Текст книги "Вершители Эпох (СИ)"

Автор книги: Георгий Евдокимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

– Ты… сделал? – робко спросила Вайесс, пытаясь коснуться барьера, но только хватая рукой воздух.

– Да, я. – коротко ответил Бог Пустоши.

– Для чего? Для людей? – Вайесс кивнула в сторону горевших огнями где-то вдалеке пятиэтажек.

– Нет, просто… – Он задумался, что-то вспоминая, но слишком наигранно, словно готовил ответ заранее. – Просто я эгоист.

Вайесс подумала спросить ещё, но вовремя успокоилась, после стольких дней вместе уже понимая, когда стоит остановиться и прекратить создавать ненужные проблемы. Она осторожно попробовала ногой песок у края, но тот не падал, сохраняя угол. Здесь он был каменистый и менее сыпучий, и Вайесс, обмотав пальцы обрывками тканей, зацепилась за него и перевесилась за край. Руки держали крепко, но накатило какое-то дурацкое ощущение невесомости и беспомощности, похожее на то, что она испытывала перед походом сюда. Теперь она только рассмеялась своей глупости и полезла вниз, аккуратно скользя по самым крепким участкам импровизированной стены, чтобы не свалиться. Бог спрыгнул, упав совсем рядом, и Вайесс схватилась покрепче, потому что от его падения и так шаткая поверхность заходила ходуном, а по сухой земле от тяжести принятого веса побежали трещинки.

– Чёрт возьми, я тоже так хочу, – усмехнулась она и продолжила спуск, быстрее перебирая пальцами и втыкая в песок носки ботинок.

Дальше шли быстро, чуть ли не бегом, и Вайесс совсем не отставала, а наоборот, поравнялась с Ним, стараясь держать темп. Огни приближались, становясь окнами вместо расплывчатых точек. Вперед слышался гомон улиц, и Вайесс впервые подумала о том, что по-настоящему соскучилась по этому хаотичному, бессмысленному звуку, и что всё-таки, какой бы она ни была, Арденна – место её рождения. Смеркалось, но город всё ещё жил, крича и завывая сотнями голосов на разный лад. Бог поджал губы, и его лицо приняло выражение глубокой неприязни ко всему его окружающему. Вайесс не сдержала улыбки, но шутить не стала, подумав, что, наверное, и шуток он особо не понимает. Столица была огромной – несравнимо с Арденной или, скажем, Храмом, но всё же главная улица, насквозь, как копьё, прорезавшая все остальные, даже в это время суток терялось в огнях, и конца её не было видно совсем. Внутри тоже разницы не было – всё та же Арденна, только победнее и погрязнее – здесь не было защищавшей от бурь стены. На них смотрели с любопытством, интересом, но долго не глазели: Вайесс знала, что встреча с Его взглядом – по-своему испытание.

Церковь стояла прямо в центре города – старая, гораздо старее остальных построек, с побитыми витражами и высокими шпилями маленьких башенок. На самом верху одиноко зиял крест – символ старой веры, отбрасывая на мостовую улицу продолговатую серую тень. Рядом с церковью шастали люди – в большинстве своём обычные, но Вайесс заметила много нищих и попрошаек, пристроившихся у каменной кладки на своих крутках или одеялах. Впрочем, ни её, ни Бога это не интересовало, так что они беспрепятственно вошли внутрь, с силой толкнув в стороны массивные двери. Церковь была совсем маленькая – скамеек людей на пятьдесят, полукруглый верх и обвалившаяся штукатурка, в самом конце – несколько ламп и еле сохранившийся, наполовину разобранный орган. На скамейках было пусто, не считая пары пожилых прихожан. Священник в песочного цвета рясе – широкой и длинной, до самого пола – читал молитву, нараспев проговаривая гласные и иногда перелистывая страницы. В углу, недалеко от крайней подпорки, стояла группа молодых ребят, примерно с ней одного возраста.

– На восемнадцатый день рождения живущие тут проходят испытание, – Он посмотрел на столпившихся у стенки, те в свою очередь взгляд отвели, – И сегодня ты тоже.

– Вместе с этими? – Вайесс кивнула в сторону угла.

