Текст книги "Люблю и ненавижу"

Автор книги: Георгий Баженов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 40 страниц)

А для Тани? Что значили для нее эти промельки встреч, случайные слова, искрометные взгляды, неожиданные комплименты? А значили они то, что в скором времени она уже не могла жить без всего этого. В жизни возникли два полюса, без обоих она не знала, как бы и обошлась теперь. С одной стороны, «мама Нюра», за которой, как за маленькой, требовался постоянный уход, еще точней – надзор; любила ли Таня «маму Нюру»? Не столько любила, сколько жалела и терпела, потому что какая-то часть души Тани не могла жить без того, чтобы за кем-то не ухаживать, кого-то не жалеть, не прощать, не воспитывать, не помогать; что поделаешь – такая душа. А с другой стороны, Анатолий, единственный человек на свете, который – она видела это, чувствовала – относился к ней так, как никто еще не относился: не как взрослый к маленькой, а как равный к равной и в то же время – как слабый к сильному, как сильный к слабому, тут все перемешалось, и ей льстило это, возвышало в собственных глазах. И эти два полюса – «мама Нюра» и Анатолий – наполняли ее жизнь смыслом, надеждами, страхом, радостью. Потребность любить кого-то, ухаживать, быть нужной и одновременно потребность быть любимой, чтобы кто-то, наоборот, ухаживал за тобой, ловил твои слова и взгляды, пони мал тебя с полуслова, – две эти потребности стали в конце концов самой жизнью Татьяны; без «мамы Нюры» и без Анатолия все бы рухнуло для нее навсегда.

И неудивительно, что, когда Анатолий, то ли шутя, то ли всерьез (он был навеселе), предложил Татьяне выйти за него замуж, она очень просто, свободно и радостно сказала: да! «Да!» – повторила она. Происходило это в теплую июньскую ночь, позади остался десятый класс, последний экзамен, а сейчас длился и длился счастливый выпускной вечер, и вот она стояла перед Анатолием – юная, тонкая, в белом фартуке, выбежала к нему из детдома, улыбающаяся, красивая, целая жизнь – позади, а впереди – еще одна жизнь, никогда еще Анатолий не видел Таню такой, он гордился ею, любовался ее красотой, сказал проникновенно: «Таня! Выходи за меня замуж!» – она рассмеялась, запрокинув голову, сказала: «Да!» – и повторила: «Да!» – и убежала…

