Текст книги "Люблю и ненавижу"

Автор книги: Георгий Баженов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 40 страниц)

Сели они за столик, не поздоровавшись с Петровым. Не посчитали нужным.

«Ничего, я еще свое возьму, – усмехнулся про себя Петров. – Еще величать по отчеству будете. Долго ли вас, дешевых, купить?»

Петров чувствовал в себе внутреннюю упругость, готовность вести поединок, – вот только для чего? А чтоб ощущать себя мужиком, который подминает других, даже таких, как эти. А то ишь расселись…

По разговору он понял, что они приезжие. Хотя делал вид, конечно, что не слушал их. Сидит себе, наслаждается музыкой, отдыхает… По некоторым словечкам, по полублатному жаргону Петров сделал вывод, что они и в самом деле ребята не промах. Как раз те птицы, которых он так упорно ищет. А что, вот взять да влезть к ним в душу, встряхнуть хорошенько и посмотреть: что там?

Вечер катился дальше, Петров сидел сам по себе, ребята – сами по себе, никто Петрова не трогал, не задевал. И ему, честно говоря, никуда не хотелось уходить, он ясно сознавал в себе растущую мощь духа, душа его укреплялась, он понимал, верил, знал наверняка, что когда-нибудь напишет такую вещь, от которой все ахнут, только нужно писать правду, голую правду, вот о том, например, как он сидит сейчас рядом с хулиганами, а до них сидели две девицы, ловили Петрова в мелкой воде, как малька, но он рыба не из дешевых, просчитались девочки, и Леночка просчиталась, если она с ними заодно, нужно вылепить их в слове, все так, как есть и тогда померкнет даже Некрасов, пусть не померкнет, но малость подвинется, ему хорошо было: страдания кругом, народ, любовь, а сейчас что? Леночка? Девицы? Хулиганы? Мелочь какая-то… Но эту мелочь нужно умело преподнести, нужно подать крупным планом, и тогда она заиграет, тогда все ахнут: вот она, правда! Вот он, настоящий художник! Простите, как его фамилия? Да разве вы не знаете? Петров Владислав Юрьевич! Владислав Петров, если по-литературному. Как, например, Николай Некрасов. Или Иван Тургенев. Или Александр Пушкин. Не думайте, он не лезет в знаменитый ряд, он просто чувствует в себе дремлющую мощь, он тоже знает кое-какую правду о жизни, а правда – это правда, кто бы ее ни сказал. Скажет ее Владислав Петров – и вы поклонитесь ему. Увидите, поклонитесь еще!

Разговор за столом становился все беспорядочней, и все беспорядочней громоздились мысли у Петрова в голове. Он взглянул на своих соседей, и вдруг они показались ему такими милыми, родными, ведь как-никак будущие его герои, славу ему будут делать, да и вообще все мы русские, свои, одного корня, нас, если копнуть поглубже, объединяет вон какая глыбь времен. Ярослав Мудрый, Александр Невский, а под татаро-монголами сколько терпели, вон каких соборов и монастырей настроили, сына Ивана Грозного зарезали в Угличе – и ничего, Сергий Радонежский нас духом укрепил, и мы живы, мы будем вечно жить, Петр Великий прорубил окно в Европу, куда там американцам, они чего хотят? Чтоб цивилизация исчезла? Чтоб не было Гомера? Данте? Микеланджело? Ребята, нам главное – объединиться, взяться за руки – и тогда нас не одолеть, не взять голыми, как мы есть, вот что должен понять каждый. Каждый!

– Верно, земляки? – спросил Петров у соседей.

Они посмотрели на него с явной заинтересованностью. И эта заинтересованность была дорога Петрову.

– Я же слышу – вы москвичи. По разговору слышу. И я москвич. И вот я думаю: кто нас, русских, может одолеть? Да никто на свете! Только нужно держаться всем вместе. Верно, земляки?

– Верно.

– По этому случаю я и хочу угостить вас, ребята. Вы мне нравитесь. Имею я право угостить земляков?

– Имеешь право. Самое законное имеешь право.