– Да, вместе с ними, – Бог потёр виски и сильно раскрыл глаза, приводя себя в чувство. Вайесс впервые видела его уставшим: наверное, так действовал на него город. – Узнаешь всё… мм… когда сама пройдёшь.

– Тебе плохо? – она осторожно положила руку ему на плечо, – Из-за города?

– Не совсем… – он медленно одёрнул и взялся за лоб, подняв чёлку вверх. – Лучше не спрашивай о том, чего знать не следует, ладно?

– Поняла…

Священник остановился и громко захлопнул книгу, потом достал что-то из кармана и положил поверх. В зале повисла напряжённая тишина, потом по полу зашаркали и застучали ботинки – юноши и девушки шли к центру и садились в круг в самой середине прохода, образуя ровный рисунок из тел и скрещенных ног. Вайесс увидела пустое место и села рядом с остальными, взглянув на Бога и убедившись, что всё делает так, как надо. Священник начал читать – не тем голосом и не те слова, что раньше: интонации были ниже и жёстче. Фразы были похожи на его рясу – жёлто-коричневые, безвкусные, незапоминающиеся, резкие, но настойчиво бьющие в голову. Через пару минут перед глазами всё поплыло – задвигались силуэты сидящих, цвета церкви расползались по горизонтали, Его уже не было, и людей рядом тоже не было – они были далеко. Её засосало вглубь и вверх, глаза закатились, как в глубоком сне.

«Если я пройду, расскажете мне всё, что я хочу знать?»

Вопрос был скорее подсознательным, и Вайесс не думала, что Бог услышал её, хоть и надеялась. Она стояла на белом помосте – квадратном и плоском, метров где-то двадцать на двадцать, а вокруг был космос – снизу, сверху, повсюду – миллионы звёзд, фиолетово-голубая бесконечная тьма. Впереди – далеко, но, странно, глаз мог разглядеть всё до деталей – из пустоты вырастал стеклянный, поделённый на сектора купол, а внутри сражались с собой все, кто отправились с ней. Они проходили то испытание, которое были должны – делали выбор, преодолевали препятствия и страхи, побеждали собственные грехи.

– Здравствуй! – окликнул её шероховатый, сладко-приторный голос. Вайесс обернулась. Человек снял чёрную, широкополую шляпу, улыбнувшись и приложив её к груди, а потом одним резким движением вернул её на место, мило, еле-еле поклонившись.

– Здравствуй… – повторила она неуверенно. Мужчине был весь из черноты, как будто всего его, кроме белоснежной улыбки, обтянули чёрной тканью, накрепко прилипшей к телу. Глаз не было видно тоже – только два тёмных, темнее, чем космос вокруг, провала.

– Меня зовут Фатум, – голос теперь был вкрадчивый, осторожный, но приятный слуху. – Я – исполнитель судеб, Судья.

– В чём моё испытание? – поинтересовалась Вайесс.

– Выбирать, – Фатум протянул длинную, узкую руку, и направил указательный палец за её спину, – Между ним и мной.

За её спиной стояло Нечто. Человеческая фигура – ужасная, как самые больные воспоминания, самые извращённые фантазии и фобии, – связанная из сотен кусков других тел, словно личностей у Этого было столько же, сколько частей. Вайесс чуть не вскрикнула, но вовремя закрыла рот руками. Её рвало от ужаса, от человеческого инстинкта самосохранения, велевшего удалиться как можно дальше, от излучаемого Этим безумия, но в то же время это нагромождение непонятного было ей знакомо, и от осознания этого стало ещё неприятнее.

– Хватит путать девушку, – пробормотало Нечто. Голосов у Этого было несколько, но говорило Оно одновременно, так что создавалось ощущение хора, но основной, ведущий голос всё-таки был мужским, – Меня зовут Фабула, я был исполнителем судеб.

– Ты знаешь, – продолжил Фатум, – Почему ты так для нас важна?

– Нет, – отрезала Вайесс.

