Текст книги "Вершители Эпох (СИ)"

Автор книги: Георгий Евдокимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Дверь резко распахнулась, и навстречу друг другу, сталкиваясь и звеня, полетели пули. Они рикошетили от укрепления, не в силах дойти до цели, пробивали жизни солдат, сваливающихся перед дверью один за другим. Ей хотелось видеть их лица, смотреть, как коверкаются крики агонии, навсегда застревающие на губах, как скатываются по лестнице мёртвые тела, сражённые смертоносными кусками металла. Защита теснила её, не давая разыграться адреналину и настоящей силе, готовой вырваться на свободу и скованной только бездействием тела. Безумная ухмылка одним прыжком подняла её на ноги и перебросила через развалившееся от толчка укрепление, в одно мгновение ставшее помехой вместо надёжной защиты. Хруст камешков под армейскими ботинками заглушался громом выстрелов и разрывающейся тканью пробитых практически в упор бронежилетов. Солдаты оступались, кричали, спотыкаясь об убитых, падали с лестницы, не в силах удержать равновесие, звуки смешивались, превращаясь в какофонию из боли и страдания, пока она счастливо смеялась, выпуская очередь за очередью, наслаждаясь скрежетом и стонами. Пули одна за другой пробивали тело, но Вайесс ничего не чувствовала, только резкие уколы, заставлявшие замедляться и откидывать в сторону пробитые части тела от инерции попадания. Они то проходили насквозь, слетая с крыши, то застревали в теле раздражающими язвами, мешали поворачиваться и использовать остатки нечеловеческой стойкости. Вайесс перестала замечать ощущения – впереди стоял враг, и это было единственное, что её волновало. Тело медленно умирало, выливая силы багряной жидкостью, но она продолжала идти, ворвавшись в узкий проход пролёта и сбив собой в падении двоих поднимавшихся, одновременно делая их своим новым щитом. Вайесс выбросила автомат и достала из кармана пистолет, превращая своё последнее сражение на ступеньках в густое месиво из крови и железа. Дыхание забилось и прекратилось, как будто рухнула с неба раненая птица, подбитая брошенной вразнобой, но доставшей цель дробью, крылья-руки безжизненно растянулись на мёртвом ковре, выронив нож и ставший бесполезным пустой пистолет… Если смерть приходила трижды, может, она заберёт её ещё раз?

***

Балки крепко держат повисшее над землёй тело, впившись в него ржавыми погнутыми зубами. Ноги застревают в слоях чёрного песка – мёртвая буря даже своим трупом добивает врага, не давая прорасти ни единому зерну жизни сквозь толщу наваленного камня. Где-то далеко в поисках новых жертв бушуют оставшиеся смерти, разошедшиеся по пустыне после того как их приманило, будто магнитом, к скоплению заброшенных зданий. Город превратился в один огромный холм – комок из хаотично навалившихся друг на друга домов, оставивших нетронутыми только несколько улиц, зарытых от солнца многометровыми стенами из песка. Ощупывая раны, Вайесс инстинктивно одёрнула руки – две балки только порезали бок, а третья пробила плечо под ключицей, похоже, не причинив особого вреда: Пустошь спасла её от погребения в собственном лоно, бросив на стену и вместо смерти причинив только небольшой ущерб, словно благодаря за то, что произошло в видении. Вайесс дёрнулась и почувствовала, как двигается металл в отёкшем плече, но кровь больше не шла – в донельзя истощённом организме её почти не осталось, и она сама не понимала, как смогла перебороть кому. Но если кто-то или что-то дал ей этот шанс, то нужно им воспользоваться и найти то, что вернёт её в нормальное состояние… Она подтянула отряхнувшиеся от песка ноги и поставила их на затвердевшую почву, совсем не ощущая ни её, ни собственный организм, как будто сейчас она стояла в пустоте, и везде вокруг не было ничего, кроме звёзд и тёплого вакуума, и кто-то держал её под локти и за отворот куртки, не давая упасть.

– Отпусти, – она обращалась к невидимому, который стоял за спиной, вливал в неё жизненные силы, твёрдо ставя почти погибшее тело на ноги. – Я уже прошла через это, больше не упаду.

