Текст книги "Вершители Эпох (СИ)"

Автор книги: Георгий Евдокимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

– Нет, странно, но… я не чувствую жажды. Я очнулась на опушке и пошла вглубь леса, спасаясь от бури, а потом наткнулась на вас, – снова соврала она. – А Корас, что с ним?

– Он ушёл, просто ушёл, сказав, что за помощью, но мне кажется, что он свихнулся, так странно себя вёл… – Макри поёжилась, что-то вспомнив, и это было настолько реально, что у Вайесс практически отпали все сомнения.

– Какие глупости, боже… Я… так рада вас всех видеть, простите меня… – Вайесс заплакала, по-настоящему, но не до конца понимала отчего. Она чувствовала, словно избавилась от кошмара, который снился ей каждую ночь. Всё, всё было кончено. Она упала в объятия Мэла и сжалась в комочек, забыв про Бога, про город, про лес вокруг, про собственные раны и про кровь. Этого больше не было, были только уютные руки и теплота костра.

– Я знаю, как нам выбраться… Всем вместе, знаю дорогу, – она сказала это инстинктивно, даже не подумав. Конечно, она не знала дорогу, но что-то подсказывало ей, что всё получится, что теперь всё будет идти так, как она хочет, что всё будет… хорошо. Это чувство уже появлялось, тогда, когда они сидели втроём с Макри и Корасом перед костром, прямо как сейчас. Что было иллюзией – «тогда» или «сейчас», как определить?

– Что?! – они вскрикнули почти хором – вряд ли кто-то был готов к подобному, похоже, они все смирились с тем, что последние дни проведут здесь.

– Так, стоп! – вмешался Навин, – Вы вообще понимаете, что происходит? Она заявляется не пойми откуда, даже без ботинок, только с одним ножом, и говорит, мол, знает, как нам выбраться. Куда она нас выведет – к Аванпосту или рассаднику ульев? – довод оказался убедительным, и при этом упоминании остальные как-то резко вжались в свои места, видимо, вспомнив о Хэле и о том, что с ним произошло. – Как можно ей доверять, кто ей управляет? Пусть докажет, что сможет это сделать, тогда мы последуем за ней.

– Будем голосовать или как? – поддержал его молчавший до этого времени Келли. – Хорошо, кто «за»?

– А как ты себе это представляешь? Она тебе должна предоставить результаты на детекторе лжи или что? Пройти медобследование, тест ДНК? – Вайесс занервничала, но постаралась себя не выдать. – Нет уж! Давайте так – у нас два варианта – либо доверяем, либо сдохнем здесь, что выбираете?

– Ладно, – похоже, этот довод показался Келли убедительнее, и он поднял руку в поддержку Макри. – Раз уж так, то ничего другого не остаётся… Чёрт с ним!

– Вот и супер! Трое к одному, Мэл, так ведь? – радостно подытожила Макри.

– Так, так… – похоже, даже он сомневался, но смерти он однозначно боялся больше, чем риска. – Тогда, когда выходим?

– Чем скорее, тем лучше, – довольно ответила Вайесс.

***

Они выступали, снова, как в первый раз, надеясь, что этот станет последним: больше никто из них не вернется в Пустошь, не увидит смерти, не вкусит боль потери, обживётся семьёй и домом на честно заработанные деньги и доживёт спокойно, без происшествий, как любой нормальный человек мечтает прожить. Звёзды ярко освещали небо, отражаясь синевой в стеклянном льду, разгоняющим темень накопленной за день энергией и отзывающимся гулким воем эха на каждое слово, произнесенное даже шепотом. Вайесс шла впереди, твёрдо придерживаясь воображаемого маршрута, уверяясь в нём всё больше с каждым новым шагом и иногда поглаживая рукоятку пистолета за спиной. Макри и остальные топали за ней, таща на себе оставшиеся вещи и выделив особый рюкзак для снаряжения и еды. Ни на предложение перевязать раны, ни на вопрос об источнике их возникновения Вайесс так и не ответила, и Макри отстала, подумав, что на подругу мог сильно повлиять шок или что-то связанное с потерей памяти. Что-то в голове Вайесс всё-таки не сходилось, что-то настолько важное, что упускать его из виду было никак нельзя – она по нескольку раз перебирала каждое слово, сказанное каждым из них, но так и не находила ничего подозрительного, за что можно было зацепиться и от чего оттолкнуться для дальнейших рассуждений. Всё было нормально, настолько, что даже приятно, но слово «нормальность» теперь вызывало у неё подсознательное отвращение, как будто Он вбил в разум какую-то мысль, и она крепко соединилась, окуклилась и больше не отпускала, не желая выходить. Вайесс привыкла доверять ощущениям, но теперь нельзя было позволить им полностью взять верх – нужно было подумать, тщательно взвесить все «за» и «против».