– Ну вот то-то…

Разговор, который длился дальше, не весь остался в памяти Петрова, кое-что он так никогда и не вспомнил, но в момент разговора он чувствовал себя хитрой бестией, он знал – он добился своего, втерся в доверие к ним, черт с ними, пусть думают, что он разгулявшийся ханыга, которому деньги девать некуда, плевать ему на деньги, ему главное – в душу к ним пролезть: ведь наверняка хулиганы, по рожам видно, так что, ребята, смело считайте меня дураком, мне это и надо, я сделаю репортаж изнутри ваших шкур, и только ахнут потом в журнале, а уж читатели ахнут тем более…

И эта мысль – написать не о подростках, а о настоящих матерых хулиганах – прочно засела в голове Петрова. Что там Лихачева, Бобров, Зинченко… мелка рыбешка по сравнению вот с этими, сидящими с ним за столом… Вот о ком надо писать! Можно подать материал так, что вот на их пути встретился настоящий человек, скажем, журналист, который не отвернулся от них, не отмахнулся, как делают это многие, а пошел им навстречу и своей доверчивостью, тонким проникновением в психологию хулиганства, природным умом и смекалкой помог осознать им самих себя, свое место в обществе. Зачем они живут? Для чего? Кому портят жизнь? Против кого выступают, в конце концов? Против самих себя, против своих братьев и отцов, сестер и матерей, против святая святых… Нет, это будет экстра-материал, это будет… Надо вот только получше втереться к ним в доверие – и тогда…

Но тут вдруг выяснилось, что они вовсе не москвичи. А кто? – поинтересовался Петров. Из-под Наро-Фоминска. Ребята, так это же Московская область, все равно земляки, пусть я родом с Урала, но сколько лет уже в Москве, давно столичным жителем считаюсь… А вы-то в Ярославле что делаете? Проездом? И куда путь держите? В Наро-Фоминск?

– Эх, мне бы сейчас в Наро-Фоминск! – забросил хитрую наживку Петров.

– Поехали.

– На чем, ребята?

– У нас машина. Места всем хватит.

– «Волга», земляки?

– Конечно, «Волга».

Дальнейшее тоже покрыто для Петрова некоторым туманом. Но вот что он хорошо запомнил – это то, что сам напросился в Наро-Фоминск, как бы и не беря в расчет, что Наро-Фоминск бог знает где от Ярославля, не беда – съездит туда и вернется, главное – не упустить «земляков», втереться к ним в доверие, а потом он такой материал выдаст!.. В самое сердце бандитского логова попадет – уж это будет исповедь так исповедь…

…Очнулся Петров в кромешной тьме. С трудом разлепил глаза, ничего не понимая. Впрочем, ощущение тьмы – только в первые мгновения. Отвесную стену дождя разрывали фары – с трудом, еле-еле. Петров наконец осознал: он в машине. Машина неслась со страшной скоростью, несмотря на дождь. Петров только чуть приоткрыл глаза, но не шевелился, словно боясь лишним движением выдать себя. Выдать, что очнулся. Потому что как только очнулся и как только осознал: машина, дорога, дождь – так сразу его окатил ледяной страх. За рулем сидел знакомый детина. Короткая стрижка. Тяжелые покатые плечи. Рядом с ним дремал «земляк». Справа от Петрова дремал второй «земляк». Петров все разом вспомнил, но не мог поверить себе: неужто в самом деле едет с ними? Ночью? В дождь? Не может быть!..

Петров осторожно сунул руку во внутренний карман пиджака – бумажника не было. Во второй раз его облил страх. Он еще раз ощупал карман – пусто. Что там было? Деньги, паспорт, удостоверение, командировочные бумаги… Петров потрогал боковой карман – то же самое. Когда полез в правый карман, очнулся «земляк», тот, что сидел справа. Петров замер. Детина за рулем покосился в зеркальце. Петров понял: тот заметил, что он проснулся.

Петров прокашлялся.

– Куда едем, ребята? – спросил он как бы бодрым голосом, на самом деле голос его изрядно подрагивал.

От его вопроса очнулся второй «земляк», который сидел впереди, рядом с водителем.

Детина за рулем усмехнулся:

– Ты что, забыл, землячок?

– В Наро-Фоминск? – вспомнил Петров, стараясь придать своему голосу спокойствие интонации и тембра.

– Смотри-ка, – толкнул детина соседа, – помнит.

– Вообще-то мне утром в Ярославле надо быть. Вот же дурная голова…

– Да, дурачок ты отменный, – усмехнулся детина.

– Вы что, ребята, в самом деле в Наро-Фоминск едете? Или куда?

– Да какая тебе теперь разница?

– Как это?

– Ну, едешь и едешь… Мы же тебя не трогаем?

– А бумажник на всякий случай прихватили?

– Какой бумажник, землячок?