– Так хочешь умереть? – отдался в засохшие гноем раны голос Бога Пустоши.

– Я уже много раз умирала, что изменится на этот? – спорить с тем, что человеческая мысль просто не может постичь, казалось ей забавным. Пули всё ещё мешались внутри, глубоко засев и не давая выйти атмосфере боя.

– Разве так? Ты пока только боишься. Так легко об этом говоришь.

– Я… Что это значит?

– Значит, что я лечил все твои раны, когда ты попадала в передряги. Слишком много внимания обычным иллюзиям – твоим собственным иллюзиям. Хватит врать себе, – его голос стал насмешливее, или Вайесс просто показалось. – Ты просто одна. Ты думаешь не о том, что бросила ты, а о том, что бросили тебя – не помогли, не дали совет или печенье с предсказанием. Ты открывала их всю свою жизнь, читала и демонстративно выбрасывала, но слова оттуда были единственным, за что цепко цеплялась твоя память. Все люди, которых ты называешь «товарищами» – ты забыла о них, ты бросила их, если попробуешь вспомнить их лица, не выйдет. Ты одна и всегда будешь одна, если не похоронишь себя вместо них.

– Прекрати… Ты… Чего ты добиваешься?

– Ничего.

– Для чего это всё?

– Просто так. Мне интересно, чего ты сможешь добиться. Чего сможет добиться та, что стёрла в пыль десятки человек, только получив силу, только услышав одно слово, только отзвук, звон кнопки, по которой послушной собаке выдают незаслуженную еду. Ты считаешь себя особенной – и так и есть. Ты выпавшая из механизма проржавевшая деталь, затупившаяся шестерня, мешающая часам идти в такт, ты пыль под ботинками мира, ты игрушка любого потока, податливая, слабая, никчёмная. Тебе страшно от одного звука моего голоса, я слышу, как бешено бьётся твоё прогнившее сердце, как ты пытаешься снова натянуть маску, как вор-домушник, попавшийся в ловушку.

Вперемешку с полившейся с новой силой кровью и брызгая слюной, она изрыгала проклятья, крутясь на застрявших балках и разрывая плечо на ошмётки. Бог её не слушал, игнорировал смертную оболочку, копался в ней и вытаскивал наружу намертво прикреплённое, застывшее внутри, загоравшееся от света, который не должно быть узреть.

– Бешеная собака набросится на руку с едой, ты же – сначала на еду, а потом прокусишь руку. Ты как застрявшая ветка на обочине реки – ни вперёд, ни прочь от течения. Ты не умеешь меняться – только следовать, покоряться, услуживать, только ненавидеть и мстить иллюзиям за свою же ненависть. Ненависть и страх – они руководят тобой, они подчинили тебя, посадили на цепь, заковали руки в кандалы, а мозг – в привычки и стереотипы. Но ты умрёшь – сейчас ли, потом – и не останется ни их, ни тебя. Голод по ощущениям сожрёт тебя заживо, и ты не будешь ничего чувствовать, не будешь чувствовать ни ран извне, ни язв внутри. Природа избавляется от особей, не подходящих системе, она стремится к идеалу, к борьбе между способными бороться. У неё есть путь – проторенный, проложенный тысячами поколений – путь баланса и стремления. Человечество навязало себе иное – оно потакает себе, создавая и разрушая на принципе довольствия, но довольствие не корень идеала, его система строится не обделённых, это её столпы, от которых оно строит мир, уничтожая его. И каждый, такой как ты, внёс лепту в то, что ты наблюдаешь сейчас, умирая на обломках своего бездействия.

– В тебе нет ничего человечного… Пусти! – она попробовала вырваться, но отпустившие руки только сильнее насадили её на балки, вырвав из горла крик.

– Надеюсь, ты ошибаешься.