– Долго ещё? – взмолился Келли, когда они прошли несколько километров без единого намёка на изменения.

– На месте, – отчеканила Вайесс, отодвигая последнюю загородившую проход ветку, обрушившуюся на нёе ледяными яблоками.

Впереди простирался огромный пологий холм. Это был центр Леса, его бьющееся сердце, разносящее свет по венам-стволам, накачивающее им каждое дерево, каждую часть огромного организма. Они слышали его дыхание – закладывающий уши звон, исходивший снизу на частотах, которые человек способен услышать, но не способен распознать. Там, внутри, под множеством слоёв стекла, бушевала живая галактика, вращаясь вокруг кристально чёрного пятна всеми оттенками синего, как будто в каждом сантиметре его лежали тысячи звёзд и сотни тысяч обитаемых планет. Это была Природа – изначальная, сверкающая огнём воли и знания. Она медленно двигалась туманом вокруг зрачка, выходя дождевыми облаками из порезов-гейзеров вокруг века. Линии и ленты переплетались и накладывались друг на друга, играли отблесками солнечного света и света сотен солнц внутри них. Само пространство сжималось в комок и разжималось в такт движениям чёрного зрачка и направлению громадного глаза. Одна встреча взглядами – и неземная красота утащит душу за собой, в черноту, тело пойдёт навстречу неизбежной гибели в анналах времени, что запечатлели расходящиеся линии радужки. И Вайесс посмотрела, не задумываясь ни о том, что произойдёт с ней, ни о том, как теперь будут выбираться остальные. Между ней и Пустошью, смотрящей в упор одним из своих бесконечно глубоких глаз, была связь, если может быть связь межу человеческой душой и душой целой Вселенной. Одно было частью другого, и это был факт, как фактом и было само их существование. Пустошь показывала ей себя, обнажала суть знания, столько лет лежащего на полках бесконечной библиотеки, но человеческое тело сопротивлялось тянущим его в себя чёрным линиям-щупальцам зрачка в инстинктивном страхе перед бесформенностью и ничем не контролируемой силой места, частью которого оно должно было стать, сопротивлялось отчаянно и изо всех сил. Пустошь управляла слабостью, но в этот раз управлять было нечем. Руки без усилий разорвали сковавшие их тени, и Вайесс по инерции откатилась назад, падая прямо в руки поддержавшей её Макри.

«Ты показала мне всё, что нужно. Спасибо…» – словно в ответ глаз медленно закрыл серебряное веко и с грохотом рухнул вниз, оставив наверху только стеклянную пустую поляну и спрятавшись где-то в глубине мерцания света.

– «Око Пустоши»… Я слышал легенды, но говорили, что от него никто не возвращался и поэтому я не думал, что оно существует, – тихо проговорил Навин, от ужаса весь покрывшийся потом.

– Ну что, а, Бог? – как только все, кроме Макри, всё ещё державшей её, ушли вперёд, Вайесс остановилась и посмотрела наверх, в небо, словно пытаясь увидеть Его. – Я поняла, что ты хотел мне показать, что теперь? Возвращаться?

– О чём ты?.. – Макри смотрела на неё с непониманием и ужасом, но Вайесс больше не обращала на неё внимания, продолжая общаться с кем-то для них невидимым.

