж лучше сразу обо всем договориться. Мало ли какие бывают в жизни повороты.
– Значит, если я вас правильно понял, сначала я вам отдаю деньги, причем без всякой расписки с вашей стороны, а затем мы едем заключать договор?
– Именно так, Владислав Юрьевич.
– Гм, странно получается, – ухмыльнулся Петров. – Вы мне как бы не доверяете, а я вам должен верить полностью? А вдруг я вам вручу деньги, а вы откажетесь потом заключать договор?
– Ну, Владислав Юрьевич, зачем такие крайности? Все будет, как мы договорились. Какой нам смысл обманывать вас?
– Впрочем, ладно, черт с ними, с этими деньгами, – отмахнулся Петров. – Говорите, когда вам привезти деньги?
– Если вас не затруднит, можно сегодня вечером. Скажем, часиков в семь.
– Хорошо, договорились, – буркнул Петров.
– Только, Владислав Юрьевич, у нас к вам просьба: вы должны быть один.
– То есть?
– Ну, без свидетелей.
– Что-то не пойму. Я и не собирался брать с собой никаких свидетелей.
– Я имею в виду – приезжайте один, без жены. Мало ли как дело может обернуться. Мы должны быть уверены, что ни при каких обстоятельствах вы не сможете воспользоваться в будущем нашей оплошностью. Мы ведь едем за границу, дело серьезное, и в денежных делах должны быть чисты и безупречны.
– Слушайте, если бы я не был знаком с вами, – вспылил Петров, – я бы мог подумать, что вы специально заманиваете меня в какой-то капкан. И деньги отдай заранее, и расписки никакой не требуй, и приезжай один, без свидетелей, – может, вы меня кокнуть надумали, уважаемая Сусанна Николаевна?
В трубке раздался тонкий, заливистый смех Брагинской:
– Ах, ну что вы, Владислав Юрьевич! Что вы такое говорите! Разве мы похожи на убийц и мошенников? Поймите нас правильно: мы обыкновенные инженеры, уезжаем за границу, а вы журналист, человек в некотором роде… как бы это помягче сказать… небезопасный в общественно-моральном смысле, мало ли какая мысль придет вам в голову насчет нас. А мы рисковать не хотим, нам нужно полное алиби. Мы люди простые и должны быть чистыми перед государством.
– Да уж больно пункты у вас какие-то иезуитские.
– Ну, это вы зря, конечно, Владислав Юрьевич. Не хотите снимать квартиру – мы не настаиваем. Мы только просим понять нас правильно. Ничего невозможного мы не предлагаем.
– Ладно, черт с вами! – махнул Петров на все рукой. – Принимаю все ваши условия. Значит, приезжаю с деньгами к семи вечера?
– Договорились, Владислав Юрьевич. Только у нас к вам просьба: приезжайте не по нашему адресу, а на улицу Соснина, 15, квартира 70. Там живет мама Ивана Семеновича – Елизавета Стамбуловна, это совсем рядом.
– Что-то я опять ничего не пойму, – в голосе Петрова зазвучали металлические нотки.
– Владислав Юрьевич, мы же уезжаем, а мама остается. Надо же вам поддерживать отношения с нашей семьей.
– Зачем мне поддерживать отношения с вашей, как вы говорите, семьей?
– Как зачем? Мало ли, любая проблема, любой вопрос – мама всегда поможет. И потом, согласитесь, маме хочется посмотреть, кто остается в нашей квартире. Познакомиться с вами поближе.
– Слушайте, Сусанна Николаевна, вам не кажется, что ваши бесконечные условия похожи на обыкновенное издевательство?
– Простите, не поняла вас, Владислав Юрьевич…
– А что тут понимать? Может, вы и в самом деле заведуете какой-нибудь шайкой, придешь к вам, а там встретит меня амбал три на четыре и шарахнет гирей по голове? Отчего это я должен верить вам, если вы на каждом шагу не доверяете мне?
– Дело ваше, Владислав Юрьевич. Я вам объяснила ситуацию, другого выхода у нас нет. Неужели вы допускаете, что мы похожи на грабителей? В таком случае вам даже спокойней прийти не к нам, а к нашей маме Елизавете Стамбуловне. Ведь не будет же вас грабить мама Ивана Семеновича?