VI. ДАНИЛОВЫ

Проходил день за днем, а Наталья ничего не могла поделать с собой – тоска душила ее. Все валилось из рук – ни идти никуда не хотелось, ни заниматься, ни помогать матери по дому, ни разговаривать, ни плакать и ни смеяться. Какое там смеяться – на улыбку и то сил не хватало. А улыбаться иной раз нужно было – в последнее время мать с подозрением поглядывала на нее, допытывалась: «О чем вы там с ним говорили?» Надежда знала, что дочь побывала у Феликса, и то ли ревновала, то ли просто злилась – поди пойми, и, чтобы успокоить мать, Наталье приходилось улыбаться: да так, ни о чем особенном, встретились, посидели – и все. На самом деле последний разговор с отцом вошел в Наталью как потрясение, – теперь она знала наверняка, что надеяться не на что, отец никогда не вернется и никогда не жить им вместе, не быть одной семьей. Это было не то что больно, а дико сознавать Наталье, потому что, сколько жила, она отца любила больше, чем мать, даже непонятно почему, но – больше, и всегда верила, что все добро, которое происходило и может произойти в жизни, – все это в первую очередь от отца, а теперь стало ясно – надеяться и верить не в кого, отец предал их, ну, пусть не предал, но – не вернется никогда и ни за что, он это даже подчеркнул, он больше не может жить с матерью, она измучила его, а кроме того, и это он тоже подчеркнул, у него появилась другая женщина, новая любовь… Вот эта его новая любовь особенно потрясла Наталью, вошла в нее занозой, – никак не могла она уразуметь, насколько всерьез говорил отец, однако, вспоминая весь разговор, лицо отца, его глаза, грустные и виноватые, когда он признался в этом, она догадывалась – он говорил правду, но правду эту ей было не под силу одолеть неокрепшим сознанием… Первую его любовь – первую жену – Наталья не представляла никак, хотя и видела ее на фотографиях: она умерла от цирроза печени, и для Натальи ее как будто не было никогда живой, осталась только Светлана, которая воспринималась почему-то только «папина» дочь и никак не связывалась в сознании с еще какой-то женщиной. С женщиной, которая когда-то жила, любила отца, обнимала его… другими словами, первая жена отца представлялась Наталье не больше чем тенью, фантастикой, чем-то нереальным, не существовавшим никогда. Вторая любовь – мать – воспринималась Натальей тоже странно. Она еще хорошо помнила – в самом своем детском возрасте, лет до шести-семи, как дружно и нежно жили отец с матерью, помнила смех, шутки, веселье, атмосферу счастья, царившего в доме, Наталья и сама была счастлива, целыми днями играла, смеялась, баловалась, проказничала, и никто ее не ругал, Феликс в те годы вычитал в какой-то книге (о нравах и обычаях японцев), что ребенок до пяти-шести лет должен быть предоставлен сам себе, то есть может делать все, что ему вздумается, потому что воспитывать его совершенно бессмысленно, точней – безрезультатно: психика ребенка не готова к усвоению этики, ведь этика в этом возрасте воспринимается и впитывается не через словесное внушение, а всем образом окружающей жизни, счастьем в семье, любовью и доброжелательностью родных и близких. Слово в детстве – всего лишь звук, игра, несерьезно; образ жизни родителей – вот воспитание, вот ключ к разгадке детской души. Именно так, как казалось Наталье, она и росла в детстве, но, наверное, это действительно только казалось ей до поры до времени, потому что трещина уже была, она полоснула по их жизни гораздо раньше, чем это смогла осознать Наталья. Ибо вся последующая жизнь – после семи лет, с тех пор как Наталья пошла в школу, – представлялась ей ковром, на котором в постоянной готовности замерли друг против друга два вечных борца – мать и отец. Впрочем, если б только замерли! Они боролись – неистово и без конца, не в силах побороть один другого, хотя и были в разных весовых категориях, – и оба проиграли, как выяснилось теперь, все развалилось и разлетелось в прах. Так что вторая любовь отца – к матери – представлялась Наталье тоже загадочной и странной, как будто она была и не была никогда (так улетучилась, словно и рождения своего не знала), а ведь для Натальи, как считала она, это было самое главное – понять: была любовь у отца с матерью или все это сказка для маленьких детей? И когда она услышала от отца, что он любит третью женщину, – это поначалу удивило ее, потом потрясло, а потом вдруг в голову ей пришла одна страшная догадка: а что, если отец вообще никогда не любил в жизни?! Вот она, его тайна, отгаданная ею: если любил так много, – значит, не любил никогда! И все его любови – тоже ложь! И все внешнее благородство, воспитанность, увлеченность работой, весь ум его и совесть – тоже ложь. И они, Светлана и Наталья, рожденные от него дети, они родились не в любви и не от любви, а во лжи и от лжи! Вот она, отгадка! Вот почему ей так плохо, отчего так мучительно, и тревожно, и больно, и стыдно жить на свете! Как долго она не могла понять простейшей истины: она – дитя лжи, и нет никакой любви на свете, одна видимость ее, бесконечный обман и заблуждение!

Но ох как трудно было Наталье наедине с этими мыслями… С кем поделиться ими, с кем поговорить откровенно, с кем отвести душу? Одна только Татьяна и оставалась на свете, кому еще доверяла Наталья, и однажды она напрямую спросила ее:

– Тань, ведь Анатолий обманывает тебя, а ты ждешь его. Почему? Почему вы все обманываете друг друга?

– А ты зато обещала мне на тыщу купить слонов и верблюдов. Обещала? – блеснул глазенками на Наталью Андрюшка. Он сидел на полу и строил крепость из кубиков и в разговор влез ни к селу ни к городу; Наталья махнула на него рукой.

– Нет, ты скажи – обещала?

– Чего я тебе обещала? – Наталья рассерженно повернулась к Андрюшке.

– Обещала на тыщу купить слонов и верблюдов?