– С деньгами, с документами.

– Шутишь, землячок?

– Какие шутки… Ну, деньги – ладно. Взяли и взяли. Сам виноват. А документы-то верните, ребята.

– Мы у тебя брали? Ты видел?

– Нет, не видел. Но если не вы, тогда кто?

– Витек, когда нас оскорбляют, мы что делаем?

Тот, что сидел рядом с Петровым, со всего маха ударил Петрова кулаком по лицу.

– Да вы что, ребята?! – закричал Петров.

– А что? – пожал тяжелыми плечами детина. – Что такое?

– Я же к вам со всей душой, я к вам…

– Мы тебя просили?

– Нет, но… – Из носа у Петрова текла кровь, он приложил платок; руки мелко дрожали. Никак не мог он до конца осознать, что это не сон, не шутка – действительность. Жизнь. Да что же это?!

– Видишь, какой ты дурак, землячок. А дураков учат… Верно?

– Вы же не знаете, кто я такой…

– Теперь это неважно.

«Как это?» – так и окатило Петрова.

– Почему не важно? Я ведь не кто-нибудь, я…

– Ты едешь с нами, и этого достаточно.

– Но я не хочу ехать с вами!

– Ну, землячок, это совсем нехорошо. Ты говорил: возьмите, хочу с вами, люблю вас, вы такие мировые ребята, а теперь – не хочу. Обижаешь, землячок. А когда нас обижают, что мы делаем, Витек?

И Петров тут же получил второй удар по лицу.

– Да вы что, в самом-то деле?! – вскрикнул Петров. – Куда вы меня везете? Я не хочу!

– А чего ты хочешь, землячок? На тот свет не хочешь?

– Ребята, ну хватит, – взмолился Петров. – За что вы меня? Вас же посадят – какой вам смысл из-за меня?

– Нас давно сажают, – усмехнулся детина, – только посадить никак не могут.

– Ну, ладно, забрали деньги, документы, черт с ними. Но отпустите меня!

– Уже не хочешь с нами, землячок? – обернулся детина.

– Нет, – помотал головой Петров, продолжая держать платок у носа, – Зачем я вам нужен?

– Да ты нам не нужен. Это мы тебе зачем-то нужны были. Зачем?

– Жизнь хотел узнать. Понять, кто вы такие…

– Понял теперь?

– Понял.

– Больно понятливый стал. Эх, суслик, ничего ты еще не понял. Не понял, где у таких, как ты, жилка обрывается…

«Ну, все, прикончат, – пронеслось в Петрове. – Неужто так глупо сдохну?»

– Гады вы! – неожиданно – даже для самого себя – тихо произнес Петров. – Сволочи! Ненавижу вас! Всю жизнь ненавидел таких!..

– Та-ак… – взглянул на него в зеркальце детина. – Петушок прокукарекал, курочка снеслась, а? – Он прижал машину к обочине, выключил зажигание, потушил фары. По крыше нещадно и громко колотил дождь. – Ну, Витек, давай, – как бы между прочим обронил он.

Тот, что спереди, и тот, что сзади, вышли из машины. Детина остался за рулем.

– И ты выходи! – скомандовал он Петрову.

Петров вышел. Его трясло как в лихорадке. По лицу сек дождь.

Хлопнула впереди дверца – из машины вылез и детина.

И в тот момент, как хлопнула дверь, Петрова ударили сзади. Он согнулся. Ударили спереди. Снова сзади. Петров, защищаясь, стал разбрасываться руками по сторонам. И тут его пнули в живот. На секунду Петров потерял жизнь. Ослепление – и сразу мрак. Потом снова били.

– Кончайте его, – расслышал Петров как сквозь вату.

