Текст книги "Люблю и ненавижу"
Автор книги: Георгий Баженов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 40 страниц)
– А баб у меня не надоело отбивать?
Петров подошел к Юрику Устьянцеву, усмехнулся, наклонился над ним, погладил его по маленькой, начинающей лысеть голове:
– Юрик, стели постели. Не нужно мне твое сокровище. Дарю. На память.
– Врешь? – Под рукой Петрова Юрик почувствовал себя мышонком, с которым играет не кошка – тигр. Отчего и голос его прозвучал хрипловато, когда он произнес это нагловатое: «Врешь?»
– Я сказал, она будет с тобой. Иди стели постель в другой комнате. А нам с Натальей здесь.
– Она что, отшила тебя? – Юрик Устьянцев с трудом прятал в этом саркастическом вопросе радостные нотки.
– Да, Юрик, отшила. Она сказала: «Ах, Владик, мне так нравится товарищ Устьянцев. Мне хочется взять его на руки и побаюкать. Он такой маленький, но такой великий. Я хочу стать его Музой. Отдайте мне великого Устьянцева! «Хорошо, отдаю. Передаю по рукам.
Юрик Устьянцев вывернулся из-под ладони Петрова.
– Идти стелить?
– Иди стели, Юрик, – устало кивнул Петров.
…Сидели с Натальей за столом. Молчали. Как все это надоело Петрову. Эта изначальная предопределенность. Он положил руку на плечо Натальи.
– Не надо, – передернулась она.
Как будто ее током ударило.
Петров знал и это. Усмехнулся.
– Ну, тогда я буду ложиться спать, – полусказал, полуспросил он.
– Как хотите, – ответила Наталья.
Горела настольная лампа. Не стесняясь Натальи, Петров разделся, повесил одежду на стул, лег. Лежал, закрыв глаза. Молчали.
– Ты что, так и будешь сидеть?
– А что?
– Отдыхать надо. Время позднее.
– Я могу выключить свет.
– Вот, сделай милость. Выключи, пожалуйста.
Она нажала на кнопку настольной лампы. Комнату охватил мрак. Слышали дыхание друг друга. В окно светила луна.
– Ну что, так и будешь сидеть в темноте?
– А что?
– Ложись спать.
– Нет, я пока еще до такой низости не дошла.
– Ого! – усмехнулся Петров.
– Неужели так можно? – спросила она. – В первый раз увиделись – и сразу в постель?
– А что здесь такого?
– Я о вас была гораздо лучшего мнения.
– По статьям?
– По статьям. И вообще.
– Ну вот теперь посмотри, какие мы есть. Правде нужно смотреть в глаза. И потом – разве я пристаю к тебе? Насилую?
– Нет, не пристаете. Но вы ведете себя так, как будто в этом нет ничего зазорного. Это ужасно. Это противно.
– А Саша?
– Это ее дело… Она человек легкий. Пустой. Но вы… с вашим умом, эрудицией. С вашей душой.
– Откуда ты о моей душе знаешь?
– А очерки? Сколько в них света, тепла, доброты. Я ведь не знала, что встречусь с вами. Я плакала, когда читала некоторые из них.
– Ой, врешь! – не поверил Петров, но на душе у него стало нехорошо: ему хотелось поверить ее словам, ее правде, но…
– И сегодня, когда я увидела вас… Вы такой сильный, высокий, стройный. И вдруг…
– И еще у меня жена есть. И сын. Так что полный портрет разложившегося типа.
– Зачем вы сами на себя наговариваете?
– Да нет, правда: у меня жена, сын.
– Я не об этом.
– А о чем?
– Зачем вы ведете себя так, будто вы гораздо хуже, чем на самом деле?
– На самом деле я еще хуже, чем кажусь. Мы все кривляемся и ломаемся. Нам плохо от этого, во всяком случае – не хорошо, но маховик жизни остановить нельзя. Запомни это, детка.
– Вы не такой лицемер, каким хотите представить себя.
– Я еще хуже.
– Ну вот, например, вы тактичный. Вы не лезете ко мне. Не обнимаете. Вы не тянете меня в постель.
– Это я хитрю. Все, что я делаю, я делаю с умыслом. Мне нужно войти к тебе в доверие, а потом добиться своего. Вот и вся отгадка. Я страшный человек.
– Страшные люди никогда так не открываются. Вам просто плохо. Только вот не пойму – почему?
– Мне? Плохо? Не смеши меня, девочка!
– Не нужно так говорить.
– Ладно, я буду спать. Спокойной ночи!
– Спокойной ночи.
Через некоторое время он не выдержал, спросил:
– Неужто ты всю ночь будешь сидеть за столом?
– Не знаю.
– Ну, хорошо. Когда передумаешь, разбуди. Поменяемся местами.