– Я скажу, что придумано неплохо, вот только, похоже, ты можешь создавать только исходя из моей и твоей собственной памяти, и в любом случае долго такой приём работать не будет. Те, которых я знала, были совсем другими. Короче, прости, но ты облажался! Я уже видела слишком много иллюзий, чтобы попасться на такой простой трюк, – Вайесс подняла пистолет и дважды выстрелила. Деревья ответили звоном стеклянных аплодисментов и громким удаляющимся эхом, вторя шуму передёргиваемого затвора. Навин рухнул на землю, ударившись пробитой головой и пройдясь трещинами по стеклу, окрашивая его алыми каплями растекавшейся крови. Свет внизу мгновенно впитал её, стал суетливо дёргаться, отражая каждое движение отблесками красного неона на непонимающих лицах.

– Твою мать, что ты творишь?! – Мэл бросился к ней, одновременно с остальными вскидывая автомат, но Макри их опередила, вцепившись в Вайесс и закрыв её своим телом. – А ну в сторону, дура! Она только что убила одного из нас, не понимаешь?! Грёбаная Пустошь всё-таки что-то сделала с ней, зря мы тебя слушали!

– До жути банально, знаешь ли! – Вайесс ухмыльнулась, наблюдая, как отчаянно держится за неё подруга и как трясутся её руки. На ледяной пол упали слёзы.

– Зачем… Зачем ты это сделала? Что с тобой случилось? Ты просто должна знать, что я… – Макри повернула к ней заплаканные глаза, и Вайесс осторожно, улыбнувшись, взяла хрупкое лицо за подбородок, словно пристально его рассматривала в последний раз.

– Макри… – даже решившись, Вайесс еле выговаривала слова, – Даже перед смертью она не плакала. Так подло, Бог, – делать из них манекены для тренировки, но знаешь что? Я тебе даже благодарна.

Рука мягко легла на рукоять, нащупала острую грань и пятиконечную звездочку, крепко привязанную верёвочкой к гарде, прошлась по ней пальцами, медленно нащупывая каждую металлически холодную сторону. Нож резко вылетел из ножен и вошёл вертикально под самую челюсть, обагрив руки тёплой кровью. Макри осела у неё на руках, пока остальные медлили, боясь задеть выстрелами возможно ещё живого товарища. Вайесс, осторожно придержав тело и положив его на землю, одним рывком вытащила нож и, развернувшись, бросила его в стоящего ближе всех Мэла. Нож был не метательный, но всё равно с силой ударился рукояткой о бронежилет, заставляя Мэла инстинктивно отпрянуть назад и давая немного времени, чтобы вытащить пистолет и выстрелить столько раз, сколько было нужно, до тех пор, пока пули не достигли цели и парень не рухнул вперёд, выпустив очередь в пол зажатым спусковым крючком. Бок и плечо пробила режущая боль, рядом просвистели пули, выпущенные в панике, издалека, и не достигшие цели. Вайесс повернулась к нацелившемуся на неё дрожащими руками Келли и выстрелила в последний раз – мимо. Оружие опустело, и она выбросила его на лёд, наблюдая, как далеко в сторону оно проскользит.

– Какого хрена ты делаешь? – Келли держал её на прицеле, направив автомат прямо в голову, но тело предательски тряслось. – Ещё один шаг, и ты труп! Руки подняла!

– О-о нет, тут снова ошибся. После того, как умер его друг, Келли больше не боялся убивать. Может, раньше он таким и был, но точно не сейчас, – Вайесс говорила, скосив голову набок, но продолжила, повернувшись к нему и подняв высоко над головой руки: одну здоровую, другую кровоточащую от ран. – Тогда, получается, мне нет смысла тут стоять и ждать, пока ты придумаешь, что делать, да?

– Я ведь и правда выстрелю! – отчаянно запротестовал тот.

– Давай, я знаю, каково это, когда в тебя стреляют. Неприятно, но терпимо. Рука, – она кивнула в сторону прошибленной в двух местах конечности, – кстати, уже почти не болит.

