Текст книги "Вершители Эпох (СИ)"

Автор книги: Георгий Евдокимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Копьё Вайесс заметила в самый последний момент: когда пакли волос перестали лезть в глаза от резкого уворота, оно было у самого бока, и она повторила предыдущее движение, на этот раз ударив в плечо – безрезультатно – и схватившись за древко копья. Дальше её с огромной силой отбросило в сторону, и она покатилась к самой стенке, туда же, куда и в первый раз. Адреналин исчез, провалился куда-то в звон от удара и в треск пальцев, смявшихся в обратную сторону в попытке остановить падение. Двумя ударами – в плечо и в грудь – накатила кровавая темнота, холодом расползавшаяся до кончиков ладоней и стоп, промораживающая и отвергающая кровь, уничтожающая само время жизни. Копья глубоко вошли в ткани, пробив насквозь и неприятно проскрипев по полу, и от осознания этого звука боль была даже страшнее. После пережитого в Пустоши ощущения тела заметно сгладились, позволяя ей держаться в сознании и терпеть чуть дольше, но этого не хватало. Остротой проколотой ножом руки накатила паника, ударила в сознание болью, и целый мир превратился в белый, а потом обратно в цветной, в несколько раз усилив прошлый эффект от возвращения. Белым миром была судьба, смешанная со смертью и с чем-то ещё, наверное с Богом, и эта пустота поглощала её, расползаясь болью, а потом и бесчувственностью по каждой клеточке тела, постепенно докатываясь до рассудка и делая его переплетением из черноты песка и серости металла, из умноженного на бесконечность восприятия и поделённого на два баланса жизни и смерти. Где-то там, глубже, чем самые глубокие подземелья, зашевелилось красным кубом Око, глянуло на неё и закрылось, оставив на поверхности веко из космоса. По Храму прокатился рокот, стены зашевелились и ударились друг о друга, обрушиваясь и хороня под собой таких же, как она, а потом возвращая всё на место и выдыхая дым изо ртов-проходов. Она видела, как на города накатывают волны песка, как хоронят их под собой, ей казалось, что она и есть – и города, и песок, и только уничтожает саму себя, но не может справиться с этим, не может контролировать. А потом всё успокоилось, как будто шторм улёгся в один момент, и её бросило вниз, о штиль, и штиль этот был и болью и облегчением одновременно. И, несмотря на то, что всё в этом пустом и бесконечном мире было частью её самой, штиль был Его частью – спокойный, по-своему тревожный, но не понапрасну, сильный и надёжный, бесчувственный, но человечный.

Она не помнит, когда Бог успевает её возвращать обратно, но оказывается там же, каждый раз открывая глаза на протёртом безнадёгой полу, и каждый раз в её глазах искрится безумная надежда, настолько безумная, что даже она сама её не понимает, а просто чувствует, что она есть. В этой реальности она – боец, боец, который не спит, не умирает, не отдыхает. Ощущения обостряются настолько, что даже после проигрыша, даже теряя сознания, она видит, как Бог склоняется над ней, касается её ран, вливает в неё что-то яркое и светящееся, как газировка, тело начинает гореть и прогорает вместе с болью, и боль тоже горит – будто нечто внутри умирает, обращается в невидимый пепел, поддерживая её, возвращая в мир без утра и вечера, в мир крови и каменного пола. История шла – её история – далеко, за пределы взгляда, осознания, даже предчувствия, в темноте будущего, в рутине безвременных сражений, в ритме её поражений, в аритмичности боя сердца, то останавливающегося, то снова начинающего двигаться, мягким боем вытаскивая из полусна. Она уже знает каждого из противников, знает, что будет дальше, какое движение они сделают, насколько они устали или насколько уверены в себе, их имена, цвет глаз, телосложение, скорость, силу выпада, оружие. Все эти знания у неё внутри, вымещают всё остальное, взгляд концентрируется на точке и она уклоняется, читая каждое движение, читая по дуновениям ветра, дыханию и капелькам пота. Они – её враги, она – это мир, всё, что вокруг, и она опутывает арену корнями ощущений, так, что время словно замедляется, проходит насквозь и смешивается с восприятием всех семерых, передаваясь ей. Она уклоняется, атакует, приседает, подпрыгивает вверх и цепляется за углы всё быстрее и быстрее, так, что удары теперь ломают кости, а движения сотрясают воздух. Поступь становится лёгкой, и всё тело лёгкое – любой поворот получается плавным и аккуратным, пока глаза снова не накрывает красным. Боль она чувствует всё меньше и меньше, до тех пор, пока сломанные от столкновения с оружием пальцы не перестают быть проблемой, пока утекающая жизненная сила не становится нормой.