– Хорошо, спасибо.
– Слушай, честное слово – ты героиня. Мне нужно обязательно написать о тебе очерк. Я так и вижу броский заголовок: «Героиня нашего времени – Наталья Икс!» Где ты работаешь?
– Мы вам рассказывали.
– Ах да. Саша студентка пединститута, а ты… Так, постой, надо напрячься… Секретарь-делопроизводитель у ректора. Так?
– Да… Вот видите, все вы запомнили о нас, а наговариваете на себя.
– Это просто профессиональная память. А вот смотри-ка, интересная штука. – Петров приподнялся на локте (видно его было отчетливо, луна за окном стояла полная, яркая). – Что-то вроде социального разделения получилось. Саша, студентка, с Юриком запросто пошла, хотя, честно говоря, со мной ей хотелось. А ты, секретарша, – ни за что.
– При чем тут социальное разделение? У нас просто разные взгляды на жизнь.
– Почему?
– Этого я не знаю. Ей все просто. Легко. Я так не могу.
– У тебя папа – инвалид, мама – уборщица и семеро братьев-сестер под лавкой. Все мал мала меньше?
– Опять вы за этот свой насмешливый тон?.. Ну зачем?
– А все-таки?
– Я живу одна. Будете в Ярославле, заходите в гости. Адрес у вас есть.
– Да, но живешь ты, конечно, в общежитии? В трудных условиях? Выполняешь множество общественных, нагрузок? Например, следишь за моральным обликом студентов? Особенно студенток?
– Нет, я живу в небольшой квартире. Муж у меня военный, мы разошлись. Под Ярославлем, в совхозе, живет у меня мама.
– Она Герой Соцтруда, надаивает больше всех молока от знаменитой рекордсменки Буренки?
– Все, спите. Не переношу этот ваш ернический тон. Мне стыдно за вас.
– Ах, простите. Спокойной ночи! Верней, спокойного сторожевания!
– Спокойной ночи.
…Утром Петров проснулся оттого, что кто-то мягко прикоснулся к его плечу. Он открыл глаза. Над ним, склонившись, стояла Наталья.
– Мы уезжаем, – сказала она.
– Как уезжаете? – не сразу спросонья понял Петров. – Куда?
– Домой. В Ярославль.
– Погоди-ка. Я оденусь.
На кухне Юрик шепнул ему:
– Слушай, дай им пятерку – и пусть катятся сами. На такси.
Петров знал своего товарища хорошо, но чем люди и любопытны – они не устают удивлять друг друга. Он посмотрел на Юрика с прищуром:
– А ведь нехорошо, товарищ Устьянцев! Лень ноги размять, что ли?
– Да надоели!..
– Вчера надо было говорить это. Вечером. Перед почиванием. А, товарищ Устьянцев?
– Ладно, ладно, благородным захотел побыть… А меня вот соседи увидят. Аньке потом обязательно шепнут.
– Ничего с твоей «Анной на шее» не случится.
Когда они вышли из дома, Петров не столько понял, сколько ощутил: Наталья все время хочет остаться сзади, как бы в тени, что ли. Он подхватывал ее под руку, она смущалась, говорила:
– Ты иди, иди… Я одна хочу…
Пожав плечами, Петров обогнал всех и быстрым шагом направился к стоянке такси. Стоя с поднятой рукой, следя за дорогой, он слегка покосился в сторону, на приближающихся Юрика с Сашей и Натальей, и вдруг… И вдруг заметил, что Наталья несколько прихрамывает, как бы припадает чуть-чуть на правую ногу. «Не может быть!» – пронеслось в нем, и его окатил озноб, мурашки так и побежали по телу. «Неужели хромает?!» Он все так же следил за дорогой, но боковым зрением, так, чтобы не выдать себя и, главное, чтобы не выдать Наталью, продолжал наблюдать за ней. Как она старалась, бедная, не выказать хромоту, шла – словно все время прячась за спины Саши и Юрика, но сомнений теперь у Петрова не было.
«Слава богу, пронесло… Боже мой! – стучало не на шутку сердце у Петрова. – Как же не заметил вчера? Как проглядел, идиот? А если бы…»
Только они подошли, из-за поворота выскочило такси. В спешке стали прощаться, необязательные слова, разные обещания. Наталья не смотрела на Петрова. Прятала глаза. Петров обошел такси, наклонился к шоферу:
– Шеф, будь добр, довези девушек до Ярославского. – Он сунул ему пять рублей. – Сдачи не надо.
Высокий, стройный, Петров поднял руку: ну, до свиданья, девочки!
Наталья справилась с собой, помахала, как и Саша, на прощание рукой. Саша даже посылала воздушные поцелуи. Только непонятно кому – Юрику Устьянцеву или Петрову.