***

«Я испытала то, что тебе никогда не испытать, слышишь, а, Бог? Ты думаешь, что я боюсь тебя, – но я ещё не боялась по-настоящему. Ты не понимаешь, да… Ты не понимаешь, потому что слишком далеко, потому что у тебя нет инстинктов. Всё, кроме них. Но одна составляющая ломается, – всего одна, и ты уже не тот, кем себя считал. Ты сжигаешь руку на костре и точно так же, не задумываясь, сжигаешь себя. Пустошь породила тебя, она кормит тебя заблудившимися душами, агониями сломанных судеб. Ты говоришь, что я потерялась, но разве ты терял?»

«Ты не чувствуешь боль, ты уже не человек. Ты сдался, я – ещё нет, я пытаюсь, я иду, застреваю, но иду, а ты сидишь и смотришь. Ты можешь только смотреть, потому что Пустошь заставила тебя смотреть. Я видела, кто ты такой – ты её центр, ты и есть она, ты гордишься этим, эта гордость переросла в насмешку над остальными, в самоуверенность, но по-настоящему, получается, кто слабее – я или ты?»

«Ты думаешь, что я такая? Что я чернильное пятно, случайно упавшее с твоего пера, когда ты рисовал что-то красивое. Скажи мне, какая твоя мечта? Расскажи, чтобы я упала к тебе в ноги и молила простить. Готов умереть за неё, как Макри умерла за свою? Ну, молчишь, да? Почему сейчас мне не отвечаешь? Нечего сказать, сволочь, или тебе просто тошно от осознания того, что ты сволочь, а? Ты «оставил» меня в живых, заставил жить, как домашнее животное. Оставил… Ну и зачем, я же сдохну, ты и бровью не поведёшь, а сдохну я скоро…»

«Да я тебя ненавижу, ненавижу больше всего, и я вложу в эту ненависть всё, что у меня осталось, потому что только из-за неё я сейчас иду, только так я, мать твою, жива. И если умру, я умру спокойно, потому что я чувствую их слова на своих губах, я попрощалась, и это ещё одно, в чём я тебя превосхожу – ты не можешь ни умереть, ни попрощаться – тебе попросту не с кем, изгой. Я ненавижу тебя за то, что ты каждый день возвращаешь меня в эту боль, в это отчаяние, и ненавижу себя за то, что я стремлюсь сюда вернуться. Да, я хочу»

«Я и есть кара за мои грехи. И моя ненависть к тебе – она для меня самой, для всего дерьма, которое во мне скопилось. Всё, что я видела – иллюзия. Не иллюзия только я сама, я и правда ошибка. Но ошибки – часть жизни, и если не понимать даже этого, вряд ли можно понять жизнь. По-настоящему, я… Нет, я не считаю тебя… Ты показал мне что-то за гранью, но грань для меня закрыта. Я сама её закрыла и теперь не знаю, как открыть – пыталась сама, пыталась с помощью – и не вышло. Может, ты тоже этого хочешь? Может, там правда что-то важное и я наконец-то пойму, что я не пустое место?»

«Я не могу стать кем-то вроде Макри, я – это я. Слышала, раньше существовала какая-то религия на целый мир, когда он был ещё целый – не твоя? Может, миссия Бога – сделать из средоточия ошибок что-то дельное? В чём смысл? Я должна сама пройти этот путь? Ты не отвечаешь, значит, наверное, так. Тогда я пройду его, я выиграю, я буду каждый раз возвращаться к жизни, осознавать, что жива. Буду настоящей, как ты просишь…»

«Я хочу… научиться…»

***

Тени бродили по пустоте в поисках привычной сети улиц и площадей, бились о несуществующие стены, заходили за невидимые углы и двери. Их больше не было, как и города, где они жили – их тянула туда всего лишь та родственная связь, что многие называют «домом». Тени заплетались, подкашивались, словно пьяные, сбивались с пути и скатывались с барханов, рвались на тени поменьше и снова расходились в стороны, встречая друг друга только чтобы зацепиться, как магниты, серыми клочьями плащей, оторвать куски и смешаться, становясь единым целым из хаоса невзрачных частей. Пустошь уничтожила их, и они стали частью Пустоши – марионетками, которые раньше были людьми. Время от времени они заговаривали, перенося ветром не то слова, не то шелест бумаги, рассказывая безответному миру самые страшные тайны и неисполненные мечты – чужие и свои, на которые не осмелились во время жизни. Нет, они всё ещё были здесь, взаимодействовали, общались, но уже не так, как будто то, что разрушило город, разрушило и их, сломало, попортило грязью и ржавчиной на пепельной одежде, связанной из растекающихся, падающих в песок отрывков воспоминаний.