Храм принял её неожиданно мягко, встретив всё тем же гнетущим весом бесконечно высокого потолка, но теперь она оказалась здесь сразу, будто тогда пришлось вскрывать замок, а сегодня у неё был ключ. Вокруг неё стояли они – все, бывшие людьми, бывшие такими же, как она, ставшие частичками её самой, ставшие отражениями её безрассудства. Двое взяли Вайесс за руки, и она почувствовала идущий от безжизненных кистей холод, ответила на него теплом, чёрным жаром Пустоши, и существа посмотрели на неё с каким-то подобием улыбки. Она улыбнулась в ответ и ускорила шаг, стараясь успеть за несущей её серой толпой. Проход дышал ветром, то втягивая его в себя, то выдувая обратно, и, когда Вайесс вдыхала эту смесь из горькости и режущего глаза дыма, ей казалось, что со стен смотрят две пары глаз – пристально, так, будто чего-то требуют, но что именно, она должна додуматься сама. Ей было страшно – впервые за долгое время – проход смыкал и размыкал челюсти, поглощая воздух, а она шла туда, прямо в пасть, которая ещё совсем недавно была недосягаема, а теперь открывалась перед ней, будто бросая вызов её смелости. Ноги увязли в грязи, как только она переступила порог. Каверна оказалась гораздо уже, чем выглядела снаружи, и Вайесс уперлась в стенки, чтобы не утонуть и с трудом волоча ноги, отталкиваясь не то от стен, не то от кусков спрятанного под грязью пола. Её спутники упорно вели её вперёд, будто не замечая препятствий, легко преодолевая самые топкие места и утягивая её вперёд, заслоняя собственными телами от промозглого сквозняка. Впереди замаячил свет, и сердце сжало настолько сильно, что она подумала, наверное, это – то самое, что чувствуют люди перед смертью. Но вместо того, чтобы потянуть её к себе, вытащить из чёрного болота, свет обдал её жаром, красным, как вечернее солнце, жарким, как выдох.

«Дальше иди сама»

Холод отпустил ладони, и алый жар ещё сильнее прошёлся по коже, выталкивая обратно, въедаясь в кладку каверны щупальцами-вспышками огня, но Вайесс уцепилась за него руками, свернула в верёвку и подтянула себя вперёд, наблюдая, как свет съёживается обратно, прячется за темнотой щелей, пропускает за кулисы Храма. Её звало вперёд, звало нечто важное, что она может узнать только там, обязана узнать. Там был её мир, что-то родственное её ощущению – хорошее или плохое – но душа рвалась, требовала, сокрушала преграды, ломала предчувствия ради объективности – своей, личной объективности. Куб встретил её гробовой тишиной – тот самый куб из стеклянного леса, но не чужой, а будто созданный специально для неё, и, казалось, его грани – отражение граней её сознания, точно так же погружённого в бесконечную темноту с жёсткой опорой. Вайесс ступала по ночи, как по полу, и от шагов разлетались искры, выбивая звенящие ритмы об акустику бесконечной комнаты. Куб встретил её касание знакомой мягкостью, родственной связью, обволакивая сначала кисть, потом запястье, и вот уже перекатываясь живыми волнами к другому плечу, словно в попытке создать изваяние по живой основе. И, несмотря на это, касание было приятным, и Вайесс ощущала, как возвращается что-то потерянное, до этого момента спящее, а теперь как можно скорее желавшее занять своё место. Она была всё ещё там, в опустевшей комнате, но белый мир был за её пределами, даже за пределами Храма, и в этот раз этот мир был не Бога, а её собственный – мир, разделённый напополам стеклом. И на другой стороне, касаясь стекла пальцами, стояла её копия – красное изваяние, точно повторившее всё от складок одежды до формы лица. И Красная тоже была она, только немного другая, другая её часть – часть предопределённости, от которой ни убежать, ни отказаться.