И вот это: «Кончайте его» – пронзило Петрова, будто молнией! Ни тогда, ни позже, никогда в жизни он не сможет объяснить себе, откуда в нем вспыхнула сила, даже не сила – ярость жизни, хитрость ее, изощренность; он вдруг разом озарился ее светом, все понял, все постиг: жить, жить! – и как ужаленный прыгнул в сторону. Прыгнул и побежал. Он не знал, что ему подсказало, какой темный или светлый инстинкт сработал, но он сработал: Петров побежал не по дороге, а в поле, прочь от дороги. Поле было раскисшее; дождь хлестал, видно, не первый час; Петров проваливался в грязь, но бежал; падал, поднимался и снова бежал, не столько слыша, сколько шкурой чувствуя за собой погоню. Он бежал долго, в совершенной темени, в жути, потерял ботинок, бежал так – одна нога в ботинке, другая – без, в носке; кровь кипела в горле – дыхание захлебывалось, но он бежал, он хотел жить. Когда он понял, что погоня отстала: бог его знает почему, просто плюнули, наверное, чего за ним бежать по грязи, какой смысл, пусть живет, черт с ним, кому нужна его паршивая жизнешка – когда он понял это, он повалился сначала на колени, потом всем телом на землю – лицом в грязь, и тут его затрясло от рыданий как в лихорадке. Потом, чуть позже, он расслышал еле-еле пробивающийся сквозь дождь и темень звук чихающего мотора; не поднимаясь с земли, оглянулся. В далекой дали заметил две резкие, как штыки, полоски света. Вот они качнулись, и машина, взревев мотором, помчалась по шоссе. Она напоминала заводную игрушку. Петров поднялся с земли, его еще продолжало колотить, но он на это не обращал никакого внимания. Из своей темноты, как зверь из потаенного логова, он наблюдал за охотниками, которые совсем недавно могли лишить его света, а потом плюнули: живи! И он жил. Он чувствовал это не каждой жилкой, а теменью нутра, его издонностью, где в жестокой схватке дышат друг на друга жизнь и смерть. Жизнь победила, а смерть затаилась, и вот эту темь и глыбь животного инстинкта – живу! – Петров и ощущал. Жизнь – это когда отступает смерть. Если смерти нет рядом, жизнь – это не вполне жизнь.

Кажется, по лицу Петрова до сих пор бежали слезы; а может, это были только струи дождя; он сам не понимал…

Он побрел на шоссе; но побрел не перпендикулярно ему, а по кривой, неостывшим сердцем ощущая возможную опасность: охотники могут вернуться… Он шел в противоположную им сторону, но изредка оглядывался: не показались? нет? Но, слава богу, никого не было. И он брел и брел, беспрестанно проваливаясь в пашню, в одном ботинке и в одном носке, даже и не пытаясь, естественно, искать вторую туфлю, – куда там, смешно и думать! Когда он выбрался наконец на шоссе, ровное, асфальтовое шоссе, он присел на обочину, решая, что делать дальше: идти или ждать какую-нибудь попутку? Горело лицо; потрогав его ладонью, Петров тут же отдернул руку – будто его обожгли: наверно, весь был в ссадинах. Болело тело; особенно верх живота, куда ему пнули ботинком. Ну же и сволочи! – подумал Петров. Он подумал еще, без всякой связи с предыдущей мыслью, не выбросить ли ему и вторую туфлю, но решил: не надо. В одних носках, осенью, в дождь, на асфальте он будет выглядеть просто смешно, если остановится какая-нибудь машина; а если будет в одной туфле, сразу поймут: что-то случилось с человеком…

Петров поднялся и, несколько переваливаясь, как утка (из-за того, что был в одном ботинке), побрел по шоссе. Дождь шел сплошной стеной, нигде не было ни полсвета, и Петров с удивлением впервые в жизни заметил, что дождь светил сам по себе, особенно когда глядишь на асфальт; там тоже ничего не видно, но, может быть, капли, ударяясь о землю, в брызгах своих отбрасывают в пространство тончайшие нити света, иначе как объяснить, что в кромешной тьме Петров видел не только дорогу, но кое-где даже придорожные кусты, а то и сгустки леса, вдруг проступавшие в неведомо каком – далеком или близком – пространстве?