Вайесс пробиралась по завалам, держась за протекающую, перевязанную всеми оставшимися бинтами рану. Она отказывалась умирать – отказывалась отчаянно, самоотверженно, бесстрастно, и может из-за этого, а может, и по благословению Бога, она продолжала шагать, напарываясь на обломки и падая, цепляясь пальцами, из которых от напряжения чуть ли не вылезали кости, за обломки и осыпавшиеся блоки. Каждый из них был ступенькой, в лестнице, по которой она поднималась к верху, к солнцу, не отгороженному стенами из песка. Постепенно становилось всё темнее, и теперь она уже падала то ли из-за того, что глаза уже не видели, то ли им уже нечего было видеть. Стена из песка словно накренилась волной, погребая под себя изменившиеся бедные кварталы, тонувшие под слоем надвигавшегося забытья. Когда дома изменились, превратившись из металла в пластик, из скованных железом камней в сплетённые из хрупких стеблей ржавчины крыши и стены, теней стало гораздо больше. Они выглядывали из окон пустых пыльных окон пустыми глазами, смотрели из-за подворотен, зацепившись размазанными руками за углы и спадая чёрными каплями на дорогу, вились в воздухе и на крышах домов, бесясь и танцуя последними движениями. Иногда они умирали, зацепившись за провода или схватившись за несуществующее горло, издавая при падении хлюпающий звук и расплываясь чернильной вязкой кровью. Вайесс пару раз наступила на них – «тела» превращались в желе, прилипали к ботинкам, как жвачка, но откатывались обратно, стоило отойти подальше от дымящегося трупа.

В глазах всё перемешивалось. Иногда она замечала цвета, иногда – просто чёрно-белое смешение, а иногда только стук биения сердца. В городе уже было тихо, но слух не улавливал ни единого звука или шороха, словно всё вокруг, кроме её тела, мерно двигающегося в такт ударам, перестало существовать. Как в замедленной съёмке пролетали кадры – шаг, шаг, шаг… Что-то внутри медленно проговаривало какие-то имена, двигая одними губами, пока она обнаруживала себя идущей то здесь, то уже дальше, отключая все функции кроме ходьбы и просто выпадая из реальности, прежде чем снова прийти в себя и продолжить. Впереди лежали те озёра, о которых она рассказывала Макри – девственно чистые, сверкающие воды. Город расплывался, становился оазисом из прохлады и свежести, вода выплёскивалась из берегов, заливая песчаный берег, но этот песок она видела впервые – жёлтый, сыпучий и тёплый. Он засыпался в порванные по бокам ботинки, и Вайесс пошевелила пальцами, разгоняя жар по ступням. Тени уже не были похожи на людей – они выворачивались наизнанку, мешались со своими плащами, превращаясь во что-то мохнатое, шипастое и многолапое. Чёрные шершни плели из остатков домов ульи, сжимая и скручивая материалы, а потом залезали туда и умирали, превращаясь в живительную влагу, стекавшую в озеро. Пустошь создавала их из себя, даря жизнь, как дарит её мать, любящая даже ещё не разумных детей до безумия. Кладбище и то, что лежало в нём, смешалось смерчем с тенями, смешалось с центром природы, становясь послушным блоком в бесконечном небоскрёбе круговорота пустоты и всего, что её наполняет. Ульи манили прозрачностью, свисая с каждого балкона в поле зрения, звали, просили, умоляли только попробовать, только раз оценить их старания, их помощь. Она чувствовала, как трётся о песок пожухлая стёртая до крови кожа, мешающаяся с песком, и даже если не чувствовать боль… Она принимала предложение, брала в свою сотни протянутых, высекающих чёрные искры из воздуха рук, из последних сил сжимала их в благодарности и непокорности судьбе.