– Все, уехали! – обрадованно вздохнул Юрик. – Фу-у!..
– Уехали, – обронил Петров, с непонятной тоской в глазах глядя вслед уезжающей машине.
– Ты чего это? Уж не влюбился ли?
«Ты заметил, Юрик, – хотел он сказать, – Наталья-то ведь хромая?» Но почему-то не сказал. И правильно сделал.
Весь день у него было плохое настроение. Юрик Устьянцев ничего не понимал. У него, наоборот, настроение с каждым часом повышалось: ах, какая божественная женщина эта Саша, какая женщина!
– Да заткнись ты! – не выдержал один раз Петров. Он, как только представлял, что мог быть с Натальей…
– Завидуешь, старик? – Юрик Устьянцев сиял, как солнце.
– Да. Завидую. Только заткнись!
За несколько месяцев, что они не были здесь, привокзальный ресторан нисколько не изменился. Вот только одно странно – не видно нигде Клавы-Клавдии. Набриолиненный фиксатый официант – тот здесь, а их любимой подруги Клавдии – той нет.
– Она в отпуске, – объяснил им фиксатый официант. – Через неделю будет…
– Слушай, друг, у нас к тебе просьба, – с ходу на «ты» заговорил с ним Юрик Устьянцев. Даже Петров удивился этому. – Передай ей вот этот конверт, как только она появится.
– Там, конечно, червонцы, – осклабился официант. – Или сотенные?
– Там фотографии, – с достоинством пояснил Юрик Устьянцев. – Фотографии ее дочери.
– Разрешите взглянуть? – по-военному спросил официант.
Юрик Устьянцев пожал плечами:
– Пожалуйста.
Петрову, между прочим, тоже было любопытно взглянуть.
– Когда это ты успел? – поинтересовался он у Юрика, пока официант разворачивал пакет.
– Да успел… Что такое для профессионала отщелкать одну пленку?
– Щелкают орехи, – напомнил с улыбкой Петров.
– А? – не понял Устьянцев (он забыл о прежнем разговоре).
– Ух ты! – воскликнул официант. – Во деваха у Клавы-Клавдии. Точная копия! Ты смотри, а?!
С разных фотографий смотрела на них девочка лет десяти с совершенно круглым лицом, маленькими – бусинками – глазами и доброй, очень хорошей улыбкой, в которой просматривалась, правда, некоторая растерянность или, скорей, удивление: с чего это, мол, меня фотографируют?
– Ты что же это, специально ездил снимать ее?
– Я же обещал, старик. Слово профессионала – слово кабальеро. Значит, так, старик, – обратился он уже к официанту. – Во-первых, как тебя зовут?
– Павел.
– Значит, так, Павлуша. Клава-Клавдия обычно угощала нас вырезкой. Два таких хороших свежих куска с кровью. Салат посвежее. И международный армянский. Так? – спросил у Петрова.
– Так, – подтвердил Петров.
– Будет сделано, ребята. Ох, Клавка обрадуется! Чес-слово, ребята, сдеру с нее!
– Смотри не жадничай. Не порть ей подарок. Скажи: это подарок от знаменитых журналистов.
– Так и скажу. – Павел побежал выполнять заказ.
– Когда это ты успел все-таки? – поинтересовался Петров.
– Говорю тебе: слово профессионала… Я же обещал.
– А без дураков? Я ведь помню: это я обещал за тебя, а не ты.
– Да заскочил как-то – соку попить. Смотрю – она с дочкой. Ну и щелкнул…
– Щелкают, старик, только орехи, – снова улыбнулся Петров, но Юрик Устьянцев и на этот раз ничего не понял. Не вспомнил.
– Отдать все не мог собраться… А тут ты позвонил.
– Небось все же ездил к ней отмечаться?
– Старик? За кого ты меня принимаешь?! – И, прокашлявшись, спросил: – Ты лучше расскажи, зачем звал? Что там у тебя с Натальей?
Тут как раз подоспел Павел. Потом они сидели спокойно, разговаривали.
– Слушай, Юрик, у тебя, кажется, родственница какая-то есть? В Тюмени?
– Есть. Двоюродная сестра.
– Я слышал, твоей сестре шуба нужна? Американская?
– С чего ты взял, Владик? Мы с ней даже не переписываемся.
– Но в принципе, скажи, она может захотеть такую шубу?
– В принципе конечно. Хотя, старик, думаю, у нее норковая есть. Муж у нее. Стена Сапрыкин, золото добывает на Севере.
– Это не важно, кто у нее муж. Главное – есть у тебя сестра, которая в принципе может захотеть американскую шубу?
– В принципе – да, старик, может захотеть.