– Вершитель Эпох – это важность, отличительная особенность, другими словами – избранный человек. В любой истории есть люди, которые оказывают на судьбу остальных и на судьбу всего мира наибольшее влияние. Они могут убивать, творить, создавать или уничтожать, придумывать и возрождать – главное, что они могут создавать больше вероятности в определённых рамках. Ты же не совсем обычный Вершитель…

– У тебя нет рамок, – продолжил Фабула, – Нет барьеров, нет ограничений… Ты свободна выбирать – этим и отличаешься от остальных.

– Я – свобода, он – ограничение, – перебил его Фатум, грозно подняв невидимый взгляд. – Я – послушание, он – хаос. Я – решение, он – проблема.

– Выбирай… – Фабула развёл уродливыми руками. Похоже, у него доводов не было.

– Выбирай жизнь без ограничений, – настаивал Фатум. Вайесс ненавидела, когда настаивают на своём. – Выбирай контроль над смертью, выбирай возможность невозможного, выбирай нарушение моих законов.

– Так это, получается, блат? – рассмеялась Вайесс, смотря, как кривится чёрное месиво лица. – В этом нет нужды. Мёртвые – мертвы, оставьте их в своих могилах.

– Ты не понимаешь, от чего отказываешься! – прокричал Фатум, и в голосе его послышались еле сдерживаемые гневные нотки, – Я тебе нужен!

– Я это уже слышала… – Вайесс снова посмотрела на Фабулу, и почувствовала, чего хочет это странное, неприятное существо. Странным было то, чего оно не хотело – не хотело, чтобы она выбирала его. Она улыбнулась и опустила взгляд, – Интересно, мне нравится…

Вайесс ступила на край квадрата, слушая, как неистовствует за спиной Фатум, рыча, что она обязана выбрать, но она не слушала. Под ней был космос, тот самый, до которого она не могла дотянуться тогда, в Храме, а теперь он был на расстоянии шага. И она шагнула – неизвестно куда, в падение и неопределённость, понимая, что вся её жизнь – неопределённость, осознавая, что единственный путь был – вниз, вернуться назад, вернуться в неясность будущего. Космос пролетал перед ней, как плёнка белого мира, как раскрытая книга. И когда через мгновение он закончился, Вайесс обнаружила себя сидящей посреди главной улицы, перед выходом из церкви, поджавшей под себя ноги и запрокинувшей голову.

«Не достанешься никому»

Барьер упал, и улицы наполнились страхом до краёв раньше, чем это сделал песок. Вайесс закричала – громко, во всю силу, так, что заложило уши, а на лице от напряжения выступила испарина – и уронила голову в ладони, утирая нахлынувшие слёзы. Её трясло так сильно, что не получалось двинуть ни единым мускулом. А грохот всё нарастал, надрывался, приближаясь всё быстрее и быстрее, тогда она закрыла уши и её голос потонул в общем гомоне ужаса и надвигающейся смерти. Пустошь падала вниз, скатываясь с исчезнувшего барьера волнами-цунами, пробиралась потоками между домов, наполняя собой этажи и утонувшие тела – бесповоротно и равнодушно, забирая то, что всегда ей и принадлежало. Вайесс это чувствовала – Пустоши было безразлично, всё равно, её просто спустили с поводка и направили вперёд, и, наверное, даже если бы она хотела, остановиться было невозможно.

«Боишься, Вершитель Эпох?»

Красная насмехалась над ней, всем своим существом показывая торжество и гордость за то, что была права. Перед глазами пролетела жизнь – не моменты, а лица – лица всех людей, которых она видела на улице, замечала мимоходом, лица знакомых и любимых, Его лицо с этой пронзительной лунного цвета радужкой, и снова цунами – неостановимая, безудержная, неистовая стихия, поглощающая на своём пути сам порядок вещей. Этого нельзя было допустить, она так далеко зашла не просто чтобы это закончилось вот так – глупо, абсолютно глупо. Вайесс подумала, что слова Бога об эгоизме совсем не были бредом, как ей казалось: в этот момент всё её существо было эгоизмом, желанием выжить и продолжать существовать, желанием ходить своими ногами по земле.