Улей на ощупь оказался гораздо приятнее, чем на вид: мягкий невидимый мех, чем-то смахивающий на резину, приятно обхватил руки, нежно обволок пальцы, накачивая теплом отсыревшие кости и заживляя кровоточащие грязные порезы. Вайесс потрясла комочек жизни слабеющими руками, зачарованная тем, как перекатывается вода внутри, оседая каплями на стенках. Даже теперь, когда она была так близко, не хотелось торопиться. Она осторожно поднесла к губам влагу и сделала первый глоток. Жидкость побежала по венам, разгоняя закостеневшее тело, приводя в чувство застывшие механизмы. Больше она не могла остановиться, и, хоть и знала, что сразу так много пить нельзя, вливала в себя всё больше и больше, растягивая съёживающуюся кожу, разглаживая морщинистое лицо, приводя в чувство начавшие выпадать волосы. Куртка спереди пропиталась жидкостью, неприятно прилипая к телу, ощутилась боль старых ран и стёртых подошв, окрасилась в тёмно-красный шея.

Ясность пришла слишком резко, и голова сразу начала кружиться, переполненная нахлынувшими ощущениями. Первая пара глотков – и всё стало по-другому: она больше не видела ни теней, ни озёр, пропали видения, и их заместила боль. Заныли пробитые плечо и бок, изодранные ступни подкосились, и она рухнула на песок, выплеснув немного жидкости на лицо, но не выронив улей. Вайесс чувствовала, что рана в плече гораздо серьёзнее, чем ей казалось – часть руки уже отказывалась повиноваться, и полузатянувшаяся дырка сильно гноилась, загрязнённая налётом песка. Жидкость странным образом повлияла на неё, и Вайесс почувствовала, как зараза будто бы вытесняется, выплёскивается наружу вместе с заражённой кровью, вытесняемая чем-то более плотным, заполнявшим организм и скрепляющим тонкими органическими нитями разорванные ткани. Она провела здоровой рукой по подбородку и посмотрела на оставшийся на ней красный след. Без сомнений, это была кровь – вязкая, плотная, сладко-солёная на вкус, но для неё это больше ничего не значило. Странно, но не было ни брезгливости, ни отвращения – только долг перед собой, обязанность выжить любой ценой, и это было самым меньшим, чем она могла отплатить. Вайесс не заботило, чья это была кровь – может быть, даже ничья, потому что откуда здесь взяться людям. Гораздо важнее было то, что скорость, с которой восстанавливалось повреждённое тело с этой помощью, была просто невероятной. Всего в пару мгновений она осушила улей и стёрла рукавом остатки с окрасившихся губ, слизав языком драгоценные капли.

– За тебя, Хэл, – она вытянула чашу, словно ударяясь бокалами, и улыбнулась несуществующему собеседнику. – Спасибо.