Сколько он брел, Петров не знал (часы он потерял; а может, «земляки» сняли?!), во всяком случае по ощущению – очень долго, пока наконец сзади не расслышал гул мотора. Да и ничего удивительного, что так долго не было ни одной машины: кого заставишь ехать в такую погоду? Петров остановился; наверное, здесь был пригорок, потому что шум мотора различался все явственней, а света фар все не было. Наконец из темноты, совсем рядом, полоснул свет. Петров поднял руку. Он видел, слышал, чувствовал – машина сбавила скорость; подъезжая к Петрову, она, кажется, даже начала останавливаться и вдруг взревела и как бешеная пронеслась мимо. Петров глазам своим не верил. Неужто не видно, в какой он беде? Его охватила поначалу злость, а потом тончайшая грусть, как всегда бывает с человеком, когда ему открывается еще одна истина о несовершенстве мира. «А если б подыхал тут? Тоже проехали бы?» И знал, понял: вполне возможно. Представь, ты едешь сам: ночь, темень, дождь, на дороге – бог знает где от города – стоит мужик, грязный, в крови, в одной туфле – хватит мужества остановиться? Ну вот то-то. Петров махнул рукой и побрел по дороге дальше. Неожиданно ему стало плохо; он даже сам не сразу понял это. Остановился, дышать нечем – и тут его начало выворачивать; он сел прямо на дорогу; потом, когда все прошло, когда тело, особенно ноги, опутались мелкой дрожью, он чуть отсел в сторону и, пригоршнями хватая воду в ближайшей луже, умылся. И тут снова услышал шум мотора. Поднялся. Выставил перед собой руку. И опять повторилось прежнее: машина притормозила, Петров успел заметить внутри кроме шофера женщину с ребенком на руках, будто мадонну, но тут же шофер дал газ, и счастливчики, спрятанные от дождя железной непромокаемой крышей, пронеслись мимо Петрова.

Больше Петров не голосовал. Несколько машин прошли со стороны Ярославля, три – на Ярославль, и ни одна не остановилась. И наплевать, решил Петров. Если бы не живот, который ломило не на шутку, видно, били по солнечному сплетению, Петров, наверное, мог идти и идти так бесконечно. Странное дело, он чувствовал душевный подъем, непонятную просветленность, словно открылось ему что-то совершенно новое о жизни. А открылась ему навстречу как бы сама жизнь, ее объятия: жил, жил и не знал, что такое жизнь, и вдруг чуть не потерял ее – и сразу прозрел: вот она, истина! Он выглядел сейчас как оборванец или бродяга, грязный, избитый, обессилевший, но внутри у него разжигалась и даже жгла душу радость: ничего, ничего, мы еще поживем на свете, мы еще посмотрим, кто кого!

Вот в такой момент, когда он испытывал подобное жжение внутренней радости, вдруг и остановился рядом с ним грузовик. Петров оглянулся – в кабине сидел молодой парень, лет двадцати двух, не больше, сидел один – и вот ведь, не испугался, сбросил газ.

– Ну, чего стряслось? – крикнул парень, приоткрыв дверцу и высунувшись из кабины.

– Подбрось до города, – вместо ответа попросил Петров. – Не бойся, я нормальный.

– Да я и не боюсь. Садись, – показал шофер на сиденье.

– Ты чего везешь? – спросил Петров, когда захлопнул за собой дверь.

– Уголь.

– Под дождем?

– Под брезентом. Слушай, да ты на себя посмотри, а потом вопросы задавай, – усмехнулся парень. – Кто это тебя так угваздал? – И он врубил скорость. Грузовик понесся по шоссе, разрезая дождь и темноту.

– Да так, друзья-приятели.

– Хороши друзья. Знаешь хоть их?

– В том-то и дело, что нет. В Наро-Фоминск с собой взяли.

– В какой Наро-Фоминск? – покосился удивленно парень. – Эта дорога на Кострому.

– Ну, врали, значит. Завезли, избили и выбросили. Ограбили в придачу.

– Ты хоть знаешь, какой километр от Ярославля?

– Какой?

– Восемьдесят третий.

– Далеко увезли, подонки.

– А ты кто, если не секрет?

– Журналист.

Шофер оглядел Петрова повнимательней. Не сбрасывая скорости, снял с себя телогрейку, подал Петрову:

– Накинь. Смотри, дрожишь весь…

– Спасибо.

Вскоре Петров пригрелся, его сморило, и он задремал. Очнулся – шофер толкает в бок.

– Слышь, друг. Приехали. Куда тебя везти-то?

Петров огляделся: начинались пригородные застройки Ярославля. Светало. Дождь кончился. Петров назвал адрес. Он помнил его наизусть, столько из-за него пришлось натерпеться. Никогда в жизни не думал, что придется воспользоваться им. Но куда денешься в таком виде? Не в гостиницу же ехать?

– Ну, вот и твой дом. Счастливо! – пожелал шофер. – Смотри, журналист, с нашими ребятами осторожней. Могут и на тот свет отправить.

– Спасибо тебе! Не знаю, как тебя зовут…

– Николай.

– Спасибо, Николай! Будь здоров! Красивой тебе невесты!