– Привет, – улыбнулась Вайесс. Ей казалось, что именно так нужно разговаривать с самой собой, зная, что вы единое целое. Красная улыбнулась в ответ, в точности повторив угловатость щёк и движение губ. – Я знаю, ты – знание.

– Не совсем, – наклонила голову Красная, – Я – неотвратимость.

– Неотвратимости не существует. Может, только в нашей голове, но не здесь, – Вайесс обвела пальцем мир, до сих пор целиком не понимая, откуда взялась эта уверенность. – Тогда ты – ложь.

– Ты знаешь, что случится?

– Предполагаю.

– Я знаю, – самодовольно, с намёком на превосходство, совсем не так, как должна вести себя объективность. – Я всё-таки твоя судьба.

– Что ты хочешь рассказать? Я же вижу, что хочешь.

– Я – сила, я само по себе доказательство.

– Ты – несменяемость, я – оригинальность, что ты можешь предложить?

– Ответы на вопросы. Факты на предположения.

– Не всяким предположениям нужны факты.

– Мы совсем не разные люди, помнишь? – Красная улыбнулась, как в начале. Выражение дрогнуло, и Вайесс невольно повторила, даже не отдав себе в этом отчёта. – Так ты хочешь знать, кто на самом деле они такие – спрятанные в комнатах Храма и подземельях Стены оболочки?

– Хочу, – призналась Вайесс, и только теперь поняла, что всё это время ей не хватало искренности, не хватало понимания.

– Дети твоего Бога, ошибки вычислений. Искусственные.

– Дети… Бога?

– Он много раз пытался создать такую, как ты, но вместо этого только уничтожал таких, как я. Таких, как мы – все, но таких, как ты – единицы. Он всё это время искал твою волю к изменениям, стремление к независимости решений, поэтому ты – одна на множество.

– Он спас меня.

– Ради себя самого. Никакой он не Бог, а подделка. Если не хочешь быть орудием, просто отдайся мне. – Вайесс приложила руки к рукам Красной, лежащим на стекле, и на секунду показалось, что ладони соприкоснулись, но в следующий миг руки одёрнулись сами собой. Это чувство она испытывала много раз и слишком к нему привыкла.

– Ты – вода. Вода, которая убивает Пустошь.

– Послушай, он… – Красная поджала губы и перешла на шёпот, будто уговаривала. – Он убивал… Он убивал людей. Посмотри на них – ты считаешь, они этого заслужили? Считаешь, они хотели этого?

– Это была их судьба, и ты знаешь об этом лучше меня. А теперь уже ничего не поменять… – Красная насупилась и отвела взгляд. – Так зачем я Ему?

– Я не знаю.

– И ты называешься ложью? Ты не умеешь врать, – ухмыльнулась Вайесс, чувствуя, что инициатива меняется.

– Я не могу сказать.

– Или не хочешь? – Вайесс приставила пальцы к вискам и копнула поглубже, дальше в недра памяти, туда, где Красная спрятала ответы, туда, где всё лежало на поверхности – нетронутое и открытое. Рука потянулась за ними, хватая пальцами воздух, но что-то держало её, не давало смотреть. Вайесс вытянула пальцы ещё дальше, и в тот же момент её вытолкнуло обратно с такой силой, что из глаз пошла кровь, но она, смахнув её рукавом, приготовилась нырнуть обратно. То, что там лежало, нужно было знать, иначе всё внезапно становилось бессмысленным, безосновательным.

– Прекрати, ты нас погубишь, – сухо констатировала Красная, положив голову на кулак и наблюдая за её потугами. – Если так хочешь, сама спросишь, но, чтобы продолжать, тебе нужна я.