– Ну и что, что обещала?

– Обещала – и не купила. Значит, обманула.

– Так, может, я пошутила, дурачок.

– Значит, обманула. А чего тогда мамку спрашиваешь: обманываете, обманываете… Сама обманщица!

– Андрей, разве можно так разговаривать со старшими?! – напустилась Татьяна на сына.

– Тыща – много это или мало? – спросил Андрюшка.

– Много! Вот тебе, бе! – высунула язык Наталья.

– А сколько можно слонов купить? Или там верблюдов? А?

– Целую тыщу! А то и две! – сказала Наталья. – Тань, пойдем на кухню? Разве он даст поговорить. Вредный, как не знаю кто.

– Ты сама вредная, – не остался в долгу Андрюшка.

– А ты прилипала!

– А ты девчонка!

– А ты… ты… – Наталье ничего не приходило в голову. Нахмурившись, она смотрела на Андрюшку и всерьез злилась на него, а он ждал – чего она скажет? Ответ у него был уже приготовлен, и вот он ждал, ждал…

– Ох, господи, дитятки малые, – улыбнулась Татьяна. – Ладно, Наташа, пошли. Пусть он тут один посидит, попыжится… Крепость не достроил?

– Нет, – помотал тот головой.

– Вот и строй, – сказала Татьяна. – Сейчас вернемся – проверим, какой ты строитель.

– Я буду самый знаменитый строитель в мире. Чемпион земного шара!

Татьяна переглянулась с Натальей, и они слегка прыснули.

– А не лопнешь от важности? Чемпион земного шара?

– Я-то? Да я!.. Эх вы, не верите… ну ладно, посмотрим! Посмотрим! – И для большей убедительности он прикусил губу.

Странное дело, пустяковое препирательство с Андрюшкой успокоило Наталью. Настроило на более мирный лад, что ли, в разговоре с Татьяной. А то ведь прямо наступать хотелось, обличать, казнить: «Анатолий обманывает тебя, а ты ждешь его. Почему? Почему вы все обманываете друг друга?!»

– Ну, что у тебя стряслось? – спросила Таня на кухне. – Что-то ты, я смотрю, совсем скисла за последнее время.

– А, и говорить неохота. – Наталья, скрестив руки на груди, стояла у окна, спиной к Татьяне, и смотрела бог знает куда – как будто на стоящие напротив дома, но домов этих, если честно, она не видела.

– А все-таки?

Татьяна достала картошку, нож, пододвинула к себе ведро – поставила его между ног и начала (чего время попусту тратить?) чистить картошку на ужин.

– Знаешь, что я поняла? – вопросом на вопрос ответила Наталья.

– Что?

– Что все-все люди обманывают друг друга! – Наталья развернулась к Татьяне, зрачки ее блестели, как два черных антрацитовых уголька.

– Ого! – Татьяна оторвалась от картошки, подняла на Наталью глаза, улыбнулась.

– Ты думаешь: я просто маленькая еще? Что я просто дура, да? – в упор спросила Наталья.

– А ты меня сейчас обманываешь?

– Зачем это?!

– Ну вот видишь! Значит, не все обманывают друг друга. Ты же не обманываешь?

– Да я не об этом, Тань. Я серьезно! Ты что, хочешь все свести на шутку? Считаешь, что я не доросла до таких разговоров?

– Может, и не доросла. Не знаю… – печально проговорила Татьяна.

– Вот скажи: есть на свете любовь?

– Есть, – ответила очень просто, буднично Татьяна. – Должна быть.

– Есть или должна быть?

– И есть. И должна быть.

– Нет, что у вас за манера говорить обтекаемые, хитрые, двусмысленные фразы. Ну почему вы такие все? Почему?!

– Я сказала тебе то, что думаю.

– А вот я думаю, что никакой любви нет! И все вы только лжете, говоря о ней. Любовь, любовь! Где она? Покажи мне ее в жизни! В реальной жизни, а не на словах, не в мечтах!

– Садись-ка лучше рядом, вместе оно веселей картошку чистить.

– Чего-чего? – растерянно и подозрительно проговорила Наталья.

– Любовь – в детях. Вот что я тебе скажу. Будешь помогать чистить или нет?