– Что ты, мать твою, такое?!

Вайесс нарочито медленно шагнула и пошла вперёд, раскинув руки в стороны и готовясь принять шквальный огонь, но его всё не было. Келли просто стоял, опустив автомат, и смотрел на приближающуюся к нему метр за метром смерть – смерть с человеческим лицом одной из «счастливчиков».

– А, чёрт с тобой. Я всё равно не проживу здесь один, да и не хочу… Давай уже, делай, что задумала, – Вайесс остановилась, засомневавшись, но только на секунду, потому что в следующий момент они уже смотрели друг на друга в упор и… нет, это не было взглядом живого человека. Автомат сам оказался у неё в руках и впился тупым остриём дула в область сердца. Келли улыбнулся и упал, пробитый насквозь одной-единственной пулей.

Мир исчез, завертелся сотнями тысяч глаз, лес сложился, скомкался руинами, как тонкая бумажная книжка, притягиваясь к «Оку» стеклянными руками-ветками, играя светом и тьмой, круговоротом ночи и дня. Он отполировался в идеальный шар, и Вайесс стояла прямо посередине, упираясь ногами в самую тёмную часть титанического зрачка. Глаз вогнулся, падая в самый низ и утаскивая её за собой в темноту чёрной дыры, вращающей синюю галактику из линий и пыли. Пустошь смотрела в никуда, направив свой взор на бесконечность вакуума вселенных. Нечто из чёрного и белого, из жизни и смерти смешивалось, создавая чудеса многоцветности миллиардов миров. Она снова была в Храме, смотрела из появившегося окна на проплывающие мимо звёзды и тянулась к ним в попытке достать чудо, дотронуться до чего-то, что всё время таилось и пряталось, а теперь открылось ей, но пальцы не доставали уплывающие облака, они рассыпались разноцветным порошком, проходя сквозь руки, проходя сквозь ощущения и чувства. Вокруг сидели тысячи тех людей-скелетов, которых она видела и тогда, в первый раз, но теперь их было гораздо больше, и все они тянули к ней лица и руки, с которых капали в бассейн, разделяющий их, чернильные слёзы отчаяния и безысходности. Ей было жаль их – все они источали человеческую ауру, нет, даже больше, чем обычно, но все они были несчастны, они погибли, не успев завершить начатое, не успев найтись и просто приняв жизнь из той воды в бассейне, что они пили каждый день.

Храм снова вернул её обратно, туда, где лес расплывался, смешиваясь с потоками космических штормов, смывавших с него прозрачную защиту, оголяя беззащитный зрачок. Четыре трупа смешались вместе с остальным, сжимаясь в один дышащий алым куб размером с дверную ручку, словно впитавший всю их жизненную силу, всю пролившуюся кровь. То появляющиеся, то исчезающие черневшие углём деревья выплёвывали куски живой плазмы, разъедающей их изнутри и перебрасывающие магму на соседние стёкла. Кубик манил её неисполненной волей, просил коснуться себя, управлять, и она не мешкала – руки взялись за ледяной до жара металл, расплывавшийся и принимавший форму её рук, нежно обхватывающий каждую частичку кожи и реагирующий на любое движение. Вайесс с силой сжала его, повинуясь немому приказу, и лес взорвался вулканом магмы, сжавшись вместе с ней и выплюнув в пустоту сияющую желтизну бессчётной массы неуправляемого огня. Он растекался, заполнял собой всё, застывая и плавясь снова краснеющей от объёмов собственной силы звездой, умирая без подпитки и рождаясь заново. Вайесс провернула в руках последние остатки распавшегося куба, и лес съёжился в одну точку, окутав её, как одежда, защитным покровом и выбросив куда-то в пустыню с высоты, с которой виднелись далёкие небоскрёбы Арденны и сотни, тысячи километров бескрайней пустыни, пожиравшей остовы городов.