– А кто такая ваша мама? Я ее знаю? Может, Елизавета Стамбуловна – это кличка как раз того амбала, который будет бить меня гирей по голове? Почему я должен верить вам?
– Обижаете, Владислав Юрьевич. Разве можно спекулировать именем родной матери?
– Знаете что, Сусанна Николаевна, скажу-ка я вам пару слов начистоту!
– Да, да, пожалуйста.
– Вы или жуки отменные с вашим мужем, либо такие крохоборы, каких свет не видывал!
– К чему же оскорбления, Владислав Юрьевич?
– А к тому, что я долго терпел ваши выкрутасы, но давать унижать себя до такой степени не позволю. Вы думаете, если у вас есть какая-то паршивая квартиренка, а у других ее нету, можно унижать людей? Удивляюсь, как только таких крохоборов за границу посылают!
– Ну, это не вам решать.
– Не мне? А может, как раз мне. Я вот напишу о вас такой очерк, после которого вас не то что за границу, а за проходную собственного завода не пустят.
– Вот видите, не зря мы вас опасались. Значит, действительно можно ждать от вас разных козней. Только скажу вам одно, Владислав Юрьевич: нечего вам писать о нас. Ни плохого, ни хорошего вы о нас не знаете!
– Хорошего – да, не знаю, а плохого…
– Что же плохого вы знаете?
– А хотя бы правду. Правду, которая очень даже не украшает вас.
– Это все слова, извините, Владислав Юрьевич.
– Слова? Ну хорошо! Я вот сообщу вашему руководству, какие вы в действительности люди, посмотрим тогда, в какую Индию вы поедете.
– Не пугайте нас. Вы ведь даже не знаете, где и кем мы работаем…
– Вы думаете, для меня это проблема – узнать? Для меня – журналиста?
– Ох, какой вы, оказывается, человек, ох какой… Недаром мы вас опасались!
– А вы? Да вы – мздоимцы и подлецы! И таких в Индию посылают?! Ну, вы у меня поедете! Вы у меня узнаете, как облапошивать народ да еще смеяться-издеваться над ним! Вы у меня…
Но Сусанна Николаевна слушать дальше не стала, бросила в отвращении и испуге трубку.
Дирекции, партийной, профсоюзной организации машиностроительного завода
Уважаемые товарищи!
Настоящим письмом сообщаем следующее о работниках вашего завода, инженерах Брагинском И. С. и Брагинской С. Н., которые 7 января будущего года должны выехать на работу в Индию.
Граждане, выезжающие за границу, имеют право сдать свою квартиру в поднайм, заключив договор с заинтересованным лицом в Московском городском бюро по обмену жилых помещений. Условия поднайма оговорены договором, за соблюдением которого следит государство, за что на наимодателя возлагается определенный налог. Размер налога зависит от суммы, которую наймодатель назначает за свою квартиру.
23 декабря сего года близ городского бюро товарищи Брагинский И. С. и Брагинская С. Н. предлагали желающим сдать свою квартиру (улица Озерная, 38, корпус 3, квартира 33) на следующих условиях:
а) общая сумма уплаты за месяц – 60 рублей; при этом в договоре предлагали указать сумму 30 рублей, тем самым освобождая себя от государственного налога на остальные 30 рублей; в течение года поднайма эти тридцать рублей в месяц, скрытые от государства, должны составить сумму 360 рублей;
б) во избежание возможных осложнений с органами власти товарищи Брагинские И. С. и С. Н. поставили условие, чтобы оплата была произведена вперед наличными деньгами за весь год будущего поднайма;
в) непременное условие: деньги должны быть вручены товарищам Брагинским И. С. и С. Н. без всякой расписки с их стороны;
г) кроме того, деньги должны быть вручены им до заключения договора, санкционированного государством;
д) кроме того, эти деньги должны быть вручены им без свидетелей со стороны снимающего квартиру;
е) кроме того, деньги должны быть вручены товарищам Брагинским И. С. и С. Н. не только до заключения договора, но и не на месте заключения договора. А именно: снимающему квартиру предлагалось без свидетелей отправиться на квартиру матери Брагинского И. С. и там произвести расчет. Лишь после этого предлагалось отправиться в городское бюро и при оформлении соответствующих документов заключить ф и к т и в н ы й по своей сути договор поднайма.