– Ну так вот, товарищ Устьянцев, гроза фоторепортеров и мастер фотомонтажа, выкладываю вам новость. Наталья из Ярославля прислала мне деньги. Пятьсот рублей. Вот, почитай. – Он протянул Юрику бланк извещения.
Юрик удивленно взглянул на Петрова, но бланк взял, повертел им перед глазами, потом начал медленно читать послание Натальи.
– Ты вслух почитай! – попросил Петров. – Хочу еще раз прослушать эту замечательную музыку.
– «Владик, дорогой! – послушно кивнул головой Устьянцев и повысил голос до патетизма. – Не знаю, вспоминаешь ли ты меня, скорей всего – нет, кто я для тебя, так, обычная знакомая, каких у тебя наверняка много. Я к тебе обращаюсь по делу, на большее не рассчитываю. Помнишь, ты говорил: для тебя ничего не стоит достать шубу из искусственного меха. Производство – США. Посылаю тебе деньги, как договаривались. Заранее благодарная – Наталья. P. S. Живу скучно. Часто вспоминаю тебя. Нашу встречу. Читаю твои очерки. Горжусь знакомством с тобой. Наталья».
– Ну и как, старик? – улыбнулся Петров. – Каков слог? Каково содержание?
– Слушай, а обо мне ни слова. О Саше тоже молчок.
– Да при чем здесь ты и Саша? Я тебе говорю – деньги прислала. Пятьсот рублей. Шубу ей, видите ли, купи! Эй, купец из Охотного ряда Владислав Петров, – нам шубу!
– Ну, это само собой, баба с приветом, – согласился Юрик.
– Нет, как тебе это нравится: на домашний адрес присылает деньги – да еще с таким посланием, а?!
– Сто раз говорил тебе: не бросайся обещаниями! Не давай телефона! Домашнего адреса! Но тебе что – у тебя душа широкая.
– Кто знал, что она всерьез?
– А женщины всегда всерьез. Это нам не надо серьезности, нам лишь бы как… А им – только всерьез. Эх, старик, да мне ли тебя учить? Ты же ас в таких делах.
– Придется шубу эту ей добывать, – как бы не слушая Устьянцева, проговорил Петров.
– Да ты что, дурак? – возмутился Юрик. – Вышли деньги назад – и баста. Можешь приписать в конце: лечиться надо, если шуток не воспринимаешь.
– Да нехорошо, понимаешь. Она же верит мне. Очерки мои читает. Неудобно.
– Верит – это ее дело. А где ты шубу добудешь? Вернешь деньги – ничего страшного. Мол, извини, сейчас не до этого.
– Да есть у меня одна идея…
– Ох, я смотрю, глубоко она тебя допекла! Уж не влюбился ли ты, старик?
– Да брось, брось, – махнул рукой Петров. – А идея такая… Скажем, звонишь ты мне домой и просишь: слушай, старик, продай шубу, моей сестре в Тюмени позарез нужна. Если не добуду – все, каюк родственным связям.
– Ты чего, спятил? Какую шубу? – изумился Юрик Устьянцев.
– Ты забыл? – спросил Петров. – У моей жены как раз такая шуба. Американская.
– При чем здесь Люсьен?
– Да она давно просит другую шубу. Эта маловата. Раздобрела за последнее время.
– И ты хочешь, чтобы я купил вашу шубу?
– Гибко мыслишь, старик.
– А на какие шиши?
– Ты что, дурак? Я даю тебе деньги – ты покупаешь шубу.
– Да она же ношеная!
– Точно. Поэтому ты купишь ее не за пятьсот, а за четыреста. Кто сказал, что Наталья просит новую? И потом – шуба как новая. Так и напишу – Наталья, достал с рук. Или там в комиссионке. Она поймет – женщина.
– Да на черта тебе нужна эта катавасия? – пожал плечами Юрик.
– А мы тут сразу нескольких зайцев убьем. Во-первых, я сдержу слово. Шубу Наталья получит. Во-вторых, избавлю от шубы жену. Она мне давно голову проела: хочу другую, хочу новую. А где я ей деньги возьму? В-третьих, у нас с тобой навар будет.
– Какой навар? – не понял Юрик.
– Прислала она пятьсот, а ты купишь у нас за четыреста. Сто рублей навара.
– Постой, постой… но это же, старик, не совсем… Это же черт знает что…
– Да кого мы обманываем? Ну хорошо, можем купить шубу у жены и за пятьсот рублей. Тогда все деньги ее будут. Были у Натальи – станут у Люсьен. Только и всего. Шуба-то стоит пять сотен. Может, она и дороже стоит, бог ее знает… А так мы Люсьен внушим – поношенная все-таки, за четыреста вполне по-божески. Она согласится. Поартачится – но согласится. Поймет. Лучше четыреста и новая шуба, чем старая шуба и шиш с маслом.