Петров сразу нашел нужный подъезд, как будто бывал здесь миллион раз. А между тем не был ни разу. Второй этаж. Квартира сорок. Нажал на звонок. Больше всего боялся, как бы не увидели соседи. И еще об одном молил – чтобы Наталья была одна. Впрочем, даже если не одна, другого выхода не было. Петров еще раз нажал на кнопку. Наконец за дверью послышалось движение. «Дома», – облегченно вздохнул Петров.

– Дмитрий, ты? Я же сказала – не приходи, не пущу.

Петров молчал. Не знал, как начать.

– Кто там? – насторожилась Наталья (голос ее он сразу узнал). – Дмитрий, ты?

– Это я, Петров. – А что еще он мог сказать?

– Какой Петров? – несколько испуганно спросила Наталья.

– Петров. Владик. Ну, помнишь? Журналист из Москвы.

Наталья щелкнула замком, открыла дверь.

– Ой! – вскрикнула она и тут же в страхе захлопнула дверь. Он успел подставить ногу.

– Это я, Петров… – прошептал он. – Не узнала? Не бойся, это я, Владик…

Она с осторожностью снова приоткрыла дверь:

– Ты-ы? Откуда? Что с тобой?! Ты весь в крови…

Петров шагнул через порог.

– Ой, что же я? Проходи, проходи… Ничего не пойму… Откуда ты? Что с тобой?

Перед входной дверью висело большое настенное зеркало, и вот тут, взглянув на себя, Петров действительно ужаснулся. Лицо в ссадинах, в кровоподтеках, а самый страх оттого, что все это вперемешку с грязью. Замшевый пиджак и описать невозможно – задубевший кусок глины. Джинсы порваны, изваляны в грязи так, что стоят колом. И – один ботинок. Вторая нога – просто в носке. Носок – чистая земля, мало этого – порван, из дыры безобразно торчит большой палец.

– Ты одна? – спросил Петров.

– Да, – кивнула она. Он не узнавал ее: тогда, в первую их встречу, она была строгая, серьезная, неприступная; а тут стояла перед ним испуганная, с растрепанными волосами, в примятом домашнем халате домашняя женщина. Он опустился на стул – благо он стоял рядом.

– Откуда ты? Что с тобой? – в который раз повторила Наталья.

Петров откинул голову назад, закрыл глаза.

– Дмитрий – это кто? – спросил он, не открывая глаз.

– Это мой муж. Я рассказывала тебе. Мы разошлись, а теперь он ходит, умоляет…

– Он, кажется, военный у тебя?

– Да. Но при чем тут он? Ты раздевайся, Владик. Снимай с себя все. Я сейчас…

Она бросилась в ванную, включила кран, чем-то загремела, зазвенела… Петров почувствовал: так хочется заплакать.

Вернулась она быстро.

– Ну, что ты? Раздевайся… Я пустила горячую воду… Что случилось, Владик?

– Как видишь, избили, – усмехнулся он.

– За что?! Как ты вообще оказался в Ярославле?

– Приехал в командировку.

– И не объявился?

– Вот – объявился.

– Ладно, ладно, все разговоры потом… – торопливо заговорила Наталья. – Ты идти можешь?

– Конечно. – Он открыл глаза. – Что, Наталья, не узнала меня?

– Ой, не узнала! Честное слово – как увидела, испугалась!

Он снова усмехнулся. Наклонился, расшнуровал ботинок.

– А второй где? – спросила Наталья.

– Там, – вяло махнул рукой Петров. – Далеко. Покоится на ярославском поле сражения.

– Ну ладно, ладно, – остановила его юмор Наталья. – Пойдем.

Оставляя на полу следы, Петров пошлепал в мокрых носках за Натальей.

– Вот мыло, мочалка. Полотенце. Все понял?

Он кивнул: да. На слова, казалось, не было сил.

– Халат можешь вот этот накинуть. Ну, счастливо. Одежду брось вот сюда, в угол. Я потом займусь ею…

Наконец дверь за ним закрылась. Он сбрасывал с себя одежду, как сбрасывает шкуру змея, – буквально сдирал ее.

Потом шагнул в ванную, в крутую горячую воду, окунулся с головой. И не стерпел резкой боли – вскрикнул невольно, застонал.

– Ты что? Что ты? – насторожилась за дверью Наталья.

– Ничего, ничего… нормально… – поморщился он.

Кожу на лице саднило так, что Петров с трудом сдерживал себя, чтобы не вскрикнуть. По возможности старался меньше мочить лицо. Но как можно не мочить его? Все равно голову надо мыть, голову-то, может, в первую очередь…

Он взял себя в руки – и плюнул на боль. И забыл о ней.