***

Сильный удар спиной о землю вывел её из транса, выбил любые намёки на иллюзию, вернув в ставшую для неё совсем другой Пустошь. Пот градом катился по лицу, грудь тяжело вздымалась от быстрого дыхания, тело содрогалось в неуправляемых конвульсиях, прекратившихся только через несколько минут, когда она, наконец, успокоила бешено бьющееся сердце. Она осторожно поднялась на локтях, узнав знакомый пейзаж деревни, где они останавливались. Вдалеке приятно журчал ядовитый родник, шуршала трава. Бог Пустоши сидел рядом, всё так же глядя далеко вперёд, будто что-то высматривая. Рядом с ним лежала Макри, скрестив руки на груди и разметав в сторону светлые волосы, будто срисованная с древних картин.

– Я немного исправил её, а то разложившееся тело никуда не годилось, – выпалил он, – Мне жаль, но из мёртвых её не вернуть.

– Что из того, что ты мне показал, было иллюзией? – она, кряхтя, села и поджала под себя ноги, удивляясь внезапной перемене в его обычном, хоть они общались недолго, поведении. Может, как раз это было обычным, а то – наигранным?

– Почти всё. Боль, что ты чувствовала там, была только отзвуком настоящей, обычной подготовкой.

– Как я пойму, что сейчас в реальности? – ей показалось, что Бог усмехнулся, но именно что только показалось. В руке словно сам собой оказался пистолет, и он выстрелил, опустив его так, что пуля прошла через ногу. Вайесс вскрикнула и схватилась за рану, не готовая к настолько сильной реакции организма после всего, что случилось. Сжав зубы, она без колебаний отпустила рану и отрезала ножом кусок от штанины, чтобы сделать из него повязку и остановить кровь. Бог убрал пистолет и терпеливо ждал, наблюдая.

– Преодолевай, – Вайесс молча кивнула, держась за пробитую ногу. – Ты хотела её похоронить, так ведь?

– Да, – он, похоже, прочитал её мысли. Или догадался сам по тому, как долго она стояла у того кладбища. – Я знаю, что сейчас этого не делают, но мне кажется, так будет лучше.

– Давай, я останавливать не буду, – Бог Пустоши встал и воткнул в землю оказавшуюся у него в руках лопату.

– Спасибо… – Вайесс поднялась, опершись на здоровую ногу, и поковыляла к ней, в итоге облокотившись на твёрдую деревянную ручку как на костыль.

– Нет, – он показал пальцем на землю, – На больную.

Вайесс нехотя осторожно опустила простреленную ногу на землю, и уже одно касание отдалось адской болью, но она стерпела, громко выдыхая через сомкнутые зубы. Тогда она медленно перенесла на неё вес и сделала шаг, но резануло так сильно, что её затрясло в агонии и тело упало на землю, выдавив из груди полу-стон, полу-визг.

– Ты серьёзно заставишь меня это делать?! – спросила Вайесс не то шутливо, не то серьёзно. – В таком состоянии я вряд ли могу даже шагнуть, не то, что работать.

– Да, это моё условие.

– Как ты себе это представляешь? – Бог не ответил, только встал и вынул из земли вторую лопату, невесть откуда взявшуюся рядом с ним.

– Можно, я помогу? – он проигнорировал её вопрос, даже не изменившись в лице, но сам факт того, что он попросил у неё разрешения, ввёл Вайесс в ступор. – Я вижу, как это важно для тебя, поэтому спрашиваю.

– Да… – не было смысла отказывать, тем более боль давала о себе знать.

Услышав ответ, он молча достал из-за пояса пистолет, приставив его к своему бедру, и выстрелил в упор, даже не пошевелившись, словно пуля его и не коснулась. Вайесс заворожённо смотрела, как он наступает на больную ногу, даже не замечая боли, как рана протекает на чешую обычной человеческой кровью, как он плавными движениями берёт лопату и всаживает её в заплакавшую мокрой землёй почву, надавливая на острие покалеченной частью. Вайесс поняла, что он показывает ей пример того, чему можно научиться, кем можно стать, и не собиралась уступать. Она чуть ли не вспрыгнула на ноги, не в силах сдержать крик, но всё же шагая вперёд и прорезая ладони ногтями сжатых изо всех сил кулаков. Земля от слабости еле поддавалась, но теперь она сдерживала позывы организма прекратить, норовящие вырваться наружу и завладеть удерживаемым только силой воли телом.