Громада песчаной стены нависала над ней непреодолимой преградой, вместе с тем давая тень и спасение от удушливого зноя на поверхности как раз со стороны восхода. Хрупкая конструкция навеса еле сохраняла форму, готовая в любой момент обрушиться и окончательно похоронить сдавшийся город, поэтому нужно было торопиться. Вайесс выбросила грязные повязки – выпитая лечебная кровь делала своё дело, и раны постоянно больно кровоточили, освобождая от онемения и инородных ощущений. Дождавшись, пока процесс окончательно остановится, она наложила новые, последние бинты, до сих пор хранившиеся в рюкзаке, перевязала оторванными от карманов куртки лоскутами ступни и двинулась наверх, цепляясь пальцами рук и ног за наиболее прочные участки. Появились новые силы, но сейчас они были ни к чему – приходилось сдерживать каждое движение, чтобы не вызвать оползень, откатывающий её на несколько метров назад или просто сбрасывающий вниз и несущий до того момента, как она зацепится снова. Вайесс по очереди переставляла каждую конечность, иногда специально осторожно насыпая и трамбуя песок, создавая уступ для следующего шага, но даже идеальная осторожность не сильно помогала: чем выше она оказывалась, тем быстрее рушилась стена, норовя сбросить её обратно и засыпать тоннами черноты. Навязчиво ныли содранные ступни, заставляя морщиться и останавливаться в одной позе, превозмогая боль, если она жёстко прорезала необработанные раны. Когда времени и расстояния до вершины оставалось совсем мало, она на самом вертикальном участке со всех сил рванула вперёд, подминая под себя и сбрасывая вниз песок, чувствуя, как движется громада под ней, грохоча и дрожа от напряжения, готовая сорваться и рассыпаться в любой момент, превращаясь из конструкции в хаотичность, из порядка соединённых фигур в месиво бесформенности. Последний прыжок – и она перемахнула через черту, сразу сжавшись в комочек и закрыв руками рану и лицо, отдаваясь на волю пустыни и слыша, как срывается державшаяся до последнего волна, захлёстывая и ломая волнами хрупкие дома. Пустошь катила безвольное тело вниз, пока прямо за ним, оседая и распадаясь, словно продолжала рушиться крыша огромного здания, подломившая опорные колонны и обрушившаяся вниз, погребая под собой жильцов. Она падала долго, подлетая и больно ударяясь о твёрдую землю, оставляя большие синяки на спине и руках.

Песок мягко поймал её, принял на себя самый сильный удар, промявшись вниз и в сторону, когда склон превратился в ровное плато. Нащупав горизонтальную опору, Вайесс поднялась, подставив под себя изрезанные руки, пошатываясь и осторожно выпрямляя повреждённую ударами спину. Болели, казалось, все мышцы тела, непривыкшие к настолько длительной и тяжёлой работе, ослабшие после долгого простаивания без жидкости и получившие подпитку слишком резко. Она медленно отряхнула одежду и кожу от въевшегося песка, особое внимание уделив пропитавшемуся жёлто-чёрным бинту, и сильнее перевязала ступни, хромая и опираясь на руки. Солнце низко стелилось над горизонтом, прерываемое тонкими перистыми облаками и пролетающим песком, освещая Пустошь, вобравшую в невысокий, еле заметный холм теперь невидимые достижения человека. Уже наступила дневная жара, появлявшаяся, как только первый луч освещал пустыню. Зной уже сильно мучил её, пробирался горячими песчинками в уставшее тело, и она открыла рюкзак, достав оттуда кусочек перевязанный кусочек улья и охладившись одним небольшим глотком. Кровь на жаре быстро засыхала, поэтому она снова поторопилась слизать солёные редкие остатки с порозовевшей кожи. Запасов хватало на несколько дней, а они заменяли и еду, и воду, поэтому она не слишком беспокоилась, планируя добраться до места смерти Макри гораздо быстрее.

***

«Тебе кажется, что боль, которую ты испытываешь сейчас – сильнее всего, что может чувствовать человек, но учиться гораздо больнее. Учиться так больно, что каждая рана на твоём теле будет давлением сотен камней, тысяч заточенных лезвий. Ты слишком самоуверенна, но только потому, что не знаешь, не смотришь дальше собственного носа, не видишь, что за границей восприятия, за стеной из примитивных ощущений»

«Ради чего хочешь? Ради того, что ты возомнила, будто мне что-то от тебя нужно? Не воображай, с меня достаточно того, что ты отправилась подальше. Я не учитель и не наставник, я констатация фактов, я всего лишь верная мысль, понять и обучить себя которой должна ты сама. Если готова пойти на это, если готова взять ответственность, если видишь путь так же ясно, как собственную жизнь, то я разрешу тебе слушать, я дам тебе шанс, но только один шанс»

«Я не человек и мне нет смысла чувствовать, только чтобы удовлетворить твой интерес. Я не понимаю, в чём смысл человеческого спора, как и ненависти или злости. Но это нормально – злиться на то, что не понимаешь. И не понимать – нормально, главное знать, что «нормально» всегда быть не может. Твои слова меня не заденут, потому что я – смысл, и вижу только смысл. Если его нет, я не вижу»