– Это из-за тех шестерых? – Вайесс нахмурила брови. – Чего тебе надо?

– Он всё чётко обозначил. В любом случае, выберешь ли ты уйти или остаться – оба пути обагрены кровью. Ты ведь сама всё видела, правда? – Вайесс сухо проговорила «да», воспроизводя в памяти чёткие изображения на картинках Бога – того, как она лишает их – одного за другим – жизни. – Почему не хочешь?

– Ты – искушение, – прошептала она так тихо, чтобы даже ей самой было непонятно, доказывая это самой себе, но Красная услышала и посмотрела с такой надменностью, на которую только была способна. Вайесс неосознанно ответила тем же. – Ты – иллюзия решения, хоть решения и не существует. И ты тешишь себя тем, что ты существуешь, хотя даже в этом не уверена до конца, потому что в этом не уверена и я.

– Я… – впервые в голосе Красной чувствовалось напряжения, но продолжать она не стала.

– Мне достаточно того, что эти люди живы, чтобы не лишать их всего, – тон Вайесс стал увереннее, и, казалось, она сама поверила в то, что говорила. – Мне достаточно того, что Он спас меня, чтобы отплатить. Мне достаточно того, что его называют Богом, и что для меня он – спасительная ниточка, чтобы идти за ним. Мне достаточно делать то, что я хочу, чтобы достигать того, чего хочу.

– У тебя нет вариантов, – пробормотала под нос Красная. – Не выбирай того, чего не существует.

– Я их создам. Я знаю, как, – стекло рухнуло, разлетевшись по белому осколками ночи, порезав руки обеих парой осколков. Из запястья Красной и кисти Вайесс потекла, бурля и пенясь, чернота, капая на пол и оставляя на нём замысловатый рисунок. – Не думай, что предсказать можно всё.

Их руки соприкоснулись и сжались – одновременно и с равной силой – и Красная снова стала кубом, вместилищем знаний, и теперь Вайесс знала, что нужно делать. Перед ней был список, поток событий, она уже видела, как он работает. Даже прикасаясь к нему впервые, казалось, будто она проворачивала подобное уже сотни раз, и пальцы сами находили нужные точки и оси вращения. Вайесс чувствовала, как из недр земли наблюдает Око, как кто-то ещё – невидимый, осторожный, но вездесущий – пристально вглядывается в движения её рук, но на это не было времени: слишком долго она была снаружи, и чем дольше она здесь, тем больше времени с непривычки уйдёт на восстановление. Она всё это видела, одновременно с движением каждого из соперников, с изумлённым – впервые – лицом Бога, с секундными промежутками между атаками и защитой, с каждой мелочью, с потоками ветра и скоростью вдохов. Глаза снова закровили, но нужно было смотреть, и она продолжать наблюдать бесконечность вариантов, выискивая тот самый, нужный, составляя из разрозненных звеньев крепкую цепь. Вселенная падала к ней в руки, и Вайесс держала так крепко, как только могла, потому что в этот раз от этого зависела не только она сама.

– Скажи, – обратилась она к Красной, когда наконец закончила, – Знаешь, кто мы такие, кто все эти люди из Храма? Как нас называют?

– Знаю, – куб заворочался, будто дрожа от неприятных воспоминаний, – Мы Вершитель Эпох.

***

– Снова солнце долго садится, – буркнул Гатча, доедая последний кусок и скобля вилкой по жестяному дну банки. Тушёнка была жирная и мягкая – самое то после жары – но он почти не чувствовал вкуса, в последние дни от усталости просто принимая еду как необходимость. – Не к добру это.

– Веришь в приметы? – парень напротив – судя по шрамам на лице, наверное, самый старший вынул сигарету изо рта, выдувая дым и облизывая подсохшие шелушившиеся губы. – Глупо… для людей твоей профессии.

– Почему это? – усмехнулся Гатча.

– Ну… как сказать, – почесал затылок тот, – Например, как думаешь, разве есть связь между скоростью оборота земли и твоим чёртовым настроением? Вот и я о том же.

– Ну, кто-то же это придумал, – попробовал ответить парень, хотя связи и сам не видел, – значит, может и есть.