– Я, наверное, сильно изменилась, или ты помог мне измениться. Твои методы… это нечто, но, думаю, они работают. Мне кажется, что всё не просто так, что я избавилась от чего-то важного и приобрела что-то гораздо важнее, – Бог Пустоши промолчал, продолжая работать, наверное, раздумывая над её словами или просто пропустив большинство мимо ушей.

Пустошь отчаянно сопротивлялась, не желая отдавать ни единого кусочка своей земли, обливая их потоками кипящей воды из протекающего рядом родника, большинство из которой попадала на чёрный костюм, проедая его вместе с кожей, но Вайесс не заметила ни единого мускула, дрогнувшего на бесстрастном лице. Наконец, всё было кончено – даже стараясь не отставать от Бога, она выполнила, может, не больше пятой части работы, но боль, к которой она понемногу начинала привыкать после ужасов иллюзий, теперь не брала верх, как раньше, подавляемая желанием продолжать. Она осторожно подобрала почти живое тело на руки, провела рукой по бледной щеке, откидывая сползшие на лицо локоны назад. Она отдавала её Пустоши, отдавала Храму и Оку, бесконечному космосу, что она видела в глубине того зрачка, и это её ничуть не пугало, наоборот, теперь ей казалось, что для Макри не будет места лучше. Когда дело было сделано, а над насыпанной горкой установлен крест, Вайесс рухнула на землю и стёрла окровавленной рукой застилавший глаза пот со лба.

– Раз это всё было испытанием, как я справилась?

Два сражения

Ночные тени каждый раз приходили словно из ниоткуда, вылезали пылью щелей и прорех в полу, пробирались под простыни, укрывали холодными сквозняками. Казалось, что там, в темноте углов, в складках одеяла и осыпавшегося потолка, в задержках дыхания и бессознательном движении рук и глаз дремлет что-то ненастоящее, притягивающее и внушающее ужас. Это были кошмары – обычные посетители тех, в чьей жизни навсегда исчезло слово «порядок», но для Энью они были необычными. Отголоски магии, возникающие не то от его собственной энергии, не то от колебаний вокруг – невидимые, но, в отличие от порождений ночи, живые – существа с собственной волей, созданные прихотями переплетений силы. То, что нельзя вообразить, жило и множилось наркотиком в глубинах подсознания, принося с собой мертвенно белую стужу, сводящую конечности терновником ненавистного удовольствия, заставляющего рвать кожу на запястьях и вгрызаться в подушку, смягчая поток неконтролируемых ощущений.

Не спать было ещё хуже – пару ночей было можно продержаться, но потом шли галлюцинации – и от них, в отличие от кошмаров, уже никак не избавиться без вмешательства. Поэтому он никогда не путешествовал один, поэтому за учеником всегда присматривает учитель. Мир никогда не давал ничего без платы, не покровительствовал и не помогал, но жестоко наказывал за просчёты и бездумные игры. Магия не была игрой, и Энью на собственном опыте знал, как опасно тягаться в силе с тем, что сильнее самой твёрдой воли.

Она приходила в самое тёмное время, когда шторы закрывали звёзды, а сны – изредка обычные, но чаще порченные – закрывали глаза, путаясь туманом под пальцами свисающей до пола руки. Энью не смотрел, только ощущал, что она одета во что-то белое, такое же, как дневной свет, только слишком материальное и скомканное, слишком яркое для окутавшей его пелены темноты, юрко прятавшейся за мебелью и досками с каждым новым лёгким и твёрдым шагом. Эти движения – они были вымерены до сантиметра сотнями раз, сотнями одинаково ужасных, непереносимых, сводящих с ума часов, тысячами касаний сухого дерева босыми огрубевшими пятками. И для Энью, и для неё это стало ритуалом, негласным правилом которого было забывать каждую ночь, проведённую вместе, как часть рутины, как самое обычное дело. Это была необходимость, правило выживания, в конце концов, обязанность. Но и для него, и для Энн, он знал, на самом деле всё было не так просто, и каждый раз, когда их руки смыкались в замок за спинами друг друга, каждый раз, когда тёплое дыхание обдавало лица, прогоняя холод круговоротом огненного, человеческого тепла тел и обычных объятий, что-то в них менялось, что-то, заставляющее не думать ни о чём, кроме взаимности, когда сны и мысли переплетались в единый клубок из силы и спокойствия, когда желание оберегать, подхлёстываемое уходящим наркотиком, занимало всё свободное пространство.