– Кого обманывать собираемся, старик?
– А никого, понял?! Я сам себя обманываю – и только. Моя семья вместо пяти сотен получит четыре. Вот и все. Почему я все деньги должен отдать Люсьен? Да им хоть сколько давай – они все проглотят. И спасибо не скажут!
– Это точно, – согласился Устьянцев. – Но все равно… Казуистика тут какая-то.
– Да тебе-то что? Моя шуба, мои деньги. Тебе только и нужно: позвони Люсьен и умоли ее продать шубу для дорогой двоюродной сестры. А иначе она погибнет, замерзнет на Севере.
– Так-то оно так…
– Да ты пойми – я все рассчитал. Мы никого не обманываем, только я себя накалываю. Но это уже мое дело. Пустим сотню на карманные расходы – и все дела. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы. Ну?!
– Да позвоню, конечно, чего мне. Есть тут, конечно, того… Но как подумаешь, и в самом деле – ты только себя накалываешь. Ведь будешь Люсьен новую покупать – к четыремстам все равно придется докладывать. Сотню, а то и две…
– Ха, докладывать! Но это уже будет официально, в открытую, заработанное! Их никуда не спрячешь. А тут сотня наша… Нам с тобой – подарок, Наталье – подарок, и Люсьен – подарок, новая шуба. Каково, а?!
– Ловко! – восхитился наконец Юрик Устьянцев, и на сердце у него, кажется, отлегло. – Эй, Павлуша! – крикнул он, щелкнув пальцами, – Павлуша, подойди, пожалуйста! Есть тут кое-что заказать поновей…
В этот вечер Петров вернулся домой поздно. Жена не спала.
Недовольно гремела посудой на кухне.
– Мне никто не звонил? – спросил Петров.
В ответ – еще большее громыхание посудой.
– И вечерней почты не было? – Петров как бы не придавал значения молчанию жены.
Люсьен, протирая посуду, резко развернулась у мойки и насмешливо взглянула на мужа, покачивая с укоризной головой.
– Ах, ах, какие взгляды! – спокойно прокомментировал Петров. Подошел к чайнику, открыл крышку: вода там была. Чиркнул спичкой, поставил чайник на газ. И вышел из кухни. Знал по опыту: больше пока разговаривать не рекомендуется.
Заглянул в комнату сына. Семилетний Виталька, тайная гордость Петрова, спал как убитый. Раскидался в постели, словно совсем маленький: одеяло сбилось в ногах, подушка вообще в стороне. Петров улыбнулся. Подложил подушку под голову Витальке, прикрыл одеялом. Постоял рядом, полюбовался сыном. Виталька как две капли воды был похож на отца, – отсюда все его радости и беды. Когда все было хорошо, Люсьен лелеяла сына; когда ссоры или нелады – Люсьен вымещала зло на сыне, одним видом своим (похожестью на отца) вызывавшем в ней раздражение. Ох, вырос уже Виталька… В первый класс пошел, а собранности никакой. Все в комнате разбросано. Одежда. Инструмент. На столе – в беспорядке книги и тетради. Единственное, что в идеальном порядке, – расставленные шахматы на маленьком столике. Петров еще раз улыбнулся, потеребил голову сына, взъерошил ему волосы. Ждал, видно, отца. Расставил шахматы и ждал. Это у них было заведено с тех пор, как он выучил сына играть в шахматы (с четырех с половиной лет), – каждый вечер по одной, а то и по две партии. Но сегодня не дождался. Сегодня папка загулял. Сегодня у папки важные дела.
Вернувшись на кухню, Петров отключил газ, – чайник вовсю кипел, но Люсьен делала вид, что ничего не замечает. Она вообще не замечала мужа. Он сейчас не числился в списке ее знакомых. А что? Он там шляется бог знает где, а она должна… Да плевать она хотела на него!
Петров налил себе чаю в большую пол-литровую кружку, насыпал побольше сахара, устроился за столом как ни в чем не бывало, смакуя каждый глоток.
– Не напоили тебя там! – не выдержала Люсьен.
– Между прочим, – спокойно произнес Петров, – у меня для тебя новости.
– Знаю я твои новости, за версту несет.
– Так вот, новости такие, – продолжал Петров. – Если тебе, конечно, интересно…
– Ничего мне от тебя не интересно!
– Да? А я думал, новая шуба тебя заинтересует, – небрежно обронил Петров.
– Какая еще шуба? – с подозрением, на всякий случай саркастически усмехнувшись, спросила Люсьен, но все тело ее, незаметно для нее самой, сразу напряглось, подалось вперед. Она присела на стул, напротив мужа, – по другую сторону стола.