Как видно из вышеуказанного, не только сам факт сдачи квартиры с непременным стремлением укрыться от государственного налога, но и особая изобретательная изощренность пунктов сдачи квартиры характеризуют товарищей Брагинского И. С. и Брагинскую С. Н. с глубоко неблаговидной стороны.
Настоящим просим срочно т е л е г р а ф и р о в а т ь о мерах, принятых руководством завода к товарищам Брагинским И. С. и С. Н. д о и х о т ъ е з д а в Индию. При задержке ответа руководство завода будет вынуждено разделить ответственность за поведение своих работников, о чем будет сообщено в соответствующее время в печати. В. П е т р о в, специальный корреспондент журнала. Отдел коммунистического воспитания.
Через три дня в кабинет Петрова осторожно постучали.
– Да, да, входите! – бодро прокричал Владислав Юрьевич.
Вошла старушка в широкой цветастой юбке, в кофте-безрукавке ярко-бордового – цыганского – оттенка, из-под которой белоснежно светилась блузка – с серебристыми блестками, с перламутровыми пуговицами, с просторными, в складку ниспадающими рукавами, с пышным черным бантом на груди.
«Что за чертовщина?!» – изумился Петров.
– Простите, вы будете Петров Владислав Юрьевич?
– Да, да, я, проходите, – Петров галантно привстал из-за стола, вышел навстречу старушке и проводил ее в кресло.
– Я к вам с большой просьбой, Владислав Юрьевич… Извините, ради бога, за вторжение. – Старушка слегка грассировала, и это вполне гармонировало со всем ее обликом.
– Да, да, слушаю вас – улыбнулся ободряюще Петров. Он всегда ободряюще улыбался посетителям и просителям – на всякий случай. Да и легче найти контакт с человеком, стоит лишь открыться ему в обаятельной и доброжелательной улыбке.
– Простите, Владислав Юрьевич, не знаю, живы ли ваши родители, дай бог, чтоб были здоровы и радовали вас своей жизнью еще тысячу лет, но у нас, родителей, есть, конечно, свои причуды… Мы до гробовой доски считаем наших детей несмышлеными и глупыми, уж извините.
«Не пойму, куда клонит старушенция?» – подумал Петров, а вслух сказал:
– Родители у меня живы, слава богу, спасибо! А вот относятся ко мне, как к непослушному ребенку, это точно. До сих пор относятся! Удивительно…
– В войну, Владислав Юрьевич, мы с семьей жили в Новороссийске… Как там было, не мне вам рассказывать, вы человек образованный, культурный, сами все знаете… Но это была ужасная, страшная жизнь. Очень тяжелая жизнь, Владислав Юрьевич, смею вас заверить.
– Да, да, конечно. Ну что вы… да, да, – поддержал Петров, так ничего и не понимая.
– Вы не поверите, мой сын умирал от дистрофии, а нужна была всего только небольшая малость, чтобы его спасти, – печень трески. Вы можете себе представить печень трески в те годы?
– Печень? В самом деле, трудно представить…
– Блажь ли это была, а может, не блажь, кто теперь знает, но печень нужна была позарез, иначе мой мальчик умер бы непременно.
– Этого, конечно, нельзя было допустить, – в тон старушке проговорил Петров, горестно покачав головой. Петров вел себя искренне: он всегда старался «войти» в обстоятельства чужой жизни, такое у него было журналистское правило.
– Мой муж был турок по национальности… да, да, не удивляйтесь – именно турок, и вот однажды, ради спасения сына, он бросился в море и поплыл к военному кораблю. Корабль стоял на рейде, в Цемесской бухте.
– К какому кораблю? – не совсем понял Петров.
– К нашему военному кораблю, – пояснила старушка. – Он надеялся, понимаете, раздобыть хотя бы банку печени у военных моряков. Он думал – у них есть.
– И что – его обстреляли? – Петров пытался наводящими вопросами хоть как-нибудь прояснить то, ради чего пожаловала к нему старушка.