– Ну да, в детях, как же! – Наталья взяла нож, подсела к Татьяне, подхватила картофелину. – Вон Анатолий твой – обманывает тебя, а ты все ждешь его, ждешь… Это, что ли, любовь? Обманывать и надувать друг друга – вот, значит, что такое любовь?!

– Станешь взрослой, женщиной, – сама все поймешь.

– Да я что, маленькая сейчас? Ты посмотри на меня внимательней, посмотри, посмотри! – Наталья кончиком пальца чуть подняла подбородок Татьяны вверх – глаза их встретились: горящие печалью глаза одной и печальные тусклые глаза другой. – Нужно что, специально отдаться кому-нибудь, чтобы понять всю вашу премудрость?! Ложь вашу?!

– Не говори глупости.

– А тогда почему никто не говорит со мной серьезно? Почему все увиливают от простых и ясных ответов?

– А тебе не приходило в голову, что, может, и нет на свете простых и ясных ответов? Никто не увиливает, просто каждый думает сам по себе, каждый ищет собственные ответы на жизненные вопросы.

Несколько секунд Наталья озадаченно смотрела на Татьяну.

– Ну что, сбежали от меня? – Из комнаты к ним вышел Андрюшка.

– Иди, иди к себе, – сказала Татьяна.

– А я крепость построил! – гордо сообщил Андрюшка. – Посмотри, мама!

– А пушки построил? Нет? Ну вот, что ж у тебя за крепость – без пушек! Без пушек крепость сразу враги захватят.

– Ну да?

– Точно.

– Сейчас пойду пушки делать… – Андрюшка важно запыхтел и отправился в комнату. – А не обманываешь, мама? – обернулся он в дверях…

– Чего?

– А что без пушек крепость захватят?

– Фильм про Суворова видел? Как он там Измаил брал?

– Видел.

– Ну вот. Чего тогда спрашиваешь…

– Ладно. Пошел. – Андрюшка посуровел. – Счас я такие пушки построю!.. Сразу стану чемпионом мира по пушкам!

Некоторое время сидели молча, чистили картошку. Наталья вздыхала.

– Знаешь, что мне папа сказал? – спросила она у Татьяны. – Что он больше никогда к нам не вернется.

– Кто его знает, как еще жизнь сложится… Ничего нельзя угадать наперед.

– Я знаю: он не вернется. Он разлюбил нас. Я поняла: никакой любви у них с мамой не было. Один обман. И я у них родилась просто так. Случайно. Родилась – и все. И никому это не нужно…

– Что-то ты много философствовать стала…

– Хочешь, скажу тебе честно?

– Ну?

– Мне жить не хочется, Тань! Честное слово!

Татьяна быстро окинула взглядом Наталью – такая чистая, юная, свежая, – господи, какие глупости! – и неожиданно рассмеялась (как она позже корила себя за этот смех, за самоуверенность, за черствость):

– Да ты посмотри на себя! Ведь цветешь вся! Еще тыщу лет тебе жить и жить.

– Вот и ты… тоже не понимаешь меня, – грустно проговорила Наталья. – Я им одно – они мне другое. Какой-то заколдованный круг…