«Твои варианты безграничны…»

Пустошь покорно отозвалась на её просьбу, как друг, как старый знакомый, так вовремя подавший руку помощи. В пальцы ударила жуткая боль, и Вайесс казалось, будто её перепонки сейчас лопнут от накатившего шума – тысяч, десятков, сотен тысяч предсмертных человеческих голосов. Это была Пустошь – её непримиримость с прошлым, её настоящее сердце. Смех Красной утонул в чём-то небесно-синем и желеобразном, наполнившем её вены и хлынувшем в голову сплошным потоком воспоминаний и сожалений. Вайесс отпускала их, мирилась с ними, выбрасывала их на задворки памяти, забывала их – она чистила Пустошь, как умелый дворник, одним взмахом метлы смахивающий опавшие листья со ступенек подъезда. Она сражалась с болью, и неясно было, кто победит: сможет ли она принять и поглотить страдание, или же память заберёт её. Пустошь наползала на неё щупальцами, хваталась цепкими крючьями и лезла дальше, срывая кожу до кости чернотой, и сейчас Вайесс ненавидела всё за одну только эту непреодолимую, как стена, боль.

– Давай, ты готова! – прокричал Бог прямо ей в лицо, пытаясь заглушить рокот наползающего океана, и схватил за онемевшую руку. – Представь, чего ты хочешь, всем сердцем, всей душой, а потом пойми, что ты это можешь. Если ты смогла пересилить Пустошь, то и это можешь, точно можешь!

– Да… – одними губами прошептала Вайесс и подняла руку, разминая затёкшие пальцы.

– Теперь сосредоточься и максимально детально представь, чего ты хочешь! – продолжал кричать Бог, давая последние наставления. – Давай, максимально детально, поняла? Потом скажи это настолько громко, настолько возможно, уверь в этом себя и всё вокруг!

Кожа светилась синим, поглощала и усваивала его, перерабатывала и превращала в чистую энергию созидания результата. Вайесс чувствовала, как по венам бежит что-то знакомое, но в то же время ужасно далёкое – как алкоголь, но намного чище и естественнее. По венам бежало счастье – удовольствие от момента, наркотик одной секунды – здесь и сейчас, и больше никогда и нигде. Не существовало больше ни Бога, ни мира, но этот мир всё ещё нужно было сдвинуть – её последняя задача, цель, если быть точнее. Но чтобы что-то сдвинуть, сначала это нужно остановить до невесомости, до нулевой точки состояния в пространстве и времени, до нуля всего, что осталось далеко позади всеобъемлющего синего цвета.

– Остановись.

Мир замер на мгновение, и сразу же продолжил бежать, но уже без Пустоши – Пустошь замерла на месте, цунами остановилось, задев всего несколько кварталов, и Вайесс услышала, как неслышно песок бьётся о невидимый барьер – такой же, как раньше, но теперь её собственный, сделанный этими руками и этой мыслью. Людские крики прекращались, и в какой-то момент наступила тишина. Она была везде: на улицах, в головах, в её душе и во всех остальных оставшихся жить душах, тишина витала в воздухе ветерком и ударившем в нос запахом прожаренной на солнце пыли. Синева схлынула, и напала нечеловеческая слабость. Бог поддержал её за голову и осторожно уложил на дорогу, а Вайесс подняла глаза и долго смотрела вверх, пока дымка не заволокла глаза и она не отрубилась окончательно, тяжело дыша и жадно глотая ртом масляный воздух.

– Ты, справилась, ты молодец, – приговаривал Он, смотря, как во сне на её губах играет лёгкая улыбка, – всё получилось, ты справилась…

Бог усмехнулся, закусив губу, и посмотрел вверх, в чистое, перекрытое крышами небо. Теперь всё, к чему он так долго стремился, сбудется, всё сбудется, не может не сбыться…