– Нет, не обстреляли, Владислав Юрьевич, – старушка упрямо-отрицательно покачала головой. – Он просто-напросто утонул.
– Ах ты, боже мой, какая жалость! – воскликнул Петров.
– Когда его вытащили, а вытащили его военные моряки, мой муж был еще жив. Он умер у них на руках. Перед смертью он прошептал только одно слово: «Печень». Вы понимаете, Владислав Юрьевич? Он умер ради спасения сына.
– Да, да, понимаю, – закивал головой Петров, в действительности совершенно ничего не понимая: «Может, она меня с кем-нибудь перепутала? Зашла не в тот кабинет? Или просто кто-то подшутил над старушкой? Чего не случается с нашим братом…»
– Между прочим, военные моряки подарили мне пять банок тресковой печени. И мой мальчик остался жив, Владислав Юрьевич. Он жив остался!
– Какое счастье! – воскликнул – и впрямь радостно – Петров. – Поздравляю вас!
– А мужа моего похоронили, Владислав Юрьевич. И я одна, совершенно одна, растила нашего сына. Вырастила. Выучила. Поставила на ноги. Это не так легко, Владислав Юрьевич, при моем слабом здоровье.
– Понимаю вас, сочувствую всей душой, – развел руками Петров.
– В таком случае, Владислав Юрьевич, пусть вас не шокирует мое отчество – Стамбуловна. Это отчество «приклеилось» ко мне после того, как умер мой муж. Я вам говорила – он турок по национальности.
– Постойте, постойте… – начал наконец что-то понимать Петров.
– Настоящее мое отчество – Исидоровна. Но с тех пор как погиб мой муж, меня стали называть только Стамбуловной. В честь мужа, который родом был из Стамбула.
– Так, так…
– Поэтому не удивляйтесь, Владислав Юрьевич, необычности моего имени – Елизавета Стамбуловна. Всему на свете есть свои причины и объяснения.
– Значит, вы мать…
– Да, многоуважаемый Владислав Юрьевич, я мать Ивана Семеновича Брагинского. И умоляю вас, заклинаю всеми богами: не губите моего сына! Он и так, бедняга, однажды был на грани смерти. Ради спасения мальчика отдал свою жизнь и его отец.
– Да, но…
– Вы и представить себе не можете, что творится теперь на работе у моего сына! Зачем вы хотите погубить его? Для чего вам это надо? Вам нужна квартира – пожалуйста, можете пользоваться ею бесплатно!
– Но, простите, Елизавета Стамбуловна, я предупреждал вашего сына! И, к сожалению, при всем уважении лично к вам, не могу питать тех же чувств к Ивану Семеновичу… То, чем они занимаются с женой, называется спекуляцией государственным имуществом. Да это и не имущество – это государственная, казенная квартира!
– Владислав Юрьевич, если вы не заберете письмо – вы погубите их. Сжальтесь над моими сединами!
– Это они научили вас прийти сюда? – нахмурился Петров.
– Нет, что вы, что вы… Они ни о чем не догадываются. Им и в голову такое не придет, что я, с моим здоровьем, могу поехать в редакцию… Я все делаю от своего имени. Тайно.
– К сожалению, Елизавета Стамбуловна, ничем не могу помочь вашим детям. Я их предупреждал. Они сами выбрали то, что получат теперь по заслугам.
– Но вы журналист – вы должны быть милосердны, Владислав Юрьевич!
– Я милосерден, Елизавета Стамбуловна. Но милосердие свое, извините, должен направлять на тех, кто этого заслуживает. А не на тех, кто обманывает государство.
– В вас, Владислав Юрьевич, скорей всего говорит оскорбленное самолюбие. А совсем не забота о государственном благе. Ну хотите, я встану перед вами на колени?! Только не губите детей!
– Простите, Елизавета Стамбуловна, ломать комедию я вовсе не намерен. И это дело, так и знайте, я доведу до конца. Всего вам доброго!
– Вы больше не хотите разговаривать со мной, Владислав Юрьевич? Но имейте в виду, на будущее, если со мной что-то случится, доля вины будет лежать и на вашей совести…
– Я готов разговаривать с вами сколько угодно, Елизавета Стамбуловна, но совершенно о других вещах. К тому же у меня рабочий день, и, как вы понимаете, есть разные срочные дела… Извините, но мне действительно некогда.