Она уходила под самый восход, всё так же неслышно ступая лёгкой походкой по поскрипывающим половицам, сменяя, как инструмент, тепло крови на солнечный свет, но даже не видя друг друга, изо дня в день они понимали, что следующей ночью всё будет так же, и это приносило какое-то по-своему странное счастье, больше похожее на ребячий восторг. Это стало просто привычкой, одной их тех, от которых не хочется отвыкать.

***

Энью прикрывал ладонью глаза, понемногу привыкая к режущему их свету и сбрасывая с себя одеяло вместе с остатками ночных кошмаров. Он снова был один – нет, это не тяготило его, просто отдача от тела утром всегда была необычно малой: руки и ноги ещё несколько минут слишком плохо его слушались, но всё сразу же проходило после того, как холодная вода промывала глаза. Наверное, потому что, вопреки всему, он решил ничего не забывать: его чувства – настоящие чувства – не были следствием обычного ритуала.

Обычно за завтраком они никогда не встречались взглядами, словно ничего между ними нет, и не было, словно то, через что они прошли – всего лишь наваждение, морок, от которого нужно избавиться, но в этот раз, уплетая за обе щёки необычно вкусную яичницу, Энн рассмеялась, наблюдая, как он пытается запихнуть в рот несколько кусков одновременно. Это и правда выглядело смешно, но на самом деле смотрелось как нарушение всех правил, которые они для себя поставили, взлом всех запретов, и, похоже, только сейчас они смогли понять, как сильно это их сковывало. Энью улыбнулся в ответ – если бы сейчас он этого не сделал, это означало бы, что им снова придётся замкнуться в себе, снова ограничиться пустыми словами и пустыми поступками, а сейчас, когда они так далеко зашли, преодолев невидимую стену устоев, он не мог этого допустить. Энн была ярким светом, и её смех разлетался по комнате звонкой игрой утренних лучей, разделяя радость со всем миром и с людьми вокруг.

Он знал, что Энн любит утренние прогулки, и с удовольствием наблюдал вместе с учителем, как она наслаждается холодными порывами ветра, подставляет ему лицо и шею и глубоко вдыхает морозный воздух, как будто её удовольствие передавалось и им обоим вместе с атмосферой одиночества и мудрости пустующих улиц. Они шли знакомой дорогой к лесу, петляя и выныривая из-за углов, скрывая своё присутствие от рыскающих патрулей всадников. Левард с интересом рассматривал их обоих, замечая каждое изменение в поведении, но не вмешиваясь, предоставив решать личные вопросы самим. Энью же не мог отвести взгляда от девушки, с которой провёл несколько последних лет, но, похоже, только сейчас пришёл к осознанию того, насколько она для него важна и насколько без неё его жизнь была бы пустой, бесформенной, просто бессмысленной. Он этого не замечал, но именно она была всегда его целью, спасителем и спасённой. Благодаря Энн он не сошёл с ума от кошмаров, не потерялся в бесконтрольной ненависти последних сражений.