– Юрик сегодня говорил: может достать отличную шубу. Спрашивал: нужна? Я сказал: нужна.
– На какие шиши?
– Ну, это уже другой вопрос. Главное решить: нужна тебе новая шуба или нет?
– А ты будто сам не знаешь?
– Да ведь у тебя есть шуба. Неплохая, кстати.
– Ну да, неплохая! Тянет в плечах и в бедрах по швам трещит. Мала давно, а ты все делаешь вид, что нормальная. Другой давно бы купил жене новую…
– Вот я Юрику и ответил: нужна.
– А деньги?
– А что деньги? – пожал плечами Петров и, кстати, пользуясь моментом, спросил: – У тебя к чаю ничего не найдется? Торта там или кекса?
– Ты приносил домой торт? Вспомни, когда это было в последний раз?
– Ну, нет, – значит, нет. Ладно. Обойдемся. – Он продолжал с удовольствием делать глоток за глотком, обжигаясь, но и не думая взять блюдце.
– Ну, а деньги? – Люсьен теперь нельзя было сбить с толку. Она хорошо помнила, о чем идет речь. О шубе.
– Деньги?
– Да, деньги?!
– Можно, например, старую шубу продать.
– Кому она нужна?
– Да она же совсем новая.
– Ну и что – новая? Покупали ее вон за сколько, а теперь сколько дадут?
– Нормально дадут. Я с Юриком говорил.
– А он что, специалист по шубам? Что-то я не слышала раньше.
– Специалист не специалист, а ищет для своей сестры как раз такую шубу, как у тебя.
– Уж прям именно такую? – усмехнулась недоверчиво Люсьен.
– Сестра написала: только американскую. Как у тебя. И размер подходит. Дело теперь в цене.
– Он что, у нас хочет купить? – недоверчиво продолжала жена.
– Если ты, конечно, не против.
– А я потом без шубы останусь?
– Почему? Поставишь Юрику условие: эту продаю, но чтобы к зиме достал мне другую – новую!
– Гм… И за сколько он хочет купить?
– За четыреста.
– Ой, много!
– А чего много? Да я бы с такого крохобора, как Юрик Устьянцев, все пять сотен содрал. Уж во всяком случае – четыре с половиной точно. Знаешь, как он к одной невесте в гости ходил?
– Как? – искренне заинтересовалась Люсьен.
– Можно, спрашивает, к вам в гости прийти? Можно, конечно. И вот приходит наш жених: вместо цветов четвертинку водки принес и сто граммов колбасы. Аккуратно так завернутую в бумагу.
– Ой!.. – рассмеялась громко Люсьен, всплеснув руками. – Да что это он? Ну, нет денег, уж лучше бы правда цветы купил, чем… Ой, не могу! Уморил! – смеялась Люсьен.
Ох, забылась уж она, отошла; простила мужу поздний приход.
– Так что четыре сотни с него – это еще по-божески. На твоем месте я бы с него четыреста пятьдесят запросил.
– Нет, нехорошо, – Люсьен, кажется, даже руками замахала. Она новая пятьсот стоила. А сейчас… Четыреста и то много.
– За меньшее я не отдам, – набычился Петров.
– Ну ладно, ладно, – поспешила с согласием жена. – Только не передумает ли Юрик?
– Я ему передумаю! – Петров вытянул над столом кулак и с силой сжал его. – Видела? Вот так! Коли не хочешь, незачем людям голову морочить.
– Это конечно… Ой, скорей бы! Он когда позвонит? Прямо загорелось что-то внутри. Терпения не хватает.
– Завтра позвонит. Только ты смотри – держись с ним строго. Если не пообещает новую шубу – все, мол, разговор окончен. И чтоб четыреста рублей не меньше. Поняла?
– Ой, ну конечно, за кого ты меня принимаешь?
…Это была одна из самых мирных и счастливых ночей супругов Петровых. Опали крепко, сладко, обнявшись даже во сне.
На другой день позвонил Юрик Устьянцев.
– Иди, тебя, – позвал Петров жену. Юрику он буркнул в трубку: «Старик, все в порядке. Действуй…»
– Здравствуй, Юра! – Голос у Люсьен немного поигрывал, чувствовалась в нем свежесть и доброта. Доброта и полнота жизненных ощущений!
– Здравствуй, Люсьен! Давненько не виделись. Как Виталька?
– Представляешь, вчера вернулся из школы: «Мама, мне кол поставили!» Я руками всплеснула: «Кол? За что?!» А чего, говорит, такого, Кольке Петуху, это Петухову, на уроке пулькой в глаз закатал… Я так и ахнула!
– В отца, в отца разбойник растет…
– Ой, не говори. Юра. Если дальше так будет, не знаю, что и делать.