Старушка скорбно кивнула. Посидела некоторое время, повесив седую голову на грудь, как бы собираясь с силами. Потом поднялась и, пошатываясь, побрела к выходу. Словно слепая, она шарила впереди себя руками… Странно. Когда зашла, впечатление произвела совершенно другое: здоровая, крепкая, хотя и потешная старушка.
На следующий день в редакцию журнала на черной «Волге» приехали главный инженер машиностроительного завода Прохоров и парторг Саврасов. Принял гостей, немало удивившись их приезду, главный редактор журнала Коршунов Леонид Степанович.
Разговор в кабинете продолжался полтора часа.
Через два часа Леонид Степанович вызвал в кабинет Петрова. В разговоре с Петровым приняли участие также заместитель главного редактора Тихончук и ответственный секретарь журнала Рэм Борин.
Пожалуй, целую минуту, как Петров вошел в кабинет, Леонид Степанович внимательно осматривал своего сотрудника с головы до ног. Потом показал на кресло:
– Садись.
– Ничего, постою, какие наши годы, – попробовал отшутиться Петров.
– Садись, – надавил голосом Леонид Степанович.
Петров, делать нечего, сел, широко, свободно расставив ноги: роста он был высокого, а кресла, как назло, низкие.
– Так, так, – продолжал всматриваться в Петрова главный редактор. – Как живешь, Владислав Юрьевич?
– Хорошо живу, Леонид Степанович, – в тон главному редактору ответил Петров.
– А семейные дела как?
Когда главный спрашивал, его заместитель Тихончук и ответственный секретарь Рэм Борин как бы тоже спрашивали Петрова, но только молча, глазами: «Да, как живешь, Петров? Как семейные дела?»
– И семейные дела хорошо, – отвечал Петров.
– С жильем как?
«Да, с жильем как?» – немо повторяли сослуживцы.
– С жильем плохо, Леонид Степанович. Сами знаете.
– Так, ясно… Значит, если с жильем плохо, можно гадости творить?! – Голос главного явно накалился.
– А что такое-то? – искренне удивился Петров.
– Ты столкнулся с подлостью, так, да? – вкрадчиво поинтересовался главный редактор.
– Вот именно, Леонид Степанович. С подлостью. Все верно.
– А сам как стал действовать?
«Да, а сам как стал действовать?» – спрашивали в четыре глаза его зам и ответственный секретарь.
– И сам стал действовать подло, – ответил на свой же вопрос главный редактор.
– А вы что, Леонид Степанович, хотите, чтобы такие люди по заграницам ездили, представляли за рубежом нашу страну?
– Нормальные люди. Ну, немного подзаработать хотели на собственной квартире. Дело обычное, житейское. А ты их сразу с дерьмом смешал.
«Да, а ты их сразу с дерьмом смешал…»
– Странные слова говорите, Леонид Степанович. – усмехнулся Петров. – Я ведь понимаю, вы скандала не хотите, не хотите обострять проблему… Но со стороны-то странно слушать, особенно из ваших уст: нормальные, мол, люди, государство обманывают, нуждающихся обирают, вот и за границу едут – а что, заслужили… Так, что ли?
– Ты демагогией-то не занимайся, Петров! – побагровел Леонид Степанович.
«Да, да, не занимайся, не занимайся демагогией, Петров!» – поддержали начальника подчиненные.
– Согласен, я с ними жестковато поступил, – продолжал свою линию Петров. – Согласен также, что если б не нуждался в жилье, то вряд ли столкнулся бы с этими людьми. Но теперь-то что? Проходить мимо? Делать вид, что этих людей нет? Это вы мне предлагаете, Леонид Степанович?