Эннелим ему нравилась. Он вряд ли знал до этого, как это – единственное, что его интересовало, был он сам и его достижения, он никогда не мог и подумать о близком общении с кем-то, тем более противоположного пола. Нет, он даже сейчас толком не мог понять, что чувствует. Просто хотелось проводить вместе больше времени, болтать, помогать, когда будет нужно, знать больше всех остальных, и ещё, когда он думал о ней во время работы, учёбы или тренировки, процесс шёл проще и быстрее. Это было простое чувство, обычное для человека, но он не мог описать, осознать его по-настоящему сложную систему для себя. С другой стороны, когда он побеждал, не было ни жалости, ни сострадания – только холодный расчёт и стремление к победе, и эта черта характера даже немного пугала. Он смотрел на неё, наверное, пытаясь в её портрете отыскать объяснение тому, что с ним происходит, и каждый раз встречал только эту милую улыбку, получающую в ответ говорящее само за себя это его глупое выражение лица, не знающего, как реагировать на то, что происходит внутри. С этого дня он начинал сражаться с самим собой за право чувствовать, за возможность испытывать то, что раньше не позволял, и, похоже, он впервые по-настоящему сознательно наслаждался сражением.

Каменный круг привычно отдался теплом в протёртые подошвы, прибавляя сил и прогоняя всю оставшуюся усталость. Энью выискал глазами знакомую надпись, изображающую несколько неровных спиралей – своё место, и осторожно стряхнул ногой налетевшую листву, освобождая место для подготовки. Всё было как тогда, как в первый раз, когда они только познакомились – магия прорезала пальцы, обрызгав кровью выщербленные древние буквы, но Энью никак не мог сосредоточиться: мысли никак не хотели собраться в кучу, разложиться по полочкам и создать одну сильную мотивацию. Перед закрытыми глазами проплывали воспоминания, не желавшие касаться образов настоящего и слишком резонирующие со своевольной энергией, поэтому её никак не получалось поднять выше ногтей, и фаланги начинали болеть от частых разрывов, не собиравших прекращаться.

***

Перед ним стояла на вид хрупкая девчонка лет четырнадцати, с подрезанными до шеи волосами, чтобы не мешались, пожалуй, даже слишком хрупкая для этого места, и потому это маленькое худое тельце очень контрастировало с грубыми оттенками песка и камня учебной арены. Даже достигнув того же возраста, что и он, девочка была в несколько раз меньше, и Энью со своим ужасным контролем эмоций начал бояться, что её здоровье может не выдержать даже вливания силы, не то что его ударов.

– Это и есть та новенькая от друга отца? – спросил Энью у пожилой женщины-смотрителя, смотрящей за поединком.

– Эннелим, бесфамильная. Да, это она.

– А не слишком она… Ладно, раз это выбор отца, то не думаю, что она так проста, как кажется, так ведь? – последний вопрос он задал громко, специально, чтобы соперница услышала, но девочка только смахнула свободную прядь за ухо и встала в боевую стойку.

Энью разжал пальцы и направил магию, стиснув зубы и чуть не вскрикнув от боли. Нет, ни в коем случае нельзя было показывать слабость. Сосредоточиться никак не получалось, и он закрыл глаза, концентрируясь на ощущениях, но странная аура от соперницы не давала покоя, мешая безошибочно направить нужные потоки в нужные русла. От девчонки веяло неизвестностью и угрозой, но, сколько он ни размышлял, это только приносило больше боли и двигало бушующую магию не туда, куда надо. Наконец энергию получилось укротить, но только немного, чуть больше – и пришлось бы ломать кость. Теперь появилась возможность ближе рассмотреть девочку: она бы даже показалась Энью красивой – черты лица и фигуры, цвет волос и побледневшей кожи вызывали у него смутное ощущение дежавю – но всё это, только если не обращать внимания на излишнюю худобу и покачивающуюся от слабости полу-боевую стойку. Абстрагировавшись от ощущений и доверившись глазам, он теперь не мог найти и следа от той подсознательной осторожности перед незнакомым врагом – сейчас перед ним был просто беспомощный, напуганный ребёнок, и Энью совсем не хотелось его калечить.

– Точно хочешь сражаться? – развёл руками он, поднимаясь из инстинктивно принятой стойки.

– Точно, – бросила девочка. Голос был слишком хриплый, как будто горло пересохло от длительной жажды.

– Тебе что-то обещали?

– Выиграю – смогу учиться. Так сказал тот мужчина.