– А как насчёт вас? – тот, что со шрамами, повернулся к четырём сидящим в углу – кто на корточках, кто просто на полу. Из одной из рук ловко вылетела карта. Кто-то крикнул «бита» и сгрёб всё в кучу.

– Хрен знает, – пробубнил под нос один – черноволосый – и бросил последнюю карту. Крестовый валет лёг точно посередине импровизированного стола, и победитель закинул за голову руки, показывая, насколько он круче остальных. – Вышел.

– Что? – повернул голову старший.

– Ты тупой что ли? – тот посмотрел на него с таким презрением, что у всех остальных вырвался смешок. – Я вышел. В «дурака» играем, видишь?

– Молодёжь…

– А ты – старик, получается? На пять лет всего старше… – усмехнулся сосед черноволосого, но сразу исправился. – А вообще, я думаю, правда, брехня это всё – приметы ваши. Думать своей головой надо. Нас так учили, и всё, и нечего рассуждать, о чём попало.

– Ты проигрывать будешь тоже своей головой? – уставился на него и на веер из десятка карт последний оставшийся соперник. – Если решил, давай сдавайся, пока ставки ещё маленькие.

– Ещё чего! – на стол полетели две восьмёрки, – Кстати, как там твоя девушка? Не расстались ещё?

– Вмастил, – восьмёрки скрылись под десятками, еле показываясь цифрами на краях, – С чего бы? Твою ж…

– Да вот поэтому, – прыснул Гатча, когда герой-любовник неохотно протянул очередную банку консервов победителю, наблюдая, как победоносно лежит на его тузе козырной король. – Уже столько ваших вещей тут оставил.

– Ты либо играть научись, либо хибарку свою продай, чтоб хоть ставить было что, – присоединился старший, – Еда уже вроде кончилась, а?

– Заткнись, – насупился тот. Остальные рассмеялись. Конечно, всё это было не всерьёз, просто шутка.

– Как насчёт той девчушки, Вайесс? – бросил Гатча, прерывая веселье. Для них это была запретная тема, и до него никто не осмеливался её поднимать. Его – Странника – просьбы не оспаривались, не подвергались сомнениям. Дело было не в том, что они её жалели: они делали подобное уже множество раз и успели привыкнуть, но такое было впервые.

– Ты тоже, – они все чувствовали одно и то же каждый раз, когда копье в очередной раз ранило хрупкое тело, – Боишься её, верно? Эй, реально боишься?

– Ладно, достаточно, нам пора уже, – вмешался старший, и вышел первый, сильно откинув в сторону кусок тряпки вместо двери. – Надо работать.

Солнце садилось действительно долго, и они зашли на арену вшестером, как обычно, когда уже почти стемнело, пока над переплетениями камня включали голубую проводку. Девчонка ждала их там же, невредимая, прислонившись головой к груди и спиной – к основанию клетки. Губы её слабо шевелились, будто сами разговаривали с кем-то, но слов было не разобрать. Всем шестерым дали в руки оружие, и они, шаркая, поднялись на Арену, захлопнув за собой массивную решётчатую дверь. Вайесс поднялась, сначала пошатываясь, но потом с каждым шагом вперёд движения становились увереннее и крепче. Гатча сглотнул и покрепче перехватил рукоять – в этот раз что-то было не так: аура её – если ощущения от человека можно так назвать – была настолько странной и нестабильной, что по коже пробежали мурашки. Ни таланта, ни особого восприятия, чтобы почувствовать это, не было нужно: страх уже витал в воздухе, разносясь горьким запахом и сладким вкусом поцарапанных от напряжения губ.

– Начнём? – вздохнул он, обращаясь не то к самому себе, не то ко всем сразу, и уже сам от себя добавил: – Ты готова?

Девушка не ответила, но голову подняла. Твёрдый, упрямый взгляд, поднятый подбородок, приоткрытый в серьёзной прямой улыбке рот: нет, это был не тот человек, что вчера, не тот, что пришёл сюда, в эту обитель. Гатча невольно подумал о том, насколько же много она перенесла, насколько сильную боль они ей причинили.