С тех пор Наталья думала об этой заколдованности круга все чаще и чаще. Она думала так: что бы она ни делала, изменить в жизни ничего нельзя, ни один ее поступок не имеет ни для кого никакого значения, и странная, немного жутковатая мысль, что жить, в сущности, ни к чему, мысль, которая когда-то пришла ей в голову просто так, как бы мимоходом, к слову, к разговору, эта мысль все настойчивей всплывала в сознании, словно ходила там кругами – сначала широкими, раздольными, потом то ли круги эти сужались, то ли уплотнялись, но мысль все больше концентрировалась в точке, которая, как спичка на ветру, то притухала, а то вдруг ярко, завороженно вспыхивала. Странную вещь заметила за собой Наталья: она не столько прислушивалась к себе, к природе своей, к голосу тела и разума, и даже не столько думала о смерти и жизни, сколько лелеяла в себе эту жуткую картину: вот умрет она – и тогда они все… А что тогда и кто они – эти «все», она конкретно не думала, главное было вот это – представить, что она мертвая, – и дальше ее охватывал сладостный ужас, обида, какое-то высокомерное печальное наслаждение. Наверное, она не столько хотела умереть, сколько думала насладиться тем ударом, который нанесет своей смертью родителям, – о, вот тогда они спохватятся, тогда поймут, что такое была вся ее жизнь за последнее время, тогда вспомнят все ее горести, обиды и боли! Даже думая, что она умрет, она все-таки не очень реально представляла себя мертвой, не пускала свою мысль дальше, за возможное беспределье: что удар-то ударом, но ведь не встать уже больше живой, не увидеть и не узнать ничего; главное для нее было вот это – сделать что-то такое, чтобы тебя наконец услышали, чтобы восприняли как полноценного человека, чтобы разорвать заколдованный круг, когда на тебя как будто и смотрят, и слышат тебя, и реагируют на твои слова, взгляды, улыбки, а в действительности – никому никакого дела до тебя, у них, видите ли, настоящая жизнь – любовь, разочарование, проблемы, развал, у них – все, а у тебя – что-то так, детское, несерьезное, глупость, приблизительность одна и блажь сердца. Так нет же! – думала она. Все не так! – думала она. И я докажу вам это! – кровоточила в ней рана, растревоженная житейским ядом.

И это тоже было странно – тоска, апатия, делать ничего не хочется, а с другой стороны – внутренняя сконцентрированность, кружение маниакальной мысли, обсасывание ее со всех сторон; и воображение тоже постоянно в работе – одно и то же, одно и то же: вот она мертвая, вот она лежит, уже все, глаза закрыты, она мертвая, красивая и печальная, рядом родители и… И вот тут-то они и поймут все! Все осознают наконец! И не будет им никогда ее прощения! Никогда!

И все-таки… как бы ни кружила мысль, в какую бы даль ни залетало воображение, чего-то самого главного не хватало Наталье, какой-то четкости и определенности; оттого, наверное, и грызла тоска – не было окончательного решения, а все только обрывки мыслей и пустые грезы…

Поворот произошел случайно. К Надежде, как всегда, пришли гости, режиссер Владлен, двое операторов, такие все уверенные в себе, поджарые, вельветовые, замшевые, остроты, смех, сигареты, ирландский джин, и мать, какая-то неестественная, чересчур оживленная, чересчур улыбающаяся, такая вся радушная, ах, господи, прямо умереть можно, как она рада, как давно не виделись; Наталья ненавидела мать, когда замечала за ней такое (перед кем бисер метать? какие такие великие фильмы они сделали, чтобы лебезить перед ними? что-то ни разу Наталья не встречала их фамилий в титрах, да если бы встречала – что здесь особенного? – режиссер ты там, писатель или актер – сначала ты человек, а если этого не видно, не чувствуется, какой ты тогда художник?). – ну и, конечно, Наталья не выдержала, хлопнула дверью, то есть не то чтобы она демонстративно хлопнула, а просто ей не хотелось смотреть на все это – и ушла, выскользнула из дома – и все.

А куда идти – не знала.

И пошла куда глаза глядят – бродить по городу. Была вот у нее еще одна печаль в жизни – никак не заводилась настоящая подруга. Подруги, конечно, были, одноклассницы там, во дворе кое-кто, но так, чтобы на всю жизнь, самые верные, самые близкие, – таких не было. Наталья могла болтать с ними о чем угодно, выкидывать вместе со всеми какие угодно номера, но при этом чувствовала, что внутри, в глубине, она не совсем такая, какой показывает себя перед подругами, учителями, знакомыми, есть в ней такое, что далеко спрятано от чужих глаз. И, зная о себе это, она думала, что и в подругах ее наверняка тоже есть что-нибудь подобное, хотя внешне это не виделось никак, – и от этого опять у нее возникало ощущение, что всякие общения – это неправда, приблизительность, все поверхностно и, значит, лживо, а ложь так надоела, такая от нее тоска и апатия… С раннего детства Наталья по-настоящему дружила только с одним человеком – с отцом, и, наверное, это он был «виноват» в том, что так и не заводилось у нее верных подруг: любой разговор с отцом получался куда более интересным, правдивым, неожиданным, серьезным, чем болтовня с подругами или бессмысленные разговоры со старшими, включая и мать, – на тебя менторски смотрят и менторски преподносят истину (которой сами не следуют, а только носятся с ней в своих заоблачных – нереальных – мечтах) – а ты должна вежливо слушать, кивать и благодарить за «науку» правильно жить…

Какая все-таки это скука и ложь – разговоры со взрослыми!