Костёр

Лес был вневременным, бесконечным, как целая жизнь, как последний её осколок, еле теплящийся у него в руках. Он не мог вспоминать, не мог сожалеть или раскаиваться, потому что времени для этого ещё не хватало. Лес густел, наполнялся запахом листьев и коры, криками птиц и треском ветвей, а Энью продолжал идти, цепляясь за ветки, резавшие лицо и руки, пока от каждого такого прикосновения из глаз текли отвратительно солёные и до боли прозрачные слёзы, а по телу пробегала неунимаемая дрожь. Он ненавидел себя, ненавидел это немощное тело или просто то, что от него осталось, руку, культяпкой висевшую вдоль бока, кровь, капавшую на зелёное – его собственную кровь. Зелёный стал ему претить – он был тошнотворно неприятным, так что голова кружилась, а живот выворачивало наизнанку, заставляя падать или со всей силы облокачиваться на ствол. Он уходил вперёд, но сознание уходило ещё дальше, обгоняя его как минимум на время, как максимум – на расстояние. Одна месть держала их вместе, связывала канатами обещания и ужаса, верёвками семейных и дружеских уз, стоящей перед глазами картиной из чистой боли: смерть учителя, жертва Энн, его, Энью, побег. Силы покидали тело с бешеной скоростью, утекая, выливаясь из ран водопадом из страданий и бесцельного существования. Энью был квинтэссенцией бесцельности, всем тем, что до этого избегал. Злоба вскипала в нём ядовитым пламенем, пробегала жаром по опустошённым венам, ранила сердце.

Энью открыл дверь. Рука с усилием отпустила покрывшуюся мхом ручку, и холод дерева сменился на скрип гнилого пола и шорох мышей. Стало тяжело дышать, и свежий воздух больше не проникал в лёгкие, уступив место затхлости и пыли. В маленьком слуховом окне были видны деревья, но это было совсем другое место, отличное от того, где он был раньше, совсем иное даже по атмосфере, по цветам и образам, возникавшим в голове. Оно не существовало, нигде и никогда, но всё же, он был здесь, и значит, его не существовало тоже, окончательно и бесповоротно. Избушка – старая, старее, чем самые древние здания, которые он видел – ответила на мысль гневным треском и стрёкотом насекомых. На вид комната была небольшой, от силы на несколько человек: покосившийся стол, приставленная практически в упор потрескавшаяся от времени печка, просевшие брёвна стен и изъеденный мышами бесцветный ковёр. Энью пошёл вперёд, задев и уронив единственную табуретку, и она развалилась напополам, сильно ударившись о пол и разлетевшись полегчавшими частями к углам. Дверь напротив тянула его к себе, просила открыть, и он открыл, послушно положив ладонь на такую же шершавую и мокрую ручку.

Он был в той же комнате, снова, но теперь с потолка, выбивая хлюпающий такт, падали капли воды, скатываясь и задевая за острые углы прибитых сверху досок. Вода странно пахла дымом и гарью, резко выделяясь на общем фоне сладковатой застойности и древности, разъедая нос и рот неприятным ощущением жажды и налипшей на тело грязи. Хотелось собрать в руку капли и умыться, убирая скопившиеся грехи, очищая память и душу. Руки сами поднялись к низкому потолку, и по руке скатилась первая едкая, жирная, словно бы восковая капля. Энью слизнул её с руки и протёр второй упавшей в ладонь пропотевший лоб. Кожу защипало, как от спирта, а язык онемел, мешая говорить, но ни двигать губами, ни чувствовать боль он не мог, будто его чувства и возможности были платой за вход в этот бесконечно одинаковый лабиринт.

– Рад видеть, что с тобой всё в порядке, – Энью не сразу заметил Леварда, прислонившегося к печке, но когда обернулся, не удивился, словно так и должно было быть. Перед ним стоял обугленный, мёртвый сосуд, продолжавший из последних сил держать душу и разрушенный силой Нима.

– Учитель, – Левард в ответ поднял почерневшую голову. – Что с Энн?

– Я не видел её, так что, думаю, ещё жива.

– Ненадолго, да? – Энью опустил голову, сказав именно то, что было у него на уме. Изба заставляла не врать.

– Не знаю, как получится, – Левард пожал плечами, и с них посыпалась зола. – Важнее, что с тобой случилось.

– Глупостей много наделал, теперь вот расплачиваюсь.

– Все твои проступки по крайней мере частично и мои тоже, а я, – Левард помолчал, разглядывая новое тело, – за нас обоих, думаю, расплатился сполна.

– Надеюсь, что её эти несчастья обойдут стороной…

– Пожалуй, так будет лучше… – Левард задумался, – Знаешь, я буду очень скучать, правда.

– Я, думаю, тоже, – замялся Энью, – И спасибо. За всё.