– Не стоит меня жалеть, – Гатча увидел, как широко раскрылись глаза наблюдающего за всем Бога, как мимолётное движение Его пальцев выдало нервозность и шок. Сердце забилось быстрее, голова заработала в бешеном темпе – он не мог принять то, что не могло случиться, – Наоборот, я благодарна.

«Она читает мысли?!»

– Ничего такого, о чём ты сейчас подумал. У тебя на лице всё написано чётче, чем на бумаге. Ты спрашивал, готова ли я? Спасибо, что спросил, и да, я готова, – Вайесс поправила чёлку, откинув волосы в сторону. – Нападай.

На любого из них это подействовало бы как красная тряпка, но не на него. Гатча поудобнее перехватил нож – теперь не метательный – и стал наступать, медленно и аккуратно. Вайесс улыбалась, смотря, как выстраиваются пред глазами кадры, расплываясь и превращаясь в мгновения, и как одной только мыслью они смещаются и расползаются по прямой, открывая то, что произойдёт. Она действует первой, делая шаг вперёд, и кадры меняются, расплываясь и снова становясь чётче, но ничего не меняет того, что она их видит, и, самое главное, использует. В голове настойчиво звучит мысль «не убивать», и Вайесс останавливается, вспоминая идеальный порядок действий и наблюдая, как искажаются от страха лица её врагов.

– Недавно я поняла одну вещь, – она вводит их в замешательство, дезориентирует максимально, насколько возможно это сделать словами, заставляет думать и отвлекаться, – Судьба – это действия, просто набор действий, который точно произойдёт, и даже если попытаешься изменить – произойдёт всё равно. Замкнутый круг, правда?

Вайесс увидела, как остекленели на мгновение глаза Гатчи, и бросилась вперёд, удивляясь, откуда в её теле столько неиспользованной энергии. В её движениях не было ничего нереального, но они были точны, словно вымерены по письменному сценарию, и, казалось, сценарий этот она редактировала по ходу. Она поднырнула под боковой удар в голову, выстрелив пружиной из низкого приседа и пробив костяшками точно под рёбра, так что второй нож Гатча использовать даже не успел, согнувшись от боли и упав на пол. Вайесс отпрыгнула в сторону, и точно вовремя – на её месте, в нескольких сантиметрах со свистом пролетело копьё, брошенное самым дальним, и она ушла в сторону ещё раз, увернувшись от сильного выпада другого. Она не смотрела по сторонам, только вперёд, и отчего-то совсем не боялась: может, от того, что теперь знала всё наперёд, даже то, что бояться было нечего, а может, от выработавшейся привычки к боли. Слабость ушла далеко на задний план, оставив только рефлексы и интуицию, только сырое, девственное ощущение себя, и Вайесс казалось, что больше ничего и не нужно. Красная вела себя неожиданно тихо, не протестуя и не мешаясь, возможно, из-за возвращения в форму куба, или просто поддерживала её выбор. Сейчас ей казалось, что только у неё есть выбор, у неё одной, а все остальные ему следуют, воплощают в жизнь, создавая нечто из ничего.

Кривой меч описал дугу рядом с её левым плечом, и Вайесс несильно, но точно оттолкнула нападавшего в сторону, отчего он потерял равновесие и пролетел вперёд, гулко ударившись в стену. Атаки раз за разом не достигали её, всё время только рассекая воздух вместо плоти и скрипя металлом по камню решётки. Вайесс почуяла усилившееся напряжение, смешанное с запахом пота и замедленностью движений, и напала сама, в один момент точным ударом с ноги в корпус откинув на метр парня со шрамами на лице. Может, всё-таки дело было в ней, но Вайесс показалось, что обращаются с оружием они очень неумело – возможно, сказывалась его примитивность и привычка держать в руках огнестрельное, а не холодное. Даже когда несколько нападали вместе, у неё всегда был путь отхода, которого, наверное, в перестрелке могло и не быть. Тогда, что если она попадёт в безвыходную ситуацию даже с этой новой силой? Бывают ли ситуации вообще безвыходными?.. Резаная рана на ноге вывела её из раздумий. Картинка перед глазами на мгновение поплыла, и Вайесс отвлеклась, пропустив удар, но, как только сосредоточенность вернулась, она ловко отпрыгнула в сторону, перегруппировавшись и заново рассмотрев изменившиеся варианты. Ошибаться было никак нельзя, сейчас на кону стояла её победа и даже Его признание.