За исключением одного человека – отца. Отца, которому верила всегда, – может, поэтому и больно сейчас, и тяжело, что верила, как никому, знала, что кто-то другой, но только не отец может привести в семью разлад и крах, а в ее жизнь – такую безысходную тоску…

И вот же случай: когда она ходила по городу, сама не зная где и зачем, в тысячный раз переживая одни и те же мысли, лелея и наслаждаясь своей болью и в то же время, конечно, терзаясь ею, навстречу Наталье – из-за поворота – вышел Сережа Марчик! Никогда прежде она не встречала его на улице, в городе, всегда только в лаборатории отца (в черном халате с закатанными рукавами и неизменном берете, лихо надвинутом на правое ухо, с остро отточенным карандашом, торчащим из нагрудного кармана, и бесконечными гайками, болтами и другими железяками, оттягивающими боковые карманы) – и всегда он был какой-то быстрый, неуловимый в мимике своего лица, что-то яростно доказывающий или безрассудно спорящий, одним словом – забавный, и в то же время он зорко поглядывал на Наталью, зорко, внимательно и ласково-насмешливо, сыпал шутками и прибаутками, предлагал сердце, всерьез делал предложение прямо при отце и соглашался ждать сколько угодно времени, но не дольше, чем ей исполнится восемнадцать лет. Короче говоря, Наталья чувствовала себя рядом с ним несколько смущенно, что с ней бывало редко. Она не могла понять, нравится он ей или нет, наверное – нравится, но странный он какой-то, беспокойный, бесшабашный, и даже, впрочем, не поймешь – серьезный он или не серьезный: то вдруг болтун-болтун, а тут и скажет что-нибудь неожиданно умное, очень меткое. Тревожил он Наталью…

Но сейчас, когда они столкнулись нос к носу, в городе, на перекрестке, она не совсем сразу и узнала его. Он был в джинсах, в сизо-пегой приталенной рубашке, в модных туфлях на высоком каблуке, на одной руке – небрежно переброшенная джинсовая куртка, а в другой – красно-пунцовое яблоко. И главное, может быть, почему она не сразу узнала его: он был без берета. Совершенно другое, непривычное для нее лицо: не слишком длинные, вьющиеся черные волосы, заметно сросшиеся на переносице брови, голубоватые на воздухе глаза (в лаборатории она никогда не замечала этого, глаза его казались ей вылинявшими, бесцветными, что ли, а вечно торчащее из-под берета ухо придавало ему комическое выражение), а рот, когда она теперь разглядела его (она редко когда видела Сережу молчащим, он почти всегда что-то говорил и доказывал), оказывался резко очерченным, с твердыми красивыми губами, таким же показался и подбородок – волевым, жестким. Во всем облике его было что-то упрямое, сильное, стремительное. Была притягательность…

– О, Наталочка, кого я вижу! Привет, детка! – И как только Сережа заговорил, она сразу узнала его, но и тут же чутьем угадала: он не совсем такой в жизни, каким представляется при разговоре. Вот когда они встретились и он показался ей молчаливым, серьезным, упрямым – вот тогда, наверное, он был настоящий, а это все только игра, ломанье и кривлянье, – неужели и он такой же, как все?!

Она кивнула и хотела пройти мимо (а что надо было – остановиться, начать разговор?), но он преградил дорогу, протянул яблоко:

– Наталочка, это тебе. Ты понимаешь, я шел и думал… ну-ка угадай, о ком?! На, возьми! – Он продолжал протягивать ей яблоко.