– Пользуйся учением с умом, и не погибай понапрасну.

– Хорошо… – Энью помедлил, понимая, что это их последняя встреча, но совсем не показывая виду. Место делало из него совсем не такого человека, каким он являлся на самом деле, – Тогда увидимся, да?

– Да, увидимся на той стороне.

Энью плакал – просто сидел посреди леса и беззвучно плакал, хоть на слёзы влаги и не хватало. Внутри было пусто, настолько пусто, как будто он умер, как будто всё, что было живое вокруг, погибло. Нужно было что-то сделать – что-то грандиозное и невероятное, что напомнило бы ему о том, что он ещё жив и что он единственный, кто ещё жив. Магия сама потекла к нему в руки, впилась в пальцы острыми концами травинок, жалами прошлась по коже от ногтей до запястья, а потом всё выше и выше, заполняя голубизной кровь, излечивая раны физические и нарывая раны душевные. Энергия вливалась в его пустоту, резко заполняя всё до краёв и поднимаясь до самой шеи. Тело пробрало до мурашек, и Энью подумал, насколько сильно это ощущение похоже на вязкость тех капель. Кожа разрывалась и сшивалась обратно, оголяя ткани и выплёскивая кровь, тотчас заполняя организм новой. Энью подумал, что умирает: магия, как ненасытный хищник, пожирала его тело, превращая его существо в чистую силу, но ему всё ещё хотелось больше, и Энью выплеснул её наружу, чтобы хоть на секунду продлить удовольствие. Энергия потекла свободно, разливаясь по кругу и впитываясь огнём в деревья и кусты. Сейчас она была его пламенной злобой, его непотухающей ненавистью, его готовностью умереть, лишь бы уничтожить это страдание внутри вместе со всем вокруг и с ним самим.

Магия взорвалась, в один момент сжигая всё в радиусе двадцати-тридцати шагов, вырывая деревья под корень и плавя камни до плазмы. Угли раскидало далеко в стороны, и со стороны его буйство казалось рождением вулкана. Гнев и сила переполнили его до краёв, поднявшись до кончиков волос, и Энью отдался потоку, одновременно набирая в себя и выплёскивая наружу, создавая единый круговорот из ненависти и боли. Нужно было двигаться вперёд – хотя бы ради Энн, ещё живой, ещё ждущей его, – но он уже не мог, тело не слушалось ни единой команды, прикованное к земле мощным потоком. Горизонт заверчивался вместе с линией его жизни, образуя странный незавершённый круг, деревья вокруг выравнивались, становясь в ряды и распределяя пламя друг на друга в симметричном горении листьев и хвои. Далеко маячили серо-белые горы – Ледяной Пояс – незыблемые ранее глыбы бесстрастия и спокойствия. Горы тряслись, ломались и взмывали вверх, камни, утёсы и пики перемешивались, ломаясь и вздымаясь к небу, превращаясь в спирали титанических плит. Ледяной Пояс стонал и трясся, разрушая сам себя, превращая тысячелетнюю стабильность в минутный ад, становясь хаосом из чужеродности и силы.

– Меня зовут Фатум, – он появился внезапно, как будто ниоткуда, в одно мгновение оказавшись прямо перед Энью. Чтобы рассмотреть, пришлось опустить глаза – единственную часть тела, которая ещё слушалась в запрокинутой голове. – Я пришёл помочь.

– Ос… танови… – Энью почувствовал, что его стали слушаться губы, ещё секунду назад сожжённые в жаре.

– Только когда мы договоримся, – сухо ответил Фатум. Энью с усилием опустил голову и в упор посмотрел в его лицо – веснушчатое, подростковое, перекошенное тенью от широкой чёрной шляпы и шрамом от уха до подбородка. Отсветы пламени страшно играли у голубых глаз, отражаясь в них жёлтым и оранжевым. Парень заметил направление взгляда и галантно снял шляпу, приложив её к груди и выставив напоказ короткую стрижку, с одной стороны грязно спадающую на перекошенную часть лица. – Договоримся о сотрудничестве.