Вайесс налегла на оказавшуюся рядом во время удара руку и сильно ударила по запястью, так, чтобы ослабить хват. Кисть дёрнулась, и на секунду отпустила, в тот самый момент, как Вайесс потянула копьё и выдернула его в сторону большого пальца оставшейся руки, так, чтобы возможности удержать оружие у соперника не осталось совсем. Следующий удар древком в голову отправил его в нокаут, и она, получше перехватившись, парировала несколько атак справа, прокрутив и отведя от тела опасное остриё, раз за разом норовившее пробить ей бок. Неприятно заныла нога, но она вытерпела – это было необходимым условием. Кровь хлестала нещадно, и Вайесс подумала о том, что срочная перевязка после битвы совсем бы не помешала. Отбив ещё одну атаку, она перешла в наступление, и двумя точными ударами резанула по незащищённым местам, но осторожно, только чтобы обездвижить. Ненужное копьё со стуком отлетело на землю, как брошенная игрушка, и остановилось, застряв в небольшом проёме и жалобно звякнув.

– Ты последний, да? – по-доброму улыбнулась Вайесс, смотря, как поднимается и собирает упавшее оружие Гатча, – Мне, знаешь, очень нравится эта наша черта – способность к импровизации. И когда вдруг доходишь своей головой до того, что, на самом деле, импровизации не существует, разочаровываешься, что ли. Хотя мне всё ещё это нравится – я имею в виду адаптацию, быстрое принятие решений, одним словом – удачу, да?

Гатча не слушал. Где-то в его душе засело пьяное недовольство, злость, пораженческая обида, и вдруг где-то услышанная мысль «не сдаваться до конца» сделала его последним защитником чести отряда, командиром, не покинувшим тонущий корабль. Он не думая ринулся вперёд, положившись только на инстинкты и удачу, только на то, что будущее изменит своё течение ради одной только его незрелой воли. Тени в его сердце наговаривали, фыркая и шипя, что-то страшное и непривычное, и он повторял их слова действиями, продолжая резать лезвиями воздух. Картинки в её голове теснились, накладывались и смешивались друг с другом, но несильно, некритично, и она продолжала защищаться, каждый раз отчётливо уводя от себя смертельную опасность мягкими до грациозности движениями тела. Бог Пустоши хмурился, но не вмешивался, наблюдая, как бесится в немом исступлении отступник и как преуспевает его ученица.

– Фатум… – Гатча оглянулся на Него – безумно и зло, в слепой усмешке над тем, кто ниже, раскрыв круглые, бешеные глаза в беспринципно предложенной слабому помощи. Бог хмыкнул, но взгляд не отвёл до тех пор, пока апперкот его ученицы не выкинул парня из сознания. Вайесс тоже обернулась и посмотрела – с непониманием, но в то же время – с благодарностью и смирением. – Ты видела его?

– Кого?

– Значит, нет… – Бог задумался, подперев рукой подбородок и наблюдая за Вайесс, будто пытаясь в выражении её лица отыскать что-то потерянное. – Ничего, ещё увидишь.

***

Вайесс решила больше об этом ничего не узнавать: всё равно на каждый вопрос Он отвечал либо молчанием, либо просто повторял одно и то же, мол, всему своё время. В конце концов ей это просто надоело, и она сдалась. Где-то внутри каждый шаг отдавался гордостью за то, что и Гатча, и остальные остались живы и всё ещё там, позади, и она ни для кого не стала врагов или объектом ненависти. Кажется, такая простая вещь – понимать, что никто в этих местах не желает тебе зла – но она приносит такое облегчение, и от этой душевной наполненности идти становится проще. Теперь она выглядела совсем по-другому: впалые щёки приобрели нормальную округлость, больше не выпирали рёбра и не ныли суставы – и это всё всего за пару недель нормальной пищи, отдыха и лечения. Она снова шла по пустыне, но природа больше не была врагом – она просто была, и Вайесс наслаждалась тем, как свободно и сильно ступают ноги по чёрному песку, как колышется от ветра на распрямленных плечах подшитая накидка, и как пахнет жарой днём и сладковатой прохладой после сумерек. В это время, когда тени барханов становились длинными, а на горизонте начинали маячить голубые огни поселений, Бог тренировал её, начиная с физических нагрузок, заканчивая боевыми навыками и испытаниями болью.