И сразу ощутил, какое блаженство вливается в него, чем больше он растворяется телом в горячей воде. В какой-то момент он, кажется, даже отключился, похоже – задремал. Во всяком случае – потерял ощущение времени… Тело его изнывало одновременно болью и наслаждением: на боль он перестал обращать внимание и поэтому вбирал в себя только блаженство… Потом начал мыться. Мыло, попадая на ссадины и раны, рвало кожу так, будто ее сдирали с тела наждачной бумагой. Петров морщился, но терпел. По крайней мере, на один раз у него хватило силы воли намылить голову, лицо, шею – а после он по макушку нырнул в горячую воду. Чуть ниже грудной клетки, как раз в ложбине, остался след от ботинка; верней – след удара: большое лилово-синее пятно. Петров стискивал зубы, когда задевал мочалкой это место. Наконец он спустил воду, стал обливаться под душем. Тело горело, раны дергало. Петров осторожно вытерся полотенцем, накинул махровый халат. Халат, конечно, был не по росту, но уж тут ничего не поделаешь. Он вышел из ванной.

– Боже, что они с тобой сделали! – воскликнула, покачивая головой, Наталья. Теперь, когда он отмылся от грязи, ссадины и раны еще больше открылись. – Владик, нужно обязательно йодом, – забормотала она.

Он всю жизнь боялся йода; вообще боялся всякой физической боли, хотя с виду был мужественный: высокий, стройный, красивый…

– Может, так затянется?

– Да ты что? Надо обязательно для дезинфекции. Иди сюда!

Она посадила его на стул посреди кухни, вытащила из аптечки йод. Прижигая раны, она нечаянно касалась его грудью, – он морщился от боли и волновался от ее прикосновений.

– Потерпи, потерпи немного… Еще чуть-чуть, – пришептывала Наталья.

Потом он сказал:

– Если можно, я лягу спать.

– Ну, конечно, конечно. О чем говорить. Только знаешь, – смутилась она, – я думаю, тебе нужно сначала выпить. Для профилактики, понимаешь?

– У тебя есть?

Она достала из холодильника початую бутылку, налила ему в стакан.

– А теперь спать, – сказал он.

Когда она проводила его в комнату и он лег, то глаза у него сами собой тотчас закрылись.

– Разбуди меня без пятнадцати десять. Можешь?

– Конечно.

– Пожалуйста… разбуди… – И он провалился в сон. Как в небытие.

Было начало седьмого утра.

Разбудила она его точно, как обещала. Он с трудом открыл глаза.

– Спи. Зачем тебе подниматься? – пожалела его Наталья.

– Подай, пожалуйста, телефон.

Опершись на локоть, набрал нужный номер.

– Елена Васильевна? Доброе утро! Это Петров. Не искали еще меня?

– Нет, нет, как договаривались. В десять ноль-ноль.

– Елена Васильевна, у меня тут появилась одна идея…

– Слушаю вас, Владислав Юрьевич.

– Хочу сделать вам один подарок.

– Что вы, Владислав Юрьевич, какой подарок… даже и не думайте!

– А вы послушайте, Елена Васильевна. Хочу предоставить вам возможность отдохнуть от меня дня три-четыре.

– А именно?

– У меня возник один любопытный план – поработать одному. Нашел интересного героя. Но работать с ним нужно осторожно.

– Я могу помешать?

– Не хочется вас обижать этим словом. Но, поймите сами, излишняя осторожность, предусмотрительность, что ли, не повредит.

– Ну что ж, я все поняла, Владислав Юрьевич. Работайте так, как вам удобно. В любой момент, если понадобится моя помощь, сразу звоните. Я всегда к вашим услугам.

– Спасибо! И самое главное – спасибо, что не обиделись!

– Ну что вы, что вы, Владислав Юрьевич… Разве я не понимаю? Работа журналиста – работа не из легких. Требует определенных жертв.

– Да, да… Кстати, Елена Васильевна, как дела с Бобровым?

– Пока ничего нового, Владислав Юрьевич. Пропал, как в воду канул. Теперь всецело займусь им.

– Странно, очень странно… Куда же он мог деться? Во всяком случае – желаю удачи! Если что – я вам позвоню. Всего доброго!

– До свиданья, Владислав Юрьевич! Не забывайте нас!

Петров положил трубку. Облегченно вздохнул:

– С этим, кажется, все улажено.