– Я смотрю, ты ловко научился словами жонглировать! Однако меня не переиграть, Петров. Нет, не надейся! – отрезал Леонид Степанович. – Насчет улучшения твоих жилищных условий мы теперь очень даже задумаемся, Петров. Обещаю тебе – подумаем основательно. Видно, ты еще не очень нуждаешься в хорошей квартире, раз можешь выкидывать подобные номера! Это раз. Во-вторых, завтра в приказе получишь выговор за превышение своих полномочий, а чтоб эта мысль оказалась для тебя доходчивой, лишим тебя годовой премии. В-третьих, с отделом коммунистического воспитания придется распрощаться, Владислав Юрьевич. Не знаю вот только – навсегда или на время. Жизнь покажет…
– И жаловаться, конечно, я не могу? – усмехнулся Петров.
– И жаловаться, конечно, ты не можешь, – в тон ему ответил главный редактор.
«Не можешь жаловаться, нет, не можешь…» – подтверждали и Тихончук с Рэмом Бориным.
– Вот на нас будут жаловаться, – продолжал главный. – Причем в самые высокие инстанции. И крыть нам нечем. Нечем, Петров. Потому что по всем статьям ты не прав.
– Но в одном-то я прав – написал правду!
– Ты написал правду, которая называется поклеп. Чтобы писать правду, надо самому быть чистым. А у тебя, Владислав Юрьевич, рыльце в пушку. Так что, если мы это дело не закроем и тебя не накажем, жалоба на нас пойдет в ход.
– Ладно, я понял. Дело замнем. Виноватого корреспондента накажем. А праведники Брагинские за границу поедут? Деньги сколачивать на свою дешевую мещанскую жизнешку?
– Ты все правильно понял, Петров, – кивнул Леонид Степанович. – Кроме одного.
– Кроме чего? – поинтересовался Петров.
– Кроме того, что никуда Брагинские не поедут. Мы исправим ошибку, и на заводе исправят ошибку. Там, надо сказать, тоже умные люди работают.
– Диалектика взаимных уступок? – широко так улыбнулся Петров.
– Диалектика порядочных отношений, – поправил его главный редактор. – Или тебя не устраивают порядочные отношения?
«Да, тебя не устраивают порядочные отношения?..»
– Меня устраивает, что Брагинские не поедут в Индию. Если это правда, конечно. Не могут подлецы представлять нашу страну за границей.
– Как не могут они быть разоблаченными не нашими, не советскими методами. Правильно я понимаю, Владислав Юрьевич?
– Мне что сейчас, благодарить? Или молча удалиться?
– Можешь и поблагодарить, да. Можешь, – задумчиво проговорил главный редактор. – И можешь идти, тоже можешь. Но на прощание, Петров, прошу тебя иметь в виду одну вещь.
– Слушаю вас, Леонид Степанович.
– А вещь простая. И очень доходчивая. – Он несколько помолчал. – Еще раз повторится подобное – придется нам распрощаться с тобой. На этот раз – навсегда.
– Спасибо за предупреждение, Леонид Степанович.
– Был бы прок, Владислав Юрьевич.
– Я могу идти?
– Можешь, да. Можешь идти.
«Можешь, можешь, иди, беги, благодари, спасайся!..».
– А вы останьтесь, – приказал главный Тихончуку и Рэму Борину.
Те недоуменно, испуганно переглянулись.
Но Петрова это больше не интересовало. Он поднялся с кресла и вышел из кабинета.
«Ну как?» – глазами спросила его Нина Ивановна, секретарша главного редактора.
– Пока жив, – ответил Петров.
Что он имел в виду, кто жив, главный или он сам, – этого понять было нельзя. Внешне Петров всегда оставался невозмутимым.
31 декабря, в канун Нового года, Ивана Семеновича и Сусанну Николаевну вызвали на заводскую комиссию и объявили: в связи с изменившимися обстоятельствами командировка Брагинских в Индию отменяется.
Вечером с Сусанной Николаевной случился сердечный приступ. Так, небольшой, но все-таки… В новогоднюю ночь она лежала в постели, а Иван Семенович сидел рядом и первый раз в жизни пил в одиночку водку. Сильно не захмелел, но все же пьян к утру был изрядно.
А после Нового года стали они жить в своей квартире по-прежнему, вот только взаимная любовь и обожание несколько поугасли у них. Суше они стали, строже, а что касается детей, то их решили не заводить вовсе. Уж как-нибудь обойдутся без детей, ну их…
Квартиру Владислав Юрьевич получит на работе не скоро. Помыкаются они еще с женой, помаются, но ничего, выживут. А что до второго ребенка, о котором мечтала Люсьен, то он так и не появится на свет. Не получилось у Люсьен с родами.