– Ты должна быть едина с собственным страданием и со страданием этого мира. Твоё с ним единство – источник твоей силы. Боль мира огромна, люди кромсали его тысячи лет, и принимать их грехи только тебе одной, – объяснял Он каждый раз после сражений или длительных пыток. Вайесс знала, что только по одному Ему ведомой, наверняка важной причине Бог не говорит ей всего, и поэтому только верила в то, что сейчас для неё достаточно и этого. – Я забрал тебя из-за врождённой способности видеть путь. Таких много, но ты – первая, кто смог её сам в себе развить. Остальные погибали из-за диссонанса после моего вмешательства – меньшая боль ради предотвращения большей…

Вайесс знала об этом, нет, скорее догадывалась. Красная была права – Бог действительно проводил эксперименты, но она всё ещё не узнала причину, поэтому тоже оставалась правой: её отношение к нему не изменилось ни на йоту. Они шли в Столицу – единственный оставшийся город за пределами Арденны, не поглощённый песком. Ещё Гатча рассказывал ей о том, что там живёт большинство населения, и оттуда же идут все кабели электропитания – источник жизни для небольших деревень, кормящихся только за счёт поставок, охоты и собирательства в лесах, если они есть. Если Арденнцы заходят слишком далеко, угрожая безопасности, в дело включаются регулярные отряды по обороне, постоянно находящиеся на границах и горячих точках, но в большинстве своём в бои вступают только отдельные группы мародёров, кормящиеся за счёт солдатских пайков и носящие их же одежду.

Сражения стали частью её ежедневной рутины. Она ещё ни разу за много дней не победила Его в бою, несмотря на то, что Он не использовал ни усиления, ни какие-то особые техники и приёмы. Он просто сражался, жестоко и без колебаний совершая каждое движение, уверенный в своих силах и слабостях противника. Бог читал её движения опытом и решительностью, даже не прилагая особых усилий, в то время как сама Вайесс даже пыталась заглянуть в белый мир, но после того, как не увидела в Его судьбе ничего, кроме пустоты, бросила эту затею.

– Поэтому ты и тренируешься со мной, а не с кем-нибудь ещё, – говорил он. – Само по себе твоё умение – это вмешательство, но не стоит вмешиваться в чужие судьбы преднамеренно. Если видишь, что поток меняется – сразу прекращай и оставляй всё как есть, чего бы это ни стоило, – по взгляду было видно, что это важно, но Вайесс просто запомнила, пока не понимая до конца, что именно это означает. – Со мной такое не получится, поэтому я хочу научить тебя полагаться только на собственный ум и рефлексы – пригодится.

Пустошь исчезла так резко, что Вайесс даже сначала не поняла, что именно случилось. Просто песок вдруг кончился, уступая далеко внизу, метрах в двадцати под ногами место голой высушенной земле, покрытой редкими кочками и трещинами, будто от этого места его отделял невидимый барьер. По земле вились десятки проводов, закрытых в трубы – больших и маленьких, тянущихся в разные стороны и знакомо трещавшие напряжением. Посмотреть снизу – и стена казалась похожей на огромное цунами, остановившее свой разрушительный поток. Кое-где, местами песок сыпался вниз, и Вайесс чувствовала, насколько сильное напряжение царит в атмосфере, и насколько отчаянно как бы скованная Пустошь пытается пробиться вперёд. Кажется – всего одна трещина, раскол, и тонны песка хлынут внутрь и заполнят всё океаном черноты.