«Я наблюдатель. Я творение и творчество. Я понял это, я осознал это и принял. Моя миссия – создавать не что-то дельное, а средоточия ошибок. Я не наделяю правом создавать, но наделить себя им – возможно. Грехов не существует – есть поступки: есть один голос, и есть другой. Кого ты слушаешь, а кого игнорируешь? Ты не победитель, но игрок, и победа – в самой игре. Я оставил тебе силу выбирать – так выбирай»

«Ты жаждешь знания, но знание не появится в слабом теле, оно не сможет укорениться и прорасти, не даст сладких плодов, не пустит новые побеги. Оно засохнет и умрёт, высосав жизненные соки, впитав в себя ту злость, что ты копишь, и превратит её в управление, в агонию бессмысленности. Ты не видишь и не чувствуешь, потому что взор затуманен, а ощущения притуплены – ты не раскрылась, ты заперлась в том храме, обернула бинтами раны и стала одной формальностью. За дверью не увидеть комнаты, если её не открыть»

***

Порванный жилет глухо ударился о песок вместе с курткой, сброшенной с плеч, оставляя Вайесс в одной грубой военной футболке. Нож плавно вошёл в ножны за бедром, предварительно вытряхнутые от песка. Слетели с плеча и ступней обагрённые бинты, сразу унесённые ветром куда-то вверх, оголяя покрывшиеся коркой глубокие нарывы. Откинутые ботинки набрали в себя пыли и, заметённые, наполовину погрузились в почву. Рюкзак и выпитая фляга с кровью упали рядом, оставляя такие нужные вещи умирать вместе с руинами города, вместе с руинами её слабости.

– Что теперь? – крикнула Вайесс вверх, в затягивающееся облаками небо, раскинув руки. Это не было сказано насмешливо или с упрёком – это было согласие, уверенность и готовность. Может быть, даже немного страх.

«Пустошь…» – отчеканился чужим словом ответ.

Такой лёгкости она ещё не чувствовала. Может, помогли сброшенные вещи, оставившие её только в одной футболке и штанах, с ножом на поясе, но ей казалось, что сама земля одобряет её, принимает, поддерживает, подпитывает силами. Природа сливалась с ней, не остановленная ни материальным барьером чёрного жилета, ни тем, что сковывало её внутри, тем, что так крепко было привязано канатами к прошлому, и Пустошь была именно природой, дарующей жизнь. Она снова позволила песку попасть в раны, но чувствовала, что теперь что-то будет по-другому, что-то после этой боли заменит страдания, поэтому решила просто терпеливо ждать. Она казалась себе особенной, одной в мире четырёх горизонтов без единого намёка на жизнь, но на самом деле жизнь была вокруг, она витала в воздухе пылью и ветрами, забивалась в кровь жаркой темнотой.

Лес зеркалил светом, играя лучами солнца, отражающимися от зеркал и бьющими в глаза солнечными зайчиками. Он возник внезапно, словно вырос из ничего, появился на пустом месте, скрываемый бликами и прозрачностью стекла, простираясь от одного конца Пустоши до другого, и в обе стороны не было видно его конца. Стекло пело звоном трели дрожащих на ветру листьев, падающих и разбивающихся острых иголок, играло светом поднявшегося солнца, то запечатывая, то освобождая жёлтые всполохи света, заполнявшие деревья изнутри. Лес звал её едва различимыми невидимыми словами, атмосферой чуда и нереальности, чем-то ностальгическим и важным. От него исходила знакомая аура, но Вайесс не могла вспомнить, ни где она уже ощущала её, ни момент, когда научилась этому. Горячая рука дотронулась до холодной материи, пропускающей через себя жар, и стекло сразу стало забирать, оттягивать его на себя, взамен отдавая накопленный за ночь холод, перегоняя внутри две субстанции в единый комок противоположных, но притягивающихся друг к другу энергий, совмещая их и создавая нечто новое, пышущее яркостью и силой. Вайесс осторожно ступила на прозрачную почву, выходящую из-под песчаного настила, и сразу ощутила, как уходит вниз боль, как сгорает в идущей снизу энергии песок, сворачивая кровь и окончательно затягивая раны. Это место было не просто невероятным – оно словно существовало в её воображении, воплощая в жизнь всё то, что она сейчас желала. Но предчувствие не оставляло её – предчувствие, что желания не исполняются просто так: лес потакал мольбам тела, но не просьбам её самой.