– Ты парня против натуры не ломай. Вон и своего даже бил иногда, а что толку? Гены у него в мать, гены не исправишь.
– Но не смотреть же сквозь пальцы? Ты что, Юра?
– А ты Петухова знаешь этого? Может, он заслужил, чтоб ему оба глаза выбили.
– Петухов то? Ой, Юра, не говори! – рассмеялась Люсьен. – Это такой разбойник… Честное слово первый класс, а уж видно – разбойник! Держит весь класс в страхе.
– Во, видишь! – воодушевился Юрик. – Виталька знал, в кого метил. Да я бы этому Петухову… ух он у меня! Пожми ему руку!
– Кому?
– Витальке, конечно.
– А вот приезжай в гости сам пожмешь.
– Ловлю на слове. Вот хоть сегодня – возьму и приеду. Давно собирался.
– Приезжай, Юра!
– Кстати, Люсьен, говорят, ты шубу продаешь? Выручай. Если не ты, быть мне заживо зарезанным…
– Ой ли?!
– Честное слово. Сестра написала: Юра, что хочешь, вынь и положь мне шубу. Американскую. Вот как у тебя.
– Да что это все за ней носятся? Она уж из моды выходит…
– Это в Москве. В Москве – да, выходит. А где-нибудь в Ярославле или в Тюмени – там самый шик.
– Ой, Юра, даже не знаю. Она ведь не новая…
– Еще лучше, Люсьен! Значит, прошла обкатку. Опробована. Выдержала испытательный срок.
– Даже не знаю, Юра…
– Выручай, Люсьен!
– Неудобно как-то… Мы ведь свои люди.
– Тем более, раз свои. Тебя что мучает-то? Цена?
– Ох, Юра, да. Она же не новая…
– Четыреста пятьдесят тебя устроит?
– Да ты что?! От силы четыреста. Да и то – много…
– Да брось ты! Четыреста пятьдесят – и дело сделано. Деньги-то не мои – сестрины. Мне все равно сколько платить.
– Нет, Юра, четыреста. Не больше.
– Ладно, договорились. Четыреста и бутылка коньяка. С меня.
– Почему с тебя? С нас.
– Ну, хорошо. Одна – с вас, другая – с меня. И к вечеру я приезжаю в гости.
– Но при одном условии, Юра…
– Все что угодно.
– Ты мне поможешь достать новую шубу.
– То есть? – не понял Юрик Устьянцев.
– Ну, ты что? – игриво рассмеялась Люсьен. – Владик сказал мне, у тебя блат. И ты можешь легко достать. Только через некоторое время…
– Владик?!
– А что, разве у вас не было разговора? – насторожилась Люсьен.
– Да был, был, конечно… Конечно. – Юрик Устьянцев вынужденно заполнял неожиданную заминку этим «конечно», а иначе… А про себя думал: «Ну, прохвост! Зацепил! Ох, ну теперь я на крючке – трепыхайся потом. Новую шубу? Где я достану ей шубу? Он что, спятил?»
– Рублей двести – двести пятьдесят добавим – и можно новую купить, – сказала Люсьен. Есть у тебя подходящие на такую цену?
– На шестьсот – шестьсот пятьдесят? – повторил Юрик, чтоб хоть немного перевести дыхание.
– Да. На большее мы не потянем.
– Найдем. Конечно! – проникновенно заверил Юрик. – Мне главное сейчас – для сестры американскую купить. Такую, как у тебя. Вот таких теперь нигде нет. А за шестьсот – шестьсот пятьдесят мы найдем. Может, не так скоро, но найдем.
– К зиме?
– К зиме? К зиме обязательно! – а про себя считал: «Сколько до зимы? Три месяца. Это по календарю, официально. А холода могут ударить и раньше. О черт!..»
– Значит, договорились, Юра?
– Договорились, Люсьен. К вечеру я буду у вас… Владика можно на минутку?
– Сейчас, Юра. – Было слышно, как она положила трубку на полку.
Люсьен подошла к мужу:
– Иди, тебя Юра просит.
– Договорились?
– Да, все нормально! – Люсьен благодарно поцеловала Петрова в щеку. – К вечеру он приедет в гости.
– Ага, хорошо. Тогда иди и скажи ему: меня нет дома.
– Как это? – удивленно изогнула бровь Люсьен.
– А так. Скажи, вышел.
– Ну как это? Только что был дома – и нет тебя?
– А что, я не мог выйти? Пока вы разговаривали, я не мог выйти в магазин? За молоком, например? За хлебом?
– Да что ты от него прячешься?
– А ты что, не знаешь Юрика? Он же трусливый. Начнет еще юлить. Отказываться. Его надо брать за горло. Я знаю…
– Вообще-то да, – согласилась Люсьен. – А вдруг поймет, что ты дома?