– Чего… ты хочешь? – тело разрывалось от боли, и Энью подумал, что не будь здесь этого человека, он давно бы умер. Человек, нет, существо, или скорее даже иллюзия, созданная его воспалённым мозгом, не торопился, сдерживая пламя только до состояния поддержания жизни.

– Начнём с того, чего хочешь ты, – Фатум вкрадчиво улыбнулся левым уголком губ. Глаза его округлились, как от безумия, но на радужке играли огоньки интереса. – Ты коришь себя за случившееся, но учитель сказал тебе, что твоя подруга ещё жива, поэтому ты постарался выжить. Но в итоге твой эгоизм, твоя боль пересилила желание, и ты сдался без возможности второго шанса. Если бы не я, ты был бы уже мёртв?

– Просто… – он хотел сказать ещё что-то, накричать, обвинить парня во лжи, но головой понимал, что неправ на самом деле сам, – …Останови.

– Получается, я прав, но… Ты ведь всё ещё хочешь пойти за Энн? – Фатум пристально посмотрел ему в глаза, наблюдая, как в них закипает ненависть. – Я знаю, что она у Баротифа Нима, и знаю, где сам Ним, так что мог бы тебе рассказать, но… – он немного помедлил, посмотрев на странное устройство на руке. – Твоя драгоценная подруга смертельно ранена и умрёт в течение, ну, минут пяти – десяти.

– Она правда… жива?

– Правда, не переживай, – Фатум хитро ухмыльнулся. – Но для того, чтобы, Вершитель, я не дал ей умереть, ты должен будешь дать обещание.

– Что… за обещание? – Энью сейчас смирился со всем, даже отдать свою жизнь ради её спасения, даже довериться незнакомцу, в честности которого он не был уверен – всё ради мизерного шанса, ради единственной возможности вернуть Энн.

– Не переживай ты так, всё проще, чем кажется. Даже лучше для тебя: появится возможность освободить твою подругу, – Фатум ехидно поднял одну бровь, вторая не двигалась от атрофии. – Воспользуйся моей силой. У меня её много, я поделюсь, но сам я её пробудить не смогу, тебе придётся нарабатывать навыки самому… Справишься?

– Я… – Энью немного не понял, что Фатум имеет в виду, но и думать об этом времени не было, а он был готов на что угодно, что бы ни подразумевалось под этими его словами. – Да, я согласен.

– Тогда мы договорились, Вершитель? – Фатум, не дожидаясь ответа, повернулся к спиралям гор и щёлкнул пальцами, направив руку в том направлении, где теперь поднималось облако пыли от руин Фарагарда. От пальцев отделилось нечто круглое и зеленовато-огненное, на мгновение зависнув в воздухе, а в следующую секунду устремившееся вперёд, куда-то за сплошную стену деревьев и огня. Фатум отряхнул руки. – Всё, сделано – я послал к ней лечебное заклятие, теперь она исцелится.

– Спасибо…

– Рано благодаришь, ты ещё не выполнил свою часть договора, – Фатум обернулся назад, словно почувствовав что-то из-за пределов круга. На его руке моментально возник синеватый комок, похожий на тот, что он отправил раньше, но теперь больше, темнее и концентрированнее. – Ты… принимаешь эту силу?

***

Хиллеви сидела на самом краю скалы, неудобно подложив под себя одну ногу, вторую – свесив в пропасть. Далеко внизу, за грохотом ветра и шумом листвы, текла речка, ударяясь о камни и звонко перекатываясь из одной выемки в другую. Камень приятно холодил руки и ткань, но она, сощурив глаза, только всматривалась вдаль, туда, где серел дым Фарагардских развалин, не обращая внимания на все остальное. Хиллеви ждала развязки – того, зачем сюда пришёл Ним, она чувствовала – это не могла быть крепость, его хозяину она не нужна, но тогда что нужно? Глаза нетерпеливо шарили по лесу, горам, руинам, но ни в дыму, ни вокруг не было ничего: ни звука, ни движения. Похоже было, что местность практически вымерла, а люди исчезли – моментально и все сразу. Но она всё-таки продолжала ждать, настойчиво вглядываясь вдаль. Предчувствие часто выручало её, и она научилась доверять своим ощущениям. Её молчаливый спутник сидел поодаль, и, наклонившись, раздувал костерок, прикрывая щепки рукой от ветра. Закончив, он подкинул ещё пару дров побольше, удостоверившись, что огонь не потухнет, потом поднялся и присел рядом с ней.