Наталья, остановившись, смотрела на него слегка прищурившись, наклонив голову – как бы в насмешке, в снисхождении, на самом деле ничего такого не было в ее душе – смотрела и просто то ли любовалась им, то ли разглядывала повнимательней: вот такой, когда он молчит, какой же он притягательный…

Между прочим, сколько они ни разговаривали перед этим, разговор всегда был односторонний: Сережа говорил, Наталья молчала, и только отец изредка бросал реплики – то ли так, вообще, то ли отвечал за нее. Так что по сути дела Наталья еще ни разу ни одного слова не сказала Сереже, не называла его никак и, в сущности, даже не знала, как обращаться к нему – на «вы» или на «ты»…

Он стоял перед ней, с протянутым яблоком, она молчала, думала.

Потом вдруг взяла яблоко, улыбнулась.

– Сережа, поцелуйте меня.

Странная какая-то усмешка-ухмылка поползла по лицу Сережи: честно говоря, он никак не ожидал такого поворота и поэтому немного растерялся.

– Вы умеете целоваться? – Она продолжала улыбаться. – Поцелуй меня. Только в губы. Как взрослую.

Он все еще смотрел на нее с недоумением. Он не верил ей.

Да и можно ли было ей верить?!

– Что, Наталочка, прямо здесь? На улице?

– Ага, – сказала она просто.

– А ты целовалась когда-нибудь?

– Нет, – так же просто ответила она.

– Та-ак… понятно… Что-нибудь произошло? Катастрофа какая-нибудь?

– Мне некогда, Сережа. Мне надо идти. Просто – поцелуйте меня. Ведь я вам нравлюсь? Вы же хотели жениться на мне!

– Да, но только когда тебе стукнет восемнадцать… А тебе пока еще… – Сережа начал обретать привычный тон в разговоре с Натальей.

– Ну, так я пошла? – Она повернулась и медленно побрела от него.

– Эй! Детка! Может, тебя проводить? – крикнул Сережа вдогонку.

Наталья ничего не ответила.

«Черт ее знает, – пожал плечами Сережа. – Что это с ней? Как лунатик…»

Он решил догнать ее, догнал, хотел что-то сказать, но в это время Наталья сама повернулась к нему, протянула яблоко:

– Возьмите.

– Нет, это тебе. Ты что! Я же от чистого сердца… – забормотал, непривычно для себя, Сережа.

– Возьмите. Мне не нужно. Мне ничего не нужно.

– Ну, хочешь, – голос его зазвенел так, что на них даже стали оглядываться прохожие; глаза между тем стали у него не просто голубыми, а иссиня-голубыми, – хочешь, поцелую прямо сейчас, здесь?

– Нет. – Она помотала головой. – Возьмите яблоко. Мне не нужно.

– Ни за что! – воскликнул он.

Наталья посмотрела туда, посмотрела сюда, рядом с осветительным фонарем, как опенок, пристроился маленький столбик, Наталья подошла к нему, положила яблоко и, не поворачиваясь, не глядя на Сережу, пошла прочь.

Он понимал, понял: что-то тут не то, но вдруг его захлестнуло раздражение, даже злость – выпендривается, малолетка! Выпендриваешься? – и черт с тобой! Думаешь, побегу за тобой? Стану уламывать? Или яблоко мне это дерьмовое нужно? Да тьфу на него!

И, развернувшись, он решительно зашагал в противоположную сторону, а яблоко, совсем недавно побывавшее и в его руке, и в ее руке, осталось одиноко лежать на столбике…