– С чего это? Ты потверже говори, поуверенней.
– Ладно, хорошо. – Люсьен подошла к телефону: – Алло, Юра?
– Да, да…
– Ты знаешь, пока мы болтали, он исчез.
– Куда исчез?
– К любовнице, наверное, – рассмеялась Люсьен. – Да нет, шучу. За молоком ушел. Он с самого утра собирался.
– Анекдот знаешь? – усмехнулся Юрик Устьянцев. – Звонят мужу. Он говорит жене: «Скажи, меня нет дома». Жена отвечает в трубку: «Он говорит, его нет дома».
Люсьен расхохоталась как сумасшедшая:
– Ой, похоже, Юрик! Ты в самый корень смотришь! Но его правда нет. Ушел за молоком. Чего ему от тебя скрываться?
– И то верно, – вздохнул Юрик, подумав: «Он на меня эту шубу повесил, о чем ему теперь разговаривать?» – Ну хорошо, привет Петрову, когда вернется. А об остальном договорились. К вечеру буду у вас…
– Ждем, Юра. Смотри не передумай!
…«Даже не позвонит… Конечно, гордый… Да нет, не в этом дело. Не гордый. Ему просто все равно. Ушла? Пожалуйста! Даже удобно. Пока меня нет, наверняка с кем-нибудь еще путается. А что? Кто я ему? Сколько раз говорила себе: не так нужно делать, ох, Анька, не так… Кому хуже от этого? Кому лучше? Мне – хуже, ему – лучше. Ну, ушла. Дальше что? Думаешь, позвонит? Позовет? Прощения попросит? Как бы не так. Вон Галька с ним обходилась: чуть что – раз ему по морде! Ага! – Анна даже улыбнулась, представив, как морщится от удара Юрик, как потирает щеку, но молчит при этом, боится словом возразить. Гальке ведь что, она может это угощение запросто повторить. – А я? – продолжала думать Анна. – Как я с ним обхожусь? Да он что ни делает, я молчу. Я спокойна. Меня, видите ли, ничем не прошибешь. А в конце концов не выдерживаю. Закрываю дверь. Ухожу. И он рад, паразит. Ему только этого и надо. Чтобы одному побыть. Вздохнуть от меня. Неужто так тяжко со мной? Но почему? Ну, честно, симпатичная я? Симпатичная, знаю. И он знает. Готовлю хорошо. Чисто в квартире. Что еще? Что ему не нравится? Говорит, сплю на ходу. А Галька была – ну как бешеная. Все у нее мелькало в руках. Лучше, что ли? И потом – изменяла ему. Как хотела. А я? Да никогда в жизни. Даже не представляю, как это с другим мужиком можно. Да и зачем? Там же все одинаково. Наверняка. И главное – просто противно. Мерзость какая-то. И вот, видите ли, сплю на ходу. Да не сплю я, а просто – чего суетиться? Чего метаться? Куда спешить? Да и не могу я бегать, мчаться, не в моем характере. Эти, которые мельтешат всюду, я бы их, будь моя воля, даже не знаю, что и сделала с ними. Загоняют жизнь в тупик, высунут языки, пена у рта, – а толку? Земля-то не вертится быстрей от их беготни. Земля вертится себе спокойно…»
Анна лежала на кровати, на двух высоких подушках, подложив под голову руки. Лежала и думала. Каждый день, приходя с работы, она теперь только и делала, что лежала и думала о своей жизни, и от дум этих на сердце становилось еще тяжелей. Она никак не могла понять, в чем виновата, за что жизнь обходится с ней так жестоко и несправедливо. Разве она претендовала на Юрика, когда он был женат? Разве была по отношению к Гале нечестной? Галя сама виновата связалась с начальником, который, кстати, сразу ее бросил, как только бросил ее и Юрик, – и что плохого сделала потом Анна? Стала жить с ним? Но ведь он был один, ничей, он всегда нравился ей, а когда остался один – как она жалела его! Он ведь черный ходил, не ел, не пил, не мог представить, что ему, Устьянцеву, изменила жена. – как так? Почему? За что? В том-то и дело, что просто так. Натура у Гали такая – бесшабашная, веселая, что ей там щепетильность Юрика, его гордость, его самолюбие! Плевать! А вот Анне никогда не было наплевать. Она уважала Юрика, его работу, его сосредоточенность на фотоискусстве, она всегда интересовалась его успехами или, наоборот, вместе с ним переживала неудачи и провалы, – так чем она плоха? Почему он, живя с ней семь лет вместе, не чувствует ее родной, единственно нужной? Она знает: не чувствует. Может, она навязчивая? Может, порок в ней какой-то, который она сама не замечает? Ну, какой, например? Какой?