– А кто это Елена Васильевна? – как бы между прочим спросила Наталья.

– Да сопровождает меня везде. Слушай, – обратился он к Наталье, – у тебя можно будет переждать несколько дней? Пока вот это все, – он показал на лицо, не затянется?

– Конечно. О чем разговор.

– А муж?

– Дмитрий? При чем тут он? О нем не беспокойся – это вчерашний день.

– Спасибо. Тогда у меня к тебе просьба.

– Какая?

– Ты можешь сходить в гостиницу и забрать мои вещи? Там немного – плащ, «дипломат», спортивная сумка. Я туда позвоню…

– Конечно, могу. Только отдадут ли мне?

– Об этом не беспокойся. Телефонный справочник у тебя есть?

Найдя нужный номер, он позвонил администратору гостиницы.

– Добрый день. С вами говорит журналист из Москвы. Да, Петров Владислав Юрьевич. Спасибо, что запомнили. У меня небольшая просьба: сейчас к вам зайдет девушка, секретарь, – передайте ей, пожалуйста, из номера мои вещи. Да, уезжаю. Понимаете, срочные дела в области. За проживание все уплачено. Ну, спасибо большое! Обязательно еще приеду, как же… До свиданья!

Наталья смотрела на него во все глаза:

– Ну, ты и актер!

– Поневоле станешь, когда рожа на блин похожа. Так что, Наталья, будь добра, заскочи, ладно?

– Хорошо, все сделаю. А ты спи.

– Спасибо. Буду спать.

– Если проснешься – меня нет, поешь что-нибудь сам. Найдешь в холодильнике.

– А ты где будешь?

– Ну, милый мой, ты совсем забыл: я ведь работаю. Часов в шесть вернусь. А может, и раньше сегодня. Постараюсь отпроситься.

– Постарайся. – Он улыбнулся. И тут же невольно застонал.

– Больно? – пожалела она.

– Есть немного. Ладно, сплю. Все. – Он закрыл глаза.

Она смотрела на него, чуть склонив голову, с легкой жалостливой улыбкой. Потом вышла, а когда хлопнула входной дверью – он уже не слышал, спал.

…Проснулся Петров оттого, что услышал чьи-то шаги – совсем рядом, у изголовья. Открыл глаза. На краешке стула, улыбаясь, сидела Наталья. Шторы были полузакрыты, в комнате настаивались сумерки.

– Который час? – встрепенулся Петров.

– Неужели ты так и не вставал? – продолжала улыбаться Наталья.

– Нет.

– Ну и засоня… Шестой час, а ты все дрыхнешь. Вставай, я столько вкуснятины принесла. Сейчас будем ужинать.

– А я заслужил? – Петров, кажется, оживал, раз начал потихоньку шутить.

– А вот этого я не знаю. Но ты мой гость. А гостей нужно хотя бы раз в день кормить, чтобы они не умерли с голоду.

– А то еще хоронить придется, – в тон ей добавил Петров.

– Нет, этого мы не допустим. Ну, вставай! Я пошла пока на кухню…

Петров накинул халат и хотел было уже выходить из комнаты, как Наталья снова вернулась, держа на руках, как подарок, выстиранную и выглаженную одежду Петрова: брюки, рубаху, майку, трусы, носки.

– Что это? – пробормотал Петров.

– Не узнаешь? На – одевайся.

– Когда ты успела? – Он не верил своим глазам.

– Утром еще. Когда ты спал…

– Ну, ты даешь! – в искреннем восхищении воскликнул Петров. – Да тебе цены нет! Слушай, познакомь меня со своим Дмитрием. Хочу взглянуть на человека, который решился разойтись с такой женой.

– Не стоит он того, чтоб с ним знакомиться.

– Плохой?

– Просто недочеловек еще.

– Как это? – поразился Петров, услышав слово, которое показалось ему необычайно ярким, емким.

– Да что о нем говорить… Лучше одевайся, и идем ужинать.

Белье пахло чистотой, утюгом, оно туго облегало тело, наполняя его бодростью, свежестью. А джинсы, слегка севшие после стирки, буквально обтекали ноги, сидели на Петрове как литые. Ай да Наталья! Не только постирала, но и заштопала, и выгладила, – а где заштопала, даже и не видно. Ярко-розовая рубашка (жаль, запонки потерял), приталенная по моде, сидела на нем тоже как литая, и Петров почувствовал себя заново рожденным.