– Нашла что-нибудь?

– Нет пока… – не оборачиваясь бросила Хиллеви. Татуировка едко подрагивала, реагируя на каждое движение ветра, несущего остатки мощной магии.

Лес вспыхнул внезапно, отразившись в воздухе жаром выжженного пламенем круга. Правая щека полыхнула чёрным, и Хиллеви на себе почувствовала, как в мгновение расплавились камни, а земля взъелась, задрожала и полетела в стороны горячими комьями. Она сразу узнала парня, с которым недавно сражалась, но теперь он совсем не был похож на человека: магия заполнила его до краёв, лилась из всех пор тела, разрывала на части существо. Её спутник кивнул, и Хиллеви, оттолкнувшись, спрыгнула вниз, наметив для падения ровную площадку между деревьями. Ударная волна выбила речку из русла и бросила воду на сухие скалы. Деревья прогнулись в стороны, ударившись друг о друга кронами и захрустев ломающими ветками. Это был Он, несомненно – Фатум – его атмосферу Хиллеви не спутала бы ни с кем больше – мерзкая, грязная злоба, чернота, расползающаяся обсидиановыми венами. Фатум был врагом, и, скорее всего, он сейчас пытался подчинить себе Энью, и самое страшное – Хиллеви не знала, каким образом парня вытаскивать.

По стене побежали синие молнии, и огонь расступился и затух, когда Хиллеви перепрыгнула умирающие языки и потянула магию на себя, так сильно, как только могла. Фатум уже был внутри него, и парень разрывался от боли, корчась в агонии и рассыпаясь в пепел. Враг был рядом, но даже здесь Хиллеви не могла его достать, не могла избавиться раз и навсегда от этой живой опухоли, потому что приоритетом было – спасти. Энергия сотнями цепких рук потянулась к ней, постепенно выпуская парня из круговорота страданий, почуяв вместилище посильнее. Она откатилась в метре от Хиллеви, собравшись в кучу и ударив её сплошным потоком силы, рассыпавшей бы обычного человека на части. Хиллеви скомкала её, выпотрошила и выпустила из пальцев, разделив на мельчайшие кусочки и не давая соединиться обратно, разрушив целое на компоненты. Теперь оставалось только надеяться, что аура Фатума, прошедшая через эту мясорубку, рассыпалась так же. Энью осел на землю, сильно ударившись обожжённой головой, и она почувствовала, как гораздо сильнее, чем любая магия, его изнутри разъедает грусть: по почерневшим щекам катились, собирая грязь, слёзы.

Земля по периметру ярко догорала, но уже только догорала, успокоенная исчезнувшим потоком, пока Хиллеви осторожно вешала вырубившегося парня себе на спину. Она ощущала, как ноет разбившийся на осколки разум, и знала, то если сейчас не вернуть его в норму, он потеряет и чувства, и воспоминания – так может этого и хотел Он? Хиллеви направила силу в голову, собирая разбитые осколки, сшивая раскиданные комочки нервов, одновременно от недостатка сил медленно и аккуратно возвращаясь к месту ночёвки. Наконец, всё было готово – неидеально, на скорую руку, но самое главное, что готово. Энью ещё предстояло лечиться, но первая помощь была оказана, а это было на тот момент важнее всего. Вместе со спутником они занесли его в палатку и приложили к обожжённым частям тела пропитанные водой повязки. Магию нельзя было слепо лечить магией – теперь его тело было пустым, и ничем чужеродным заполнять его было никак нельзя, оно при хорошем уходе сможет восстановиться собственными силами. Нужно было всего лишь ждать и надеяться, что Фатум не успел ничего сделать с его рассудком. Повязки надо было менять каждый час – они со временем чернели и начинали пахнуть гнилью, – поэтому Хиллеви постоянно оставалась с парнем, продолжая лечение и понемногу возвращая ему нормальный вид. Энью не двигался и почти не дышал – сейчас его сознание находилось в глубоком сне, и вырывать его резко из такого состояния она не хотела.