Москва – Новороссийск – Генуя
1983—1985
ЛЮБЛЮ И НЕНАВИЖУ
Да ведь в чем счастье полагать: есть счастье праведное, есть счастье грешное. Праведное ни через кого не переступит, а грешное все перешагнет… Н. С. Лесков
I. МЕЛЬНИКОВЫ
Татьяна лежала на кровати, положив руки под голову; за стеной, у Надежды, гремела музыка, слышались смех, шутки; несмотря на шум, сын Татьяны Андрюшка спал спокойно и безмятежно – сказывалась многолетняя привычка.
Татьяна лежала в полной темноте, с открытыми глазами; ждала, как всегда, мужа.
Скрипнула дверь, и послышался возбужденный шепот Надежды:
– Тань, ты спишь?
Татьяна промолчала.
– Ведь не спишь, – продолжала Надежда. – Пойдем к нам, слышь, Таня?..
Татьяна не ответила; Надежда потихоньку прошмыгнула в дверь, вслепую подошла к кровати, присела рядом с Татьяной. Вздохнула:
– Все ждешь? Эх, Танька, Танька, губишь свою молодость…
От этих слов, сказанных искренне-горячо и горестно, Татьяне стало совсем худо.
– Не спишь? – наклонилась над ней Надежда; дыхание ее было шумным и горячим.
– Нет, – наконец подала голос Татьяна: молчать дальше было неудобно – Надежда хорошо знала ее, знала, что Татьяна не могла уснуть, когда Анатолий подолгу не возвращался домой.
– Вот видишь, не спишь… А чего тогда молчишь? – снова горячо и убежденно зашептала Надежда. – Чего расстраиваешь себя? В твои-то годы да так мучиться… Ну, встряхнись, оп-ля – и к нам…
– Нет, Надя, ты иди. Я одна хочу побыть…
Видно, Надежда обиделась, что ее порыв Татьяна встретила так холодно, – немного помолчала и, пожав плечами, сказала:
– Ну, как знаешь… Тебе же хуже. – Встала и пошла к двери.
Но вдруг остановилась, постояла, как бы глубоко задумавшись о чем-то, раскачиваясь в такт своим мыслям, а затем шагнула чуть в сторону, к кровати Андрюшки, и опустилась перед ним на колени, прошептала что-то, погладила его вихрастую голову.
Андрюшка спал глубоко, будто обморочно, за день намаявшись в ребячьей беготне до последнего предела, – что ему чей-то шепот, чужая женская ласка… Он спал, Надежда стояла перед его кроватью на коленях – все это было хорошо видно, потому что сквозь щель приоткрытой двери пробивался в комнату яркий коридорный свет, и Татьяна смотрела на них, поймав себя на странной мысли: господи, да что же это такое, наша жизнь?! Она знала, Надежда была искренна сейчас, не играла и не прикидывалась, потому что всегда относилась к Андрюшке с нежностью, даже с каким-то истовым обожанием, которое было трудно понять до конца. Трудно было понять причину, истоки этого обожания. Может, ей тоже хотелось сына? Но ведь, родив когда-то Наталью, которая на будущий год должна уже окончить школу, Надежда дала себе зарок – больше никогда не рожать. И сами роды, и вся последующая семейная жизнь оглушили ее, и ничего теперь не хотелось… Тогда откуда это обожание Андрюшки, совсем чужого для нее мальчика? Вот чего никак не могла понять Татьяна. Как вообще в последнее время она многое не могла понять: мир как бы раскололся для нее на мелкие осколки – и собрать их воедино недоставало сил, она постоянно стремилась осознать этот мир, ухватить его мыслью, догадаться о главном, что составляет смысл человеческой жизни… А вместо этого, вот как сейчас, когда она лежит в кровати, а Андрюшка спит, а перед ним на коленях стоит Надежда и гладит его голову рукой, вместо этого она переполнена невыразимой тоской: господи, да что же это такое – наша жизнь?! Что это?!