А Наталья теперь знала все, что должна сделать, она вдруг обрела ясность и решимость, и оттого, как яд, разливалось в ней безразличие ко всему, что шумело, шло, ехало, грохотало и жило вокруг. Как в гипнозе, она разными хитрыми переулками и закоулками выбралась к своему дому, подошла к площадке, где обычно сушилось белье, развязала веревку на одной перекладине, смотала ее, развязала второй конец на другой перекладине и уложила веревку в портфель. И, главное, были женщины, которые видели, как она все это проделывала, но – мало ли, – может, так нужно было, не придали никакого значения. Потом она зашла в подъезд, постояла около почтового ящика, подумала, вырвала из тетради лист бумаги, написала: «Я на чердаке» – и приписала сверху: «Прощайте». Получилось: «Я на чердаке. Прощайте», – странная невнятная фраза. Она смяла листок, достала новый. «Не хочу жить так, как вы живете. Прощайте». Свернула листок и бросила в ящик. И как только бросила – больно, очень больно кольнуло сердце, так и пронзило его жалостью к матери и к отцу. Но было уже поздно, она вся как будто находилась под гипнозом собственного решения, движения и действия были почти автоматическими; может быть, возьми ее кто за руку да встряхни хорошенько, она бы и пришла в себя, а сейчас, пусть и болью пронзено сердце и до озноба жаль родителей, сейчас сделать что-либо сама со своим решением она не могла – власть надвигающейся бездны гнала и тянула ее за собой. Наталья поднялась на лифте на последний этаж, по чердачной лестнице забралась наверх, откинула тяжелый люк – он не был закрыт на замок – и оказалась на чердаке. Удивительно, здесь было так тихо, сухо и уютно… Сквозь решетки чердачных окон пробивались солнечные лучи, и, может быть, именно пыль, которая, казалось, клубами вилась в потоках солнечного света, и создавала впечатление таинственности, тишины и уюта. Наталье не было страшно – это она почувствовала точно, когда оказалась здесь; не было страшно умирать. Потому что, наверное, все, что она видела и ощущала сейчас, – это была жизнь, а что такое смерть и что она совсем рядом – это до нее так, видимо, до конца и не доходило. Наталья как бы играла в какую-то игру, не отдавая полностью отчета, что не все игры, а особенно такие, хорошо кончаются. Она щелкнула замками портфеля, достала веревку и сначала стала пробовать, как же это можно сделать петлю: и так, и этак крутила, даже интересно было, не получалось или, если начинало получаться, вдруг опять что-нибудь выходило не так. В конце концов, сообразив получше, она сложила веревку вдвое, связала ее, и теперь петля получилась легко. Наталья нашла пустое ведро, поставила его под балку, встала на опрокинутое дно, закинула веревку на балку, несколько раз обкрутила ее и завязала крепким узлом. Попробовала – прочно. И даже теперь она не понимала до конца, до предельного конца не сознавала, что же она такое делает. Только лишь ради пробы, подтянувшись на цыпочках, она сунула голову в петлю, в это время от ее неловкого движения – ведь на цыпочках стояла – ведро опрокинулось и гулко покатилось по чердаку. Наталья стала судорожно искать опору под ногами (она  н е  х о т е л а  умирать, она хотела только  п о п р о б о в а т ь, только  и с п ы т а т ь, что это такое, только  п о н я т ь…), но никакой опоры не находилось, и Наталью впервые окатил ледяной ужас, дышать становилось трудней, она все забыла, все мысли свои и обиды, закричала – закричала с отчаянием, но голос едва прорезался, он рвался изнутри сиплым неправдоподобным хрипом…

«Нет, нет! Не хочу! Не-ет!..»

Рядом, в ныли, валялся открытый Натальин портфель. Из него, россыпью, выглядывали корешки учебников и общих тетрадей.

А сквозь чердачные решетки лавиной лилось солнце…

VII. МЕЛЬНИКОВЫ

Эта женщина, Тамара Васильевна, явилась как снег на голову – примерно через полгода после свадьбы Татьяны с Анатолием.

В квартире (а жили они тогда у родителей Анатолия) Татьяна была одна.

Раздался звонок, Татьяна открыла дверь, стоит женщина, на руках ребенок.

– Здравствуйте. Анатолий Ефимович Мельников здесь проживает?

– Да, здесь. Здравствуйте.

– Ну, нашла наконец голубчика! – вздохнула обрадованно женщина. – Можно пройти?

– Да, конечно… пожалуйста… Только… кто вы?

– Ой, девушка, милая, все расскажу. Дай сначала пройти, ребенка перепеленать надо. Мокрющий, как иуда. – И улыбнулась Татьяне заговорщически, почти как своей.

– Проходите, проходите, – сразу забеспокоилась Татьяна. – Вот сюда. Давайте я подержу. – Она подхватила ребенка на руки: – О, тяжелый какой! – И улыбнулась. – Они что, все такие тяжелые? – спросила наивно. – Раздевайтесь, раздевайтесь… И тапочки наденьте – пол прохладный.