Стекло скрипело под ногами, отдаваясь всполохами света на каждый шаг. Лес был живой, он общался, двигался, реагировал, он впитывал в себя любого, кто переступал его порог, петлял между стеклянных троп и касался бьющихся эхом листьев, скрывал дорогу обратно и застил яркостью путь вперёд, водя по кругу однообразных пейзажей. Но он не был опасным или, наоборот, добрым – он просто существовал, как ему было сказано, не отходя от изначальных установок. Он впитывал в себя даже само время, так что иногда казалось, что часы длятся минуты, а мгновения кажутся днями. Вайесс не заметила, как стемнело: она точно переступила какую-то черту, попала в ловушку, сама вызвав эту реакцию. Теперь деревья светились сами, как будто даже не обратили внимания на перемены, продолжая обмениваться бликами и посылать лучи в темноту. В каждом сейчас словно было отражение какого-то центрального источника света, от которого они подпитывались, который вызывал цепную реакцию обмена, как костёр, что посылает вверх то один, то другой язык пламени, окрашивая воздух. Он и правда был там, впереди, маячил красным треском дров, искрился стеклянной золой. Вокруг сидели фигуры, они смеялись, и костёр радостно взметался вверх в такт голосу, поддерживая общее веселье. Силуэты казались ей до ужаса знакомыми, и она подошла ближе, отодвинув зазвеневшую ветку и наблюдая, как всполошились фигуры, показывая пальцами в её сторону и о чём-то разговаривая. Терять было нечего, и она смело вышла на свет, подставляя себя под дула направленных на неё автоматов.

Они все сидели здесь, настоящие: вряд ли она могла с чем-то спутать их лица. В голове проскользнула мысль: «Жива!», затмила все остальные, заперла их на ключ, сжала губы и освободила дремавшие слёзы. Всё остальное больше не имело значения, не имело смысла – Макри, её Макри сидела перед ней на стеклянном полу и смотрела в упор округлившимися от удивления и счастья глазами, а в следующую секунду они уже обнимали друг друга, крепко стиснув плечи. Со всех сторон навалились восклицания и вопросы, вроде: «Что произошло?», «Где ты была?», «Как ты выжила?», но Вайесс демонстративно их игнорировала, замечая только смотрящие на неё в упор глаза любимого человека.

– Как… вы все здесь оказались? – спросила она наигранно беспокоящимся тоном, когда адреналин схлынул, уступая место объективности. Нужно было выяснить, правда ли это они, или всё-таки иллюзия, созданная Им. Впрочем, она не думала, что Бог может сымитировать настолько реалистичный сюжет.

– Мы здесь уже несколько дней, наверное, с тех пор как Корас ушёл, – ответила Макри, и Вайесс снова растрогалась от одного звука её голоса. – Но точно время не знаем. Еды осталось дня на два, а воду собираем из ледяных фруктов, которые висят на деревьях.

– Ледяных? Я думала, они из стекла.

– Да, там что-то среднее, но на костре они превращаются в чистую питьевую воду. Лучше скажи, где ты была всё это время и… как можно выжить в Пустоши так долго?

– Долго?

– Мы не знали, что случилось… С тех пор как погиб Хэл, никто тебя не видел. Мы уже посчитали тебя мертвой… Я так рада, что всё обошлось!

– Подождите, меня не было, получается… с неделю?

– Да, примерно. Как ты уцелела, где? – с подозрительным тоном включился в разговор Навин.

– Мне… – Вайесс решила пока не раскрывать, что случилось. В конце концов, даже это могло быть неправдой. – Я не помню, если честно…

– Плевать, главное – ты жива! – Мэл подвинулся к ней, тоже обнял, и Вайесс почувствовала, как трясётся его тело от еле сдерживаемых слёз переживаний. Она ответила тем же. – Ты голодна, пить